РМ 1882 (ДО)

Государство и самоуправленіе.

(Историко-юридическіе очерки.)

«Ich werde glauben, nichtumsonst gelebt zu haben, wenn mir gelingt, auch nur Einen oder Zwei tür Ereicheit und Recht zu erwärmen, oder in der von selbst dahin genommenen Richtung zu bekräftigen». | Rotteck.

Въ тяжелое время, нами переживаемое, съ особенною ясностію выступаютъ экономическіе вопросы, требуя неотложнаго рѣшенія. Очевидность народной нужды возбуждаетъ долго дремавшее чувство справедливости и подсказываетъ требованіе коренныхъ преобразованій въ строѣ народнаго хозяйства. Въ ширь и въ глубь развивающееся изученіе народнаго быта проясняетъ общественное самосознаніе, а земское начальное училище будитъ это самосознаніе въ русскомъ крестьянствѣ. Но много времени пропало даромъ, и весьма понятная тревога за ближайшее будущее охватываетъ образованнаго человѣка.

Вторая половина нашего вѣка отличается, какъ извѣстно, весьма положительнымъ направленіемъ во всѣхъ отношеніяхъ. Въ области общественныхъ наукъ историко-сравнительный и статистическій пріемы изученія почти изгнали, теоретическую работу мысли, и факты начали побѣждать ученаго, который не въ состояніи овладѣть ими, охватить ихъ идеею и идти дальше, при свѣтѣ этой идеи. На отвлеченную мысль наброшена сильная тѣнь и въ глазахъ многихъ она является синонимомъ произвольныхъ выводовъ или пустой игрою ума. Мнѣ приходилось уже высказывать въ печати, что такое направленіе отличается вредною односторонностью. «Наука не должна быть глуха къ запросамъ жизни. Многоразличные идеалы общежитія, горячо защищаемые и оспариваемые принципы политическаго устройства, — говорилъ я въ одной изъ своихъ статей, — должны быть подвергнуты оцѣнкѣ, свѣрены съ исторіей», потому что «только историческое было бы слѣпо, а только идеальное — пусто».

Если читатель раздѣляетъ эту основную мысль очерковъ, то онъ согласится съ необходимостью ознакомиться со взглядами нѣкоторыхъ писателей по государственнымъ наукамъ, которые причислены были къ совершенно безполезнымъ метафизикамъ.

Вопросъ о формахъ государственнаго устройства давно уже привлекалъ къ себѣ вниманіе мыслителей. Они старались классифицировать эти формы, взвѣсить ихъ относительное значеніе и объяснить причины возникновенія, развитія и упадка этихъ формъ. Не рѣдко подымался вопросъ о томъ, что важнѣе — учрежденіе или идеи, и споры подобнаго рода далеко не кончены въ настоящее время. Намъ думается, что именно теперь, когда накопился громадный фактическій матеріалъ, новый пересмотръ стараго вопроса былъ бы особенно полезенъ. Задача этихъ очерковъ заключается въ томъ, чтобы привести нѣсколько доказательствъ необходимости этого пересмотра, вызвать изъ несправедливаго забвенія идеи, недостатокъ которыхъ чувствуется въ современномъ обществѣ.

I.

XIX вѣкъ начался рѣзкою реакціей противъ того, что властно проповѣдывалось въ предшествовавшемъ столѣтіи. «Философскія и политическія теоріи вольнодумцевъ, на которыя еще такъ недавно раздавались дружные отклики во всѣхъ углахъ образованнаго общества, находятся подъ опалой, признаются зловредными и разрушительными». Ужасы французской революціи вызвали стремленіе отступить назадъ, въ глубь среднихъ вѣковъ, поставить прочную преграду бурному историческому теченію. На борьбу выступила, между прочимъ, богословская или противореволюціонная школа. Писатели этой школы «поставили себѣ задачею бороться съ революціею во имя нравственныхъ основъ жизни. Правамъ народа они противополагаютъ права законныхъ князей, созданіямъ человѣческаго произвола — нравственный порядокъ, установленный Богомъ на землѣ. Поэтому они ищутъ въ религіи главной опоры для своего ученія. Это направленіе сдѣлалось владычествующимъ во времена реакціи, послѣдовавшей въ европейскомъ мірѣ, за Вѣнскимъ конгрессомъ, — реакціи, центромъ которой была Австрія».

«Правительства! — восклицаетъ одинъ изъ главныхъ представителей реакціонной мысли во Франціи, Бональдъ. — Если вы хотите укрѣпить людей, стѣсняйте сердца ихъ, дѣйствуйте наперекоръ ихъ влеченіямъ. Потокъ, не запруженный плотиною, теряется въ пескахъ; такъ и человѣкъ силенъ лишь тогда, когда его сдерживаютъ…» Бональдъ звалъ Францію назадъ, домой, въ средневѣковое государство. Науки въ то блаженное время распредѣлялись по сословіямъ: «богословіемъ занималось духовенство; добрыя политическія традиціи вѣдали бароны, даже если они и не умѣли читать». Послѣдовательный мыслитель справедливо находилъ, что въ излюбленномъ имъ государствѣ должно заниматься всего болѣе скотоводствомъ и охотою. Источникомъ всѣхъ бѣдствій современнаго ему общества Бональдъ признавалъ либерализмъ.

Съ французскимъ писателемъ во многомъ сходится знаменитый Галлеръ, авторъ «Возстановленія политической науки» (1816—1834 г.). Въ глазахъ Галлера, Руссо — невѣжественный софистъ, Монтескьё — ни въ какомъ случаѣ не заслуживаетъ почетной извѣстности, имъ пріобрѣтенной. Къ Канту реакціонный мыслитель чувствуетъ безграничное отвращеніе. Передъ французскою революціей, по мнѣнію Галлера, былъ глубокій и продолжительный миръ, такое наслажденіе частною свободой, о какомъ теперь и понятія не имѣютъ. На всеобщее благополучіе того счастливаго времени мы смотримъ съ тоскою и слезами. Такъ-называемое естественное состояніе никогда не прекращалось, необходимо и повсюду вызывая господство и зависимость, свободу и служебность (Dienstbarkeit). Государство отличается отъ семьи и другихъ частныхъ союзовъ только независимостью властвующаго лица, высшимъ его могуществомъ, вслѣдствіе чего государство и не можетъ имѣть какой-либо самостоятельной цѣли, а представляетъ лишь аггрегатъ частныхъ союзовъ. Какъ никто не имѣетъ права отнять власть у хозяина дома или земли надъ этимъ домомъ или землею, такъ никто не въ правѣ лишить государя правленія. Не народъ создаетъ государей, а государи народъ. Если династія вымираетъ, если государь даритъ кому-либо свои права, — государство перестаетъ существовать.

Естественно, что въ галлеровскомъ государствѣ, въ которомъ на одной сторонѣ сила власти, не можетъ существовать на другой сторонѣ, у подданныхъ, силы мнѣнія: Галлеръ — послѣдовательный мыслитель. Свобода печати является для него поэтому привилегированнымъ распространеніемъ лжи и клеветы, хуже чѣмъ свобода драки и поджога.

Но печальная эпоха реакціи не убила здравой политической мысли. Сквозь всѣ препятствія эта мысль, стѣсняемая и преслѣдуемая, прокладывала себѣ дорогу. Одинъ за другимъ выступали даровитые и самоотверженные писатели, которые возставали въ защиту свободы человѣческой личности и выставляли иныя требованія отъ государства, иначе опредѣляли его назначеніе, чѣмъ писатели-реакціонеры. Не будетъ лишнимъ привести нѣкоторыя изъ мыслей, возбуждавшихъ въ первой половинѣ нашего столѣтія и горячее сочувствіе, и ожесточенныя нападенія.

Во Франціи Клермонъ-Тоннеръ и Бенжаменъ Констанъ съ необыкновеннымъ талантомъ защищали ученіе о раздѣленіи властей. Клермонъ-Тоннеръ первый высказался за необходимость строго различать королевскую власть отъ исполнительной. Бенжаменъ Констанъ подробно развиваетъ эту мысль. Король, — говоритъ онъ, — есть власть нейтральная, посредствующая между дѣятельными властями. Онъ, въ нѣкоторомъ смыслѣ, является судьею другихъ властей. Только строгое разграниченіе законодательной, судебной, исполнительной и королевской властей можетъ въ достаточной степени обезпечить личныя права, въ числѣ которыхъ находятся религіозная свобода, свобода печати и живаго слова. Шатобріанъ (въ XII главѣ своей «Монархіи по хартіи») преувеличиваетъ мысль Констана, требуя, чтобы король былъ только зрителемъ ошибокъ министра, который затѣмъ падаетъ вслѣдствіе враждебныхъ ему постановленій палаты. Ученіе о безграничномъ повиновеніи власти находитъ въ Бенжаменѣ Констанѣ рѣшительнаго противника: «La doctrine d’obéissance illimitée à la loi a fait sous la tyrannie, et dans les orages des révolutions, plus de maux, peut-être, que tontes les autres erreurs qui ont égaré les hommes».

Съ увлеченіемъ принялись за разработку политическихъ вопросовъ и нѣмецкіе ученые. Роттекъ пишетъ, что его время есть эпоха конституцій: ихъ или горячо призываютъ, или рѣшительно отвергаютъ. Князья должны понять, что выше и благороднѣе управлять свободными людьми, чѣмъ господствовать надъ рабами. Положительное право, — говоритъ знаменитый германскій ученый, — свято лишь настолько, насколько оно совпадаетъ съ естественнымъ, которое заключаетъ въ себѣ признаніе неприкосновенности человѣческой личности, свободы его совѣсти и слова.

Книга Роттека была запрещена въ нѣкоторыхъ германскихъ государствахъ, а мысли, имъ высказанныя, получали все большее и большее распространеніе. Принимая въ разсчетъ, что насъ отдѣляетъ отъ эпохи самой мрачной и жестокой реакціи нѣсколько десятковъ лѣтъ, — жизнь человѣка и моментъ въ жизни народа, — нельзя не согласиться со взглядомъ русскаго ученаго: «Въ литературѣ и даже въ нашей періодической печати часто высказывается мнѣніе, что представительныя учрежденія уже устарѣли, на практикѣ оказались негодными. Въ этихъ возгласахъ нельзя не видѣть большой незрѣлости политической мысли. Представительныя учрежденія не устарѣли уже потому, что почти нигдѣ еще не успѣли на континентѣ Европы пустить глубокіе корни и достигнуть полнаго, всесторонняго развитія. То происки правителей въ духѣ прежняго абсолютизма, то насилія революціонеровъ, не признающихъ ничего священнаго, расшатываютъ ихъ и обращаютъ въ мертвыя формы. Но на основаніи исторіи мы повторяемъ, что правовое государство для своего воплощенія нуждается въ представительныхъ учрежденіяхъ, которыя, однако, въ свою очередь требуютъ многихъ усовершенствованій и дополненій».

Мнѣніе Попа:

«For forms of government let fools contest,

Whate’er is best administred, is the best 1)». —

1) Надо оставить пустой споръ о формахъ управленія: гдѣ лучше управленіе, тамъ и лучшая форма.

уже давно вызываетъ рѣшительныя теоретическія опроверженія, опровергаясь въ то же время государственною жизнью и самой Великобританіи, и другихъ странъ. Шлицъ указывалъ, что, по свидѣтельству исторіи, нигдѣ такъ легко не присвоиваетъ себѣ обширной власти то духовенство, то совѣтники, то личная стража (Leibwache) государя, какъ въ неограниченной монархіи, въ которой правитель въ дѣйствительности стѣсненъ болѣе, чѣмъ въ представительной монархіи. Попытки доказать несогласимость послѣдней формы правленія съ духомъ христіанской церкви встрѣчали опроверженіе со стороны самыхъ умѣренныхъ мыслителей, преданность которыхъ христіанской религіи стоитъ внѣ всякаго сомнѣнія. Если Фридрихъ Шлегель провозглашалъ представительство анти-христіанскимъ началомъ, то Шатобріанъ считаетъ эту форму правленія однимъ изъ прекраснѣйшихъ плодовъ именно христіанскаго ученія. Мысль о томъ, что самые лучшіе законы безсильны при дурномъ государственномъ устройствѣ, уже давно отстаивается многими выдающимися нѣмецкими писателями. Мы не будемъ, конечно, приводить безчисленныхъ выдержекъ изъ сочиненій по государственному праву, которыми такъ богата западно-европейская литература, въ подтвержденіе нашей мысли: ея доказательствъ мы будемъ искать въ исторической жизни народовъ. Но и приведенныхъ указаній достаточно, но нашему мнѣнію, чтобъ убѣдиться въ плодотворномъ вліяніи, какое могла оказать (и дѣйствительно оказала) теоретическая мысль на развитіе государственнаго строя. Эта мысль многаго требовала отъ государства. Еще Фихте выставлялъ основнымъ положеніемъ разумнаго государственнаго устройства возможность для каждаго жить своимъ трудомъ. Позднѣйшими мыслителями цѣли государственной формы общежитія опредѣлялись весьма различно. Для однихъ государство являлось принудительнымъ учрежденіемъ, чтобъ осуществлять безопасность и право. Для другихъ основною задачей государства представлялось достиженіе благосостоянія. Третьи видѣли цѣль государства въ осуществленіи нравственнаго закона, и т. д. Великіе мыслители новаго времени развивали взгляды Платона или Аристотеля, бросали новый свѣтъ на задачи, которыя должны быть возложены на правительственную власть, и Изыскивали средства, которыя всего скорѣе поведутъ къ достиженію этихъ задачъ. Но въ исторіи новѣйшей политической мысли наше вниманіе должно быть сосредоточено на немногихъ вопросахъ и на взглядахъ немногихъ писателей, которые подвергали изученію формы, государственнаго устройства.

II.

Аристотелевская классификація государственныхъ формъ подвергалась въ девятнадцатомъ вѣкѣ болѣе или менѣе значительной переработкѣ. Этого важнаго вопроса въ нашихъ очеркахъ мы Можемъ коснуться только мимоходомъ. Въ числѣ попытокъ представить новую классификацію государствъ отмѣтимъ принадлежащую Беру. Этотъ ученый дѣлитъ формы государственнаго устройства на монархическую и дуархическую, смотря по тому, отдѣлена ли законодательная власть отъ исполнительной или нѣтъ, причемъ не важно, будетъ ли субъектомъ ея физическое или юридическое лицо. Другія классификаціи государственныхъ формъ общеизвѣстны.

Для насъ весьма важно, какъ объяснялось происхожденіе этихъ формъ, считались ли онѣ неизмѣнными типами, не подмѣчали ли ученые послѣдовательнаго развитія въ государственныхъ учрежденіяхъ.

И въ этомъ отношеніи, какъ во многихъ другихъ, мнѣнія писателей по государственному праву представляютъ большія различія. Мы приведемъ опять нѣсколько выдержекъ изъ сочиненій нѣкоторыхъ второстепенныхъ ученыхъ, такъ какъ свѣдѣнія о взглядахъ величайшихъ представителей политической мысли достаточно распространены въ русскомъ образованномъ обществѣ.

Маурснбрехеръ утверждаетъ, что нельзя говорить о лучшей конституціи ни въ идеѣ, ни въ дѣйствительности: всѣ формы правленія имѣютъ свои недостатки. Фридрихъ Шмиттенеръ считаетъ доказаннымъ, что формы государственной жизни соотвѣтствуютъ различнымъ ступенямъ историческаго развитія. Эти же ступени развитія проходитъ, конечно, и государственная идея, воплощаясь въ послѣдовательномъ рядѣ учрежденій. Потребовалась, — говоритъ Шмиттенеръ, — долгая научная работа, чтобъ убѣдиться, наконецъ, въ той простой истинѣ, что историческій процессъ развитія государства заключается во взаимодѣйствіи людей и учрежденій, что въ этомъ историческомъ процессѣ содержаніе и форма обусловливаютъ другъ друга.

Но противъ мысли о послѣдовательности развитія формъ государственнаго устройства рѣшительно возстаютъ многіе писатели. Съ книгой одного изъ этихъ писателей, о которомъ, насколько намъ извѣстно, нѣтъ никакихъ свѣдѣній въ русской литературѣ, мы и познакомимъ читателей. Она называется: «О формахъ правленія и законахъ, которые ими управляютъ», и написана И. Пасси.

Пасси говоритъ во введеніи къ своей книгѣ, что она заключаетъ въ себѣ изученіе причинъ разнообразія формъ государственнаго устройства. Это разнообразіе — явленіе не новое и существуетъ съ самаго начала государственной жизни народовъ. Явленіе такой очевидности и важности не могло, конечно, не обратить на себя вниманія мыслителей, и тѣмъ не менѣе до настоящаго времени многіе основные вопросы остаются не разрѣшенными. Причину относительной безплодности научной мысли Пасси видитъ въ недостаточномъ изученіи фактовъ. Эти факты — произведеніе сложной игры стремленій, нуждъ, страстей, въ которыхъ раскрывается природа человѣка — могутъ доставить всѣ необходимыя данныя для опредѣленнаго рѣшенія вопроса.

Эти факты прежде всего указываютъ на то, что разнообразныя формы государственнаго устройства существуютъ постоянно. Цивилизація, — говоритъ французскій ученый, — не стерла и не уменьшила различій въ способѣ устройства государствъ; она не повліяла сколько-нибудь замѣтнымъ образомъ на формы государственной жизни. Но этому безотрадному взгляду, который высказываетъ Пасси въ началѣ своего сочиненія, можно противопоставить его же мнѣніе, высказанное въ концѣ изслѣдованія. Очевидно, — говоритъ французскій ученый въ послѣдней главѣ книги, — что современная цивилизація въ самомъ развитіи своемъ пріобрѣтаетъ двигателей, которые вліяютъ на прежнія силы, на прежнія условія. Но если различіе въ формахъ правленія и ослабѣло уже теперь, если оно и еще болѣе ослабѣетъ въ будущемъ, — замѣчаетъ Пасси, — то ничто не даетъ намъ права заключать объ исчезновеніи всякихъ различій въ государственныхъ формахъ. На это можно возразить, что о полномъ будущемъ сходствѣ государственнаго устройства во всѣхъ странахъ и у всѣхъ народовъ и не говоритъ никто изъ защитниковъ того взгляда, по которому государственныя формы подвергаются историческому развитію, соотвѣтствуя ступенямъ просвѣщенія и всѣмъ условіямъ народной жизни.

Во всякомъ обществѣ, — продолжаетъ Пасси, — та часть верховной власти, которою общество не можетъ пользоваться непосредственно, сосредоточивается въ рукахъ правительства. Высшая власть (суверенитетъ) однако до такой степени присуща обществу, такъ неразрывно съ нимъ связана, что никогда и нигдѣ, какова бы ни была форма правленія у даннаго народа, правительство не могло вполнѣ безраздѣльно присвоить себѣ эту власть. Во всѣхъ странахъ чувства, интересы, мнѣнія, желанія и вѣрованія управляемыхъ вліяютъ на управляющихъ, не только сдерживая правительство въ однихъ случаяхъ, но и направляя его дѣятельность въ другихъ случаяхъ. Такимъ образомъ, по мнѣнію Пасси, правительство всегда соотвѣтствуетъ обществу, удовлетворяетъ, въ главномъ, общественнымъ потребностямъ и въ свою очередь вліяетъ на общество. Но эта мысль о гармоніи между управляющими и управляемыми немедленно же подвергается у Пасси многознаменательной оговоркѣ: отношенія взаимной зависимости могутъ существовать между правительствомъ и всѣмъ народомъ, равнымъ образомъ и между правительствомъ и только частью народа, господствующими классами. Ту же мысль высказываетъ и Гербертъ Спенсеръ, замѣчая, что въ сложныхъ случаяхъ сила правящей агентуры (правительства) возникаетъ подъ вліяніемъ дѣйствія чувствъ той части общества, которая имѣетъ возможность проявлять свои чувства. Слѣдовательно, при разныхъ историческихъ условіяхъ отношенія между народомъ и правительствомъ бываютъ различны, и въ этомъ Пасси видитъ основной признакъ различія формъ государственнаго устройства. Дѣйствительная власть (осуществляемый суверенитетъ) можетъ или почти вся принадлежать правительству, или почти вся принадлежать самому обществу. Въ этихъ предѣлахъ колеблются политическія формы отъ полной, непосредственно самоуправляющейся демократіи до неограниченной монархіи и до деспотіи. Замѣтимъ, впрочемъ, что деспотію нельзя назвать государствомъ: по справедливому выраженію Роттека, тамъ, гдѣ личность гражданина не имѣетъ никакихъ правъ, тамъ нѣтъ и государства. Но всемогущество короны, о которомъ нерѣдко идутъ споры, въ сущности только лживое предположеніе, обманчивая фикція. Исторія, — говоритъ Пасси, — представляетъ полное доказательство того, что авторитетъ государственной власти подвергался наиболѣе тяжкимъ испытаніямъ и опасностямъ именно тогда, когда онъ сосредоточивался исключительно въ однѣхъ рукахъ. «Quelles que soient les injonctions de la loi, les maximes préconisées et admises, il reste toujours une sphère où se réfugie la souveraineté nationale, et d’où elle sort, altérée de vengeance, toutes les fois qu’elle y est attacquée»

Но какія же причины вызываютъ то или иное распредѣленіе верховной власти? Другими словами, какія причины обусловливаютъ различіе формъ государственнаго устройства? — Пасси даетъ на это слѣдующіе отвѣты:

Задача правительства повсюду одна и та же. Поддержать единеніе и миръ внутри государства, оградить его отъ нападеній извнѣ — вотъ требованіе, которое предъявляется къ правительству. Это требованіе — всѣхъ обществъ и различается оно въ разныхъ странахъ только количественно. Если данное государство заключаетъ въ себѣ нѣсколько племенъ, между которыми существуетъ рознь, если въ этомъ государствѣ существуютъ другія причины, вслѣдствіе которыхъ взаимныя отношенія или одного класса къ другому, или одной провинціи къ остальнымъ отличаются большою враждебностью, то поддержаніе порядка внутри и защита отъ внѣшнихъ нападеній становятся особенно затруднительными. Потребность въ сохраненіи цѣлаго и въ безопасности личности занимаетъ въ подобныхъ случаяхъ первое мѣсто, и вслѣдствіе этого правительственная власть можетъ увеличиваться до неограниченной монархіи, а политическая свобода упадать до нуля. Но, — замѣчаетъ Пасси, — мало обществъ, на столько плохо составленныхъ, чтобъ они не могли принимать хоть нѣкоторое участіе въ законодательной власти. Само собою разумѣется, что обширныя государства, составленныя путемъ захватовъ и завоеваній, наименѣе способны къ политической свободѣ. По этому поводу опять не безполезно сопоставить съ мнѣніемъ и выводами французскаго ученаго соображенія, которыя высказываетъ Гербертъ Спенсеръ. «Такъ какъ охраненіе общества предшествовало охраненію индивидуума, будучи условіемъ этого послѣдняго, то мы, — говоритъ Спенсеръ, — должны при изученіи общественныхъ явленій понимать добро и зло скорѣе въ первобытномъ смыслѣ, чѣмъ въ позднѣйшемъ, — слѣдовательно, разсматривать какъ относительно хорошее все то, что помогло переживанію (survival) общества, какъ бы ни были при этомъ велики страданія, выпавшія на долю индивидуума». Поэтому-то первыя ступени развитія цивилизаціи обусловливаютъ относительную безчеловѣчность. Англійскій мыслитель указываетъ на то, что съ образованіемъ большихъ націй, занявшихъ обширныя территоріи, прекратились войны внутри этихъ территорій и, вообще, «выгоды, пріобрѣтенныя въ теченіе приготовительнаго періода, останутся въ вѣчное наслѣдство, страданія же, какъ общественныя, такъ и личныя, произведенныя этимъ періодомъ, уменьшатся и постепенно вымрутъ».

Пасси не видитъ, въ противоположность Спенсеру, возможности утверждать послѣдовательной смѣны формъ государственнаго устройства, потому что элементы розни, по его мнѣнію, существуютъ постоянно, хотя и терпятъ измѣненія въ числѣ и значеніи. Пасси далекъ отъ мысли утверждать, что форма правленія всегда соотвѣтствуетъ дѣйствительнымъ нуждамъ народа. Правительства вообще мало склонны уступать хоть часть разъ пріобрѣтенной власти, и революціонные ураганы лучше всего свидѣтельствуютъ, къ какимъ печальнымъ послѣдствіямъ приводитъ эта близорукая неуступчивость требованіямъ времени. Но государства, созданныя только насиліемъ, только насиліемъ и могутъ держаться. Поэтому-то большія государства, поглотившія не мало отдѣльныхъ племенъ съ самостоятельною когда-то организаціей, въ рѣдкихъ случаяхъ достигаютъ благодѣяній политической свободы. Ничто, — говоритъ Пасси, — не принесло человѣчеству такого ужасающаго вреда, какъ страсть къ побѣдамъ, къ завоеваніямъ. Отъ войнъ страдаютъ и побѣжденные, и побѣдители, такъ какъ насиліе надъ другимъ народомъ не проходитъ безнаказанно, и внѣшній блескъ, и расширеніе территоріи на счетъ сосѣдей вызываютъ въ большей или меньшей степени стѣсненіе политической свободы у побѣдителей. Монтескьё говорилъ, что небольшимъ государствамъ свойственна республиканская форма правленія, большимъ — монархическая, а громадныя государства по-неволѣ должны управляться деспотами-. Пасси мало надѣется даже на федеративное устройство, которое соединяетъ выгоды необширныхъ государствъ съ преимуществами великихъ. Въ этомъ отношеніи Пасси раздѣляетъ общую участь французскихъ писателей, которые, за весьма немногими исключеніями, не могутъ правильно оцѣнить мѣстнаго самоуправленія и не въ состояніи представить себѣ государства — не централизированнаго, не стянутаго во всѣхъ отношеніяхъ къ власти, управляющей изъ столицы. Но зато разбираемый нами писатель вполнѣ правъ, когда горячо и краснорѣчиво возстаетъ противъ льстящихъ народному самолюбію завоеваній. Горе и разоренье, которыя наноситъ каждая война, такъ велики, ея послѣдствія во всѣхъ отношеніяхъ такъ прискорбны, что только печальная необходимость, требованіе самообороны могутъ оправдать нарушеніе мира. Писатели-реакціонеры держатся, конечно, иного мнѣнія. Такъ Галлеръ, на котораго мы уже нѣсколько разъ ссылались, говоритъ, что продолжительный миръ есть ядъ, убивающій государство. Накопленіе богатства при этомъ мирѣ влечетъ за собою изнѣженность, мужество исчезаетъ, а съ нимъ вмѣстѣ и другія добродѣтели. На это можно возразить, что жестокости и невѣжества еще надолго хватитъ людямъ и безъ новыхъ войнъ, которыя усиливаютъ вражду, разрушаютъ все, пріобрѣтенное тяжелымъ трудомъ, и задерживаютъ умственное развитіе общества. Поэтому-то сознательное противодѣйствіе воинственнымъ стремленіямъ правительствъ и нѣкоторыхъ общественныхъ классовъ постоянно усиливается въ западной Европѣ. "Особенно рабочіе классы, болѣе всего страдающіе отъ войны, хлопочутъ о противодѣйствіи ей. Расходы на войско, которые достигаютъ въ европейскихъ странахъ 400.000.000 фунт. стерлинг. ежегодно, подавляютъ развитіе народнаго благосостоянія, и знаменитый Ричардъ съ полнымъ правомъ возставалъ противъ общераспространеннаго предразсудка, что надо готовить войну, чтобы сохранить миръ. «Я дозволю себѣ утверждать, — говорилъ Ричардъ, — что никогда еще легковѣрной толпѣ не высказывали правила, столь противорѣчащаго здравому разсудку, нашему знанію человѣческой природы и свидѣтельствамъ исторіи. Мы могли бы, по этой аналогіи, съ такимъ же совершеннымъ правомъ сказать, что если мы хотимъ предохранить наши жилища отъ огня, мы лучше всего поступимъ, если наполнимъ наши погреба порохомъ, петролеумомъ и спичками и дозволимъ затѣмъ какимъ-либо шалунамъ играть у насъ въ жмурки. Развѣ съ этими шалунами нельзя сравнить государей и дипломатовъ Европы, которые ведутъ свою странную игру среди всѣхъ воспламенимыхъ веществъ, собранныхъ ими въ одно цѣлое, и между тѣмъ увѣряютъ, что они одни составляютъ надежную стражу противъ пожара».

Пасси утверждаетъ, что формы государственнаго устройства не развиваются послѣдовательно, что прогресса въ этомъ отношеніи не замѣчается въ исторіи. Гербертъ Спенсеръ высказываетъ мысль, заключающую въ себѣ отрицаніе полнаго соотвѣтствія между развитіемъ политическихъ формъ и развитіемъ личности. Онъ говоритъ: «Намъ не нужно искать въ отдаленныхъ областяхъ или у чужихъ расъ доказательствъ того, что не существуетъ необходимой связи между общественными типами, носящими названіе цивилизованныхъ, и высшими чувствами, которыя мы обыкновенно соединяемъ съ цивилизаціей». Но и Спенсеръ, и Пасси признаютъ могущественное вліяніе учрежденій на личность. Англійскій мыслитель прямо говоритъ въ другомъ мѣстѣ своего сочиненія: «Нѣкоторое отношеніе между нравственнымъ характеромъ и общественнымъ типомъ существуетъ». Измѣняемость общественной структуры является для него условіемъ дальнѣйшаго развитія, въ которомъ военный типъ государственнаго устройства все болѣе и болѣе замѣняется промышленнымъ типомъ. Пасси, въ свою очередь, прямо заявляетъ: «Какъ и разнообразіе общественныхъ условій, разнообразіе правительственныхъ формъ имѣло свою долю вліянія въ развитіи цивилизаціи». Невозможно, по нашему мнѣнію, оспаривать мысли, уже давно высказанной знаменитымъ Гизо: Сущность цивилизаціи заключается въ двухъ фактахъ: въ развитіи строя общественнаго и въ развитіи строя интеллектуальнаго; въ улучшеніи внѣшняго, общаго положенія и въ улучшеніи внутренней, личной природы человѣка; однимъ словомъ, въ усовершенствованіи общества и человѣка.

И когда, — говоритъ Гизо, — въ теченіе долгаго времени индивидуальное развитіе отстаетъ отъ общественнаго, или, наоборотъ, политическія формы, государственное устройство отстаетъ отъ развитія личности, тогда обществомъ овладѣваетъ сильное сожалѣніе, чувство печальной пустоты.

Дѣйствительно, потребность безопасности и всего государства, и отдѣльнаго гражданина всегда являлась первою изъ потребностей общежитія. Когда отечеству угрожаетъ иноземный врагъ, когда жизнь частнаго лица не ограждена въ самомъ государствѣ, то заботы о благосостояніи, о достиженіи высшихъ цѣлей общежитія по-неволѣ должны занимать незначительное мѣсто, отступять на задній планъ. Подобныя обстоятельства составляютъ историческое несчастіе. Но если такое положеніе вещей, требующее почти полнаго выдѣленія общественной власти отъ самого общества въ особый органъ, продолжается въ теченіе долгаго времени, то народу угрожаетъ величайшая опасность. У него слабѣетъ интересъ къ общественнымъ вопросамъ. Не участвуя въ политической жизни, онъ утрачиваетъ политическій смыслъ, а безъ этого смысла самые мудрые государственные люди, самое сильное, великодушное и просвѣщенное правительство не въ состояніи правильно руководить внѣшнею политикой и разумно относиться къ явленіямъ внутренней жизни. По счастью, распространеніе образованія уже дѣйствуетъ въ этомъ отношеніи, смягчая международную вражду, проясняя общественное самосознаніе. Государства новаго времени не могутъ держаться исключительно на силѣ физической. Съ каждымъ годомъ для нихъ становится все болѣе и болѣе настоятельною необходимостью опираться на силу общественнаго мнѣнія. Съ другой стороны, ростъ потребностей общежитія, хозяйственныхъ и духовныхъ, не менѣе повелительно требуетъ широкаго развитія самоуправленія. Слѣдующій очеркъ и будетъ посвященъ этому послѣднему.

III.

Западно-европейское общество, которое отъ l'état — c’est moi, въ одушевленной вѣрѣ въ чарующую силу разума и любви, мечтало сразу достигнуть liberté, égalité, fraternit3;, уже испытало въ этомъ отношеніи много горькихъ разочарованій. Разочарованія вызвали попытки компромисса между старымъ и новымъ; но еще Ф. Ю. Шталь, возставая противъ Дахаріэ, указывалъ послѣднему, что, отвергая и теорію легитимизма, и теорію народнаго верховенства, онъ занимаетъ мѣсто между небомъ и землею, на нейтральной почвѣ воздуха. Въ самомъ дѣлѣ, народное верховенство, даже при всеобщей подачѣ голосовъ, приводило иной разъ къ непривлекательному, наиболѣе безнравственному виду цезаризма, и Наполеонъ III сдѣлался изъ президента республики императоромъ французовъ «волею народа». Нейтральная же почва, на которую думалъ стать Дахаріэ, отличалась крайнею зыбкостью, если даже и не соглашаться съ Шталемъ въ томъ, что его противникъ опиралъ свою теорію на воздухъ. Цахаріэ, по аналогіи съ человѣческимъ тѣломъ, разсматриваетъ государство съ физіологической и патологической точки зрѣнія. Государство, по его мнѣнію, можетъ страдать болѣзнями, какъ живой организмъ, причемъ болѣзни эти могутъ быть или мѣстными, или общими (среди послѣднихъ наиболѣе видное мѣсто занимаютъ революціи). Дахаріэ признаетъ нормальнымъ не одинъ какой-либо видъ государственнаго устройства, а всѣ, начиная съ деспотіи и кончая конституціонною монархіей. Профессоръ Сергѣевичъ справедливо возражаетъ на это: «никакъ нельзя согласиться съ тѣмъ, что всѣ историческіе виды государствъ суть одинаково здоровые, поскольку они соотвѣтствуютъ своему понятію, иначе — поскольку основныя начала ихъ положительнаго права проведены послѣдовательно. Деспотія, напримѣръ, какъ господство насилія (Zwingherrschaft, по собственному выраженію Цахаріэ), никакъ не можетъ быть разсматриваема какъ явленіе здоровое». По теоріи нѣмецкаго ученаго, конституціонная монархія должна согласовать правовое государство съ теократіей, и эту-то мысль Шталь и подвергъ приведенному нами ироническому осужденію. Подобное сочетаніе, — замѣчаетъ г. Чичеринъ, — противорѣчитъ существу теократіи, а конституціонная монархія «дѣйствительно имѣетъ въ виду соединить выгоды монархіи съ преимуществами народнаго правленія, но это сочетаніе происходитъ въ предѣлахъ чисто свѣтскаго государства».

Для правильнаго пониманія исторической жизни необходимо было выяснить всѣ ея явленія, разсмотрѣть не только государственныя формы, правительственную власть и ея отношенія къ отдѣльному человѣку, къ гражданину государства, къ его подданному или рабу, но и подвергнуть подробному и тщательному изслѣдованію общество. Въ разрѣшеніи этихъ вопросовъ много потрудились нѣмецкіе ученые, въ особенности Гнейстъ, своими историческими изслѣдованіями, и Лоренцъ Штейнъ.

Іюльская революція, — говоритъ второй изъ названныхъ писателей, — была актомъ, посредствомъ котораго достигло окончательнаго господства промышленное общество (die industrielle Gesellschaft). Ею уничтожены послѣдніе остатки феодальнаго порядка; она является естественнымъ заключеніемъ революціи 1789 года и въ то же время началомъ новаго, соціальнаго движенія. Въ основѣ народно-хозяйственнаго общества (die volkswirthschaftliche Gesellschaft) лежитъ противорѣчіе. Покоясь на правовомъ равенствѣ и промышленной свободѣ, общество это строится однако на имущественномъ обладаніи. Послѣднее даетъ политическую мощь владѣющимъ классамъ, которые подчиняютъ себѣ государственную власть. Принципъ правоваго равенства въ своемъ приложеніи къ государственной власти является чисто отрицательнымъ: онъ исключаетъ всѣ льготы и преимущества. Принципъ свободы промышленной, свободы собственнаго пріобрѣтенія, необходимо предполагаетъ самоуправленіе. Владѣніе служитъ основою правъ, и опирающееся на цензѣ представительство, т. е. участіе во всемъ государственномъ управленіи, замыкаетъ стремленія господствующихъ классовъ. Конституціонализмъ, — говоритъ Штейнъ, — необходимая государственная форма, потому что большой капиталъ — необходимый элементъ промышленности.

Такимъ образомъ интересъ (имущественный) вступаетъ въ противорѣчіе съ идеей всеобщей свободы и развитія, потому что этотъ интересъ по самому существу своему подчиняетъ неимущихъ имущимъ. Носителемъ всеобщей свободы является, по Штейну, государство, которое не должно служить выгодамъ одного какого-либо класса, ибо оно потеряло бы тогда свое высокое значеніе. Наслѣдственная королевская власть обязана стоять надъ борьбою отдѣльныхъ группъ общества, свято охраняя свободу каждаго и всѣхъ. Именно въ этомъ своемъ значеніи, какъ носительница свободнаго развитія (Träger der freiheitlichen Entwicklung), королевская власть и пользовалась въ исторіи сочувствіемъ низшихъ, наиболѣе многочисленныхъ, наиболѣе бѣдныхъ слоевъ народа. Такова же задача и демократіи: она стремится къ дѣйствительному осуществленію равенства, посредствомъ государственной власти. Гдѣ, въ промышленномъ обществѣ, появляется демократія, тамъ она служитъ политическимъ выраженіемъ противоположности просто работающихъ классовъ и капитала.

Общество и государство, слѣдовательно, не одно и то же. До признанія самостоятельности общества дошли однако благодаря лишь потрясеніемъ экономическаго и политическаго строя. Многіе поэтому видѣли въ обществѣ только то, что подвергалось опасности и что вызывало эту опасность, бѣдность, напримѣръ. Но несостоятельность этого взгляда очевидна. Въ обществѣ отражается духовная жизнь человѣчества; оно является внѣшнимъ выраженіемъ этой жизни (die äussere Ordnung des geistiges Lebens in der menschlichen Gemeinschaft). Дѣйствительное общество заключаетъ въ себѣ родъ, сословіе или промышленный классъ, и лучшею его формой Штейну представляется та, въ которой этотъ родъ, сословіе и промышленный строй, низшій, средній и высшій классы находятся въ полномъ развитіи и взаимномъ проникновеніи. Различіе въ людяхъ служитъ необходимымъ предположеніемъ для равномѣрнаго достиженія разнообразныхъ цѣлей общежитія, и было бы совершенною нелѣпостью разныя задачи стремиться разрѣшать однообразными силами.

Въ ученіи Штейна объ обществѣ, насколько оно обрисовывается въ двухъ цитированныхъ нами сочиненіяхъ, много неяснаго, а иногда встрѣчаются въ немъ и противорѣчія. Такъ народъ представляется Штейну — какъ средній членъ между государствомъ и обществомъ (Das Volk als Mittelglied zwischen Gesellschaft und Staat). Но, дополнивши приведенныя мысли замѣчаніями, которыя высказываются въ другихъ трудахъ знаменитаго германскаго ученаго, можно съ достаточною опредѣленностью формулировать его взглядъ на общество и на самоуправленіе.

Общество — порядокъ господства или различія, строй, произведенный общностью цѣли и неравенствомъ силъ, единство неравнаго. Тремя основными формами общества являются: родовая, сословная (опредѣленная различіемъ призванія, профессіи), государственно-гражданская (различіе капитала, имущества.

Самоуправленіе — участіе гражданъ въ мѣстномъ управленіи. По существу, самоуправленіе одинаково у всѣхъ народовъ и во всѣ времена, но по формѣ оно безконечно разнообразно. Для того, чтобъ участіе гражданъ въ управленіи могло быть признано за самоуправленіе, необходимо его постоянство и ограниченіе мѣстомъ и предметомъ (вѣдомствомъ). Всякая форма самоуправленія заключаетъ въ себѣ ограниченіе правительственной власти, чиновничества (Amtswesen), являясь необходимымъ послѣдствіемъ признанія гражданской свободы. Самоуправленіе есть истинная область индивидуальности въ государственной жизни».

Наконецъ, въ своемъ послѣднемъ сочиненіи, Штейнъ развиваетъ тѣ же мысли, какія насквозь проникаютъ его прежніе труды. Государственная идея находитъ себѣ, по мнѣнію нѣмецкаго ученаго, высшее выраженіе въ личности государя. Существо же государства заключается въ томъ, что мѣра развитія отдѣльнаго лица становится мѣрою развитія цѣлаго. Совершенствованіе этого цѣлаго или его упадокъ немыслимы безъ совершенствованія или упадка личности. Великая задача королевской власти именно и состоитъ въ развитіи и упроченіи, посредствомъ управленія, всеобщей свободы, въ ея осуществленіи на дѣлѣ. Чистая государственная идея ведетъ неустанную борьбу съ силами, которыя рождаются обществомъ, возникшимъ вслѣдствіе того или иного неравномѣрнаго распредѣленія имущества.

Дополнимъ приведенныя мысли Штейна еще нѣсколькими выдержками изъ его прекрасной «Учебной книги финансовой науки», чтобы взгляды высокодаровитаго ученаго получили достаточно-ясное освѣщеніе.

Въ міровой исторіи эпоху господства однихъ надъ другими, части надъ цѣлымъ, смѣнила эпоха правоваго и общественнаго равенства (diejenige, welche das Princip der rechtlichen und gesellschaftlichen Gleicheit aller zur Geltung bringt). Въ первую эпоху государственное хозяйство было несвободнымъ, а въ послѣднюю оно является свободнымъ, сообразнымъ съ конституціей (die verfassungsmässige Staatswirtschaft). Только съ возникновеніемъ и развитіемъ народнаго представительства государственные доходы и расходы получаютъ правильную постановку, и бюджетъ, роспись прихода ш издержекъ, становится закономъ.

Развитіе всѣхъ гражданъ, созданіе условій, которыя обезпечиваютъ свободу и совершенствованіе человѣка, составляетъ, по Штейну, прямую и главнѣйшую задачу государства, неисполненіе которой указываетъ на измѣну этому великому призванію государственной власти. Другой изъ упомянутыхъ нами нѣмецкихъ ученыхъ, Рудольфъ Гнейстъ, также высоко ставитъ призваніе государства. Онъ осуждаетъ стремленіе чрезмѣрно расширять понятіе общества, стремленіе подчинить этому обществу государство, видѣть въ послѣднемъ только средство для достиженія цѣлей перваго. Землевладѣльцы, крестьяне, купцы, фабриканты, прикащики, духовныя лица, чиновники, ученые, художники — толпятся въ современномъ обществѣ, разбиваясь на отдѣльныя группы. Въ отживающемъ, абсолютномъ государствѣ всѣ эти группы находили только внѣшній порядокъ, безъ самостоятельности и безъ отвѣтственности. Но съ возсоединеніемъ общества и государства (Wiederverbindung der Gesellschaft mit dem Staat), которое произошло благодаря введенію представительной формы правленія (constitutionelle Verfassung), начинается новое движеніе.

«Мысль, что абсолютизмъ въ государствѣ происходитъ отъ соціальной розни и отчужденія общества отъ государства и что политическая свобода можетъ имѣть мѣсто только при гармоническомъ слитіи общественныхъ и государственныхъ началъ, составляетъ исходное понятіе изслѣдованій Гнейста». Господствующіе въ обществѣ классы стремятся къ тому, чтобъ овладѣть государственною волею при помощи конституціи, чтобъ овладѣть осуществленіемъ этой воли при помощи управленія. Послѣ каждой революціи власть попадаетъ въ руки не народа, а общества, и народное верховенство является въ дѣйствительности верховенствомъ общества, то-есть наиболѣе богатаго, наиболѣе сильнаго сословія. Это противорѣчіе интересовъ не разрѣшимо, по мнѣнію Гнейста. Человѣкъ можетъ быть справедливъ и благосклоненъ по отношенію къ людямъ; но такимъ никогда не можетъ быть одинъ общественный классъ въ борьбѣ съ другимъ. Выходъ дается только государствомъ, которое имѣетъ своимъ основаніемъ нравственную природу людей, тогда какъ основаніе общества есть хозяйственное. Воплощеніемъ этого идеальнаго государственнаго начала служитъ королевская власть, произведеніе германскаго народнаго духа; но политическая свобода можетъ быть поддержана только при органической связи и взаимномъ дополненіи государственно-служебнаго начала (чиновничества, Berufsamt) и почетно-служебнаго начала въ обществѣ (Ehrenamt der Gesellschaft). Безвозмездная служба по самоуправленію, дающая власть и почетъ, представляется Гнейсту истиннымъ самоуправленіемъ. Естественно, что это возведеніе въ образецъ для подражанія, въ догматъ государственнаго устройства отживающаго въ самой Великобританіи порядка вещей встрѣтило рѣшительныя возраженія. Общественное неравенство въ значительной степени упрочивается при такой системѣ управленія, гдѣ представители господствующихъ классовъ разрѣшаютъ вопросы мѣстнаго интереса. Указавъ на монархическую власть, какъ на охранительницу идеи справедливости, безпристрастно относящуюся къ борьбѣ общественныхъ классовъ, зорко слѣдящую за тѣмъ, чтобы рабочіе классы, большинство населенія, не пострадали отъ своекорыстныхъ стремленій имущихъ сословій, Гнейстъ признаетъ возможнымъ отдать интересы этого большинства въ руки меньшинства при устройствѣ мѣстнаго самоуправленія. Но понятно, что въ любой единицѣ самоуправленія произойдетъ та же разрушительная борьба, которая происходитъ въ обществѣ вообще, потому что, какъ говоритъ самъ Гнейстъ, никакой общественный классъ никогда не будетъ справедливъ и благосклоненъ къ другому классу.