Записки Якова Ивановича Де-Санглена. 1776-1831 гг.

Записки Якова Ивановича Де-Санглена.

(1776—1831 гг. 1)

Источник текста: Записки Якова Ивановича де-Санглена. 1776—1831 гг. // Русская старина, 1882. — Т. 36. — № 12. — С. 443—498.

Оцифровка и редакция текста — Ирина Ремизова.

Оригинал здесь: http://mikv1.narod.ru/text/Sanglen_RS82T36N12.htm

I.

Предисловие по большей части бывает ничтожное, надоело всем и редко кем читается. Оно знакомит читателя с автором, а этот старается приманить к себе внимание публики, что тоже случается редко. Я, без рекомендации, приступаю прямо к делу.

Почитаю также нужным вкратце познакомить читателя с фамилией моей. Фамилия деда моего, со стороны отца моего, была de St. Glin, женатый на девице de Lortal. Оба проживали в поместье своем, приписанном к эпархии Эр (Diocèse d’Air), городке на берегах Адура. По родству с маркизами De Seguin, старший сын деда моего поступил в военную службу и был, в начале революции, бригадным генералом в армии короля французскаго, а младший сын, отец мой, назначался в духов-ное звание, по тогдашнему постановлению, и потому поступил в монастырь, которому дана была небольшая дача (мыза), но

1) Записки Я. И. де-Санглена (давно уже покойнаго), писаны им в 1860 году и доведены только до 1831 года. Рукопись передана в нашу соб-ственность генерал-лейтенантом Модестом Ивановичем Богдановичем, 7-го июля 1882 г., в Ораниенбауме. Высокоуважаемый историк, уже лежа на смертном одре, пригласил нас посетить его и, сказав нам много добраго и хорошаго о нашем издании «Русская Старина», передал этот манускрипт. Несколько дней спустя, М. И. Богдановича не стало. Ред.

444

вероятно монашеская жизнь отцу не понравилась; он бежал из монастыря и чрез Испанию и Англию прибыл в Париж вместе с родственником своим chevalier de la Payre. Отец мой желал тотчас вступить в военную службу, встретились затруднения, и он явился капитаном в королевских мушкатерах. Здесь поссорился он с каким-то знатной фамилии офицером, который упрекал ему бегством его из монастыря. Следствием этого была дуэль, в которой секундант был тот-же chevalier de la Payre. Отец мой убил своего соперника и вынужден был, оставя отечество, переменить свою фамилию; это и есть теперешняя моя. Он и chevalier прибыли оба в гостеприимную Россию. Отец мой, чрез несколько времени, получил из оте-чества своего тридцать тысяч рублей и в 1775 году женился в Москве на девице de Brocas.

Плод сего брака в 1776 г. был я.

К крайнему моему сожалению, все документы, которые я читал у матери моей, сгорели в 1812 году, с прочими ве-щами, в доме зятя моего Якова Ивановича Роста, вместе с домом его. Прочия известия получил я от самаго chevalier de la Payre, который пережил отца моего, после котораго я остался четырех лет. Мать моя осталась вдовою 19-ти лет, была собою прекрасная, с возвышенным характером и необы-чайною твердостию духа. Она держала меня строго и не помню, чтобы она выказала мне хоть малейшую ласку. Теперь, по истечении более 50-ти лет, сын ее вспоминает с слезою благодарности; она врезала в мое юное сердце понятие о чести и презрение ко всему низкому, была первою моею наставницею. На восьмом году отдала она меня в пансион к г. Келлеру, у кото-раго были уже два пансионера: Алексей Майков и Николай Федорович Хитрово. Матушка моя, недовольная малыми моими успехами, решилась отправить меня во Францию. Началась переписка с моими родственниками в 1787 году. Дядя мой и тетка, сестра его, приглашали меня к себе и брали совершенно под свою опеку. Пока переписывались, вспыхнула революция. Дядя мой, равно и другие приверженцы законной власти, поло-жили голову свою на плахе. Мать моя, устрашенная буйными порывами революции, отменила первый план и отправила меня в Ревель, где славилась тамошняя гимназия. Тогда еще Ревель

445

был городом немецким, и я, не зная ни слова на немецком языке, в первый год моего учения, был в крайнем затруднении. Профессора отчаивались, могу-ли я чему нибудь порядочно выучиться. Странный случай развил мои способности. Я, двенадцати-летний мальчик, страшно влюбился в 25-ти-летнюю дочь моего профессора. Она была довольно умна, объявив мне, что тогда только будет мне платить взаимностию, когда я буду хорошо учиться. Это подстрекнуло меня и возбудило желание прилежать более и более. В 4 года прошел я все классы с похвалою, и наконец в последнем, высшем, получил за блистательные успехи серебряную шпагу. Весь Ревель обратил свое внимание на это маленькое чудо; князь Николай Васильевич Репнин назначен был генерал-губернатором в Ревель. Он посетил гимназию, и я имел честь поднесть ему на белом атласе печатные стихи моего сочинения. Это первое произ-ведение музы моей утрачено, кажется, невозвратно, ибо и сам автор не может вспомнить ни одного стиха из этой оды, ко-торая доставила ему честь обедать у князя, в Екатеринентале, со всею Ревельскою знатью того времени. Маиору Энгелю, адъю-танту князя, поручено было меня угощать. По окончании стола, князь приказал позвать меня к себе. Он вторично благодарил меня за поднесенную ему оду и отпустил с сими сло-вами, которыя врезались в память мою: «Надеюсь, что поощрение, котораго вы были удостоены, будет причиною усовершенствоваться в науках».

Комендант Кохиус, губернатор барон Врангель и прочие, все приглашали меня на обеды, даваемые князю. Я везде являлся во фраке, со шпагой на боку, и едва ли кто был счастливее меня! Между тем та, которая была виновница моей славы, вы-шла замуж, и не знаю, с отчаяния-ли, я написал сатиру на всех профессоров, полагая себя умнее и гораздо важнее их, или из желания носить мундир, не помню, но подал прошение в службу, не испрося на это согласия матери моей: так осле-пила меня слава, и я исполнен был самонадеянности.

446

II.

В 1793 году, в декабре, я принять был в службу прапорщиком и определен переводчиком в штат вице-адмирала Спиридова. Здесь останавливаюсь я, и только о тех моментах писать буду, которые имели влияние на будущую судьбу мою.

Сперва опишу молодаго прапорщика, который, с малыми оттен-ками, по мере лет и опытности, остался неизменен в характере своем. Я всегда был здоровья слабаго, темперамента пылкаго, воображения пламеннаго. В безделицах суетлив, в важных случаях холоден, покоен. Страстно всегда любил науки и никогда не переставал учиться. В душе всегда был христианином, однако же не покорялся слепо многим обычаям, но всегда был жарким антагонистом противников религии. Любил новое свое отечество Россию, чтил государыню высоко, всем людям без изъятия желал добра, но всякое добро, мною сделанное, обра-щалось мне во вред, может быть от того, что каждый поступок мой был с примесью тщеславия и себялюбия. Был обходителен, не всегда скромен, делил последнее с ближним, редко с кем ужиться мог, надоедал часто и семейству своему, и (бывало) увижу только малейшее неблагородство, вспыхну, вы-хожу из себя. Подобный характер сделал из меня какое-то существо, противоречащее всем и самому себе. С начальниками, кроме адмирала Спиридова, был вечно в ссоре. Только что увижу темную сторону, человек, как-бы он высоко не стоял, мне огадится, и я в подобных случаях не умел даже в пределах должнаго приличия оставаться. Величайшее мое искуство было всегда быть без денег и казаться богатым. Отчего? Петля на шее, подавляю свое горе, не сообщаю никому, что нет ни гроша, но только появилась копейка — обед или вечеринка, а потом сажаю всех и себя на Антониевскую пищу до появления новой копейки. Никогда не был так здоров, бодр духом и свеж умом, как в несчастиях, в преследованиях всякаго рода, и проч. Так что приятели мои, в числе которых был и Николай Алексеевич Полевой, желали мне бед, утверждая, что только в подобных случаях виден дух мой. В мирном положении я скучен, недоволен собою и другими, в свалке

447

с судьбою все хорошо. Врагов своих любил, почитая их лучшими своими приятелями, стражею у ворот моей добродетели, ибо исправлял себя, видя свои недостатки. Величайшая вина моя состояла в том, что я до поздних лет не вникал в жизнь, принимал каждаго человека за таковаго-же прямодушнаго, каков был сам, и шел вперед, основываясь на правоте своей, без оглядки. Искренно верил добру и нигде не подозревал зла. Предпочитал честь, даже страдание, за истину святую, всем благам мира. За обиженных, невинных, стоял я грудью, но защищая их слишком не скромно, пятнал гг. утеснителей, великих земли сей. Эти недостатки изолировали меня от прочих людей, навлекли кучу врагов, подвергли ужаснейшей клевете; но не могли поколебать железной воли моей. Я любил женщин до обожания и не смею о них умолчать. Они слишком великую роль играют в жизни моей до самых поз-дних лет. Находясь с-молоду на земле рыцарской, был я рыцарем и трубадуром, а женщины возвышали дух мой. В то время, оне поистине были нашими образовательницами; рекомендация их чтилась высоко. Как принят он в обществе дам? был столь-же важный вопрос, как ныне — богат-ли он? Дамы получали эти вежливости, возжигали в душе стремление перещеголять других людей не чинами, не скоплением неправедных богатств, а возвышенностию духа. Увидим: соответствовал-ли молодой прапорщик урокам своих милых наставниц?

Начальник мой был сын того славнаго адмирала Спи-ридова, который сжег турецкий флот под Чесмой. Огор-ченный предпочтением, оказанным графу Алексею Григорьеви-чу Орлову наименованием его графом Чесменским, недовольствуясь собственным сознанием великаго дела, дерзнул он по-вергнуть к стопам Великой Екатерины сделанную ему обиду и про-сился в отставку. Сим проступком руководило чувство благород-ное, но он был не скромен и не великодушен. Императри-ца не могла переменить раз уже сделаннаго, тем более, что граф Орлов, знал-ли морское дело, или нет, однако был назначен главным начальником флота, а у нас обыкновенно люди награждаются не по знанию, не по достоинству, а по назначению и старшинству. Императрица оскорбилась этим поступ-

448

ком и по желанию отставила его от службы. Спиридов умер томимый честолюбием, в Москве, с убеждением, что поступил как должно благородному человеку.

Тогда малейшее предпочтение, оказанное другому не за истинныя заслуги, а по фавёру, заставляло обиженнаго немедленно подать в отставку. Благородное это упрямство ценилось высоко в царствование Великой Екатерины, и даже в первый год восшествия на престол Павла. Впоследствии времени этот и всякий point d’honneur исчез почти навсегда, или по крайней мере сделался очень редок.

Начальник мой, Алексей Григорьевич Спиридов, был человек, одаренный всеми доблестями мирнаго гражданина. — Образован, скромен, безкорыстен, готовый на услугу, на добро, был отличный сын, муж, отец, и до такой степени дорожил честью, что едва ли она ему не дороже была самой жизни. Безкорыстие его доходило до того, что проживая в казенном доме на так называемом шведском рынке, он, при умножении семейства, находя квартиру свою слишком тесною, вздумал вос-пользоваться пустым местом, выходящим на самый рынок. Он им воспользовался, отстроил три комнаты на собственный счет, и даже отапливал их собственными дровами, чтобы не быть казне в тягость. При входе в военную гавань, отделенную от купеческой, и пройдя мимо караульнаго дома, усмотрел он, что лежавшие накануне кирпичи, глина, известка и проч. исчезли. Начальник мой, обратясь к караульному офи-церу, спросил: «куда употреблены материалы, которые я вчера здесь видел?» Офицер, немного смешавшись, отвечал: «я отпустил их капитану XX, который строится». — «А это была соб-ственность ваша?» — Офицер молчал. «Я уверен — продолжал мой начальник — что капитан XX не успел вам возвратить взятаго. Завтра я буду здесь и найду верно все материалы спол-на, но вы видите, как мало можно полагаться на исправность приятелей. В другой раз, не советую вам располагать тем, что вы беречь, а не раздавать обязаны». Этот вежливый и де-ликатный выговор был в то время ужаснее ныняшняго аре-ста, который считали посрамлением мундира, и заслуживший оный должен был, по настоянию товарищей, неминуемо выходить в отставку.

449

Служба моя была легка; что поручал мне адмирал, то исполнялось по возможности со всем рвением молодых лет. Остальное время, имея, по кредиту начальника, вход во все лучшие дома в Ревеле, я танцовал, влюблялся и вообще il dolce far niente было девизом моим. Карты не были тогда в таком сильном употреблении, как ныне: это была принадлежность стариков, пожилых дам и людей в высших чинах. Молодому офицеру играть в карты было также предосудитель-но, как посещать беседы не аристократическия, или выпить в компании лишнее. И то, и другое затворяло вход в лучшее общество. Но жизнь в большом кругу требовала больших издержек; я задолжал. Адмирал, узнав это, призвал меня к себе. «Брать в долг и не платить есть утонченное воров-ство — сказал он; поезжайте в Москву к вашей матушке, по-винитесь и просите милости». В те времена отпуски были лег-ки, зависели единственно от начальника. Я получил курьерскую подорожную; адмирал снабдил меня письмами к мате-ри своей, к дяде, к братьям, и я отправился чрез Псков для поспешнаго приезда на родину, которую еще порядочно не знал. Сборы небогатаго офицера не хлопотливы: чемодан, без малаго в полтора аршина длины и аршин ширины, белье, шля-па, в лубочном коробе, были главными предметами укладки, старый мундир на плечах офицера, по новее в чемодане и шпага на боку, овчинный тулуп, покрытый толстым сукном, не отягощали перекладных саней и не обременяли лошадей. Но как дорога была довольно продолжительна и скучна, и ничего замечательнаго не случилось, то я приступаю к своему разсказу.

III.

В первых числах генваря 1795 года, я ввалился в Москву и подъехал к крыльцу дома матери моей 1), на Тверской, надеясь самолюбиво на радушный прием и радость матери, после продолжительной разлуки, видеть сына молодаго, и, как говорили, хорошенькаго прапорщика.

С тем вместе восхищался поближе узнать родину мою

?) Мать моя, во время отсутствия моего, вторично вышла замуж за полковника Шофера и была в переписке с одним торговым домом в Ревеле, от котораго знала все то, что творил сынок ея.

450

Москву; но едва ли не была главная цель поездки исправить мои финансы и установить годовой мой бюджет.

Доложили, заставили ждать с полчаса, которые показались мне сутками, наконец впустили. Я побежал к руке матери моей, но она меня остановила, сказав: «Ты не к матери приехал, а к шкатулке моей. Не стыдно-ли офицеру иметь так мало амбиции? Он должен предпочесть смерть всякому унизи-тельному поступку». Слова эти так меня поразили, что невольно слеза выкатилась из глаз. «Вот следствие, продолжала она, легкомысленных твоих поступков; теперь пробудилось оскорблен-ное самолюбие и офицер плачет. Не хочу тебя видеть; поезжай куда хочешь; я без позволения мужа моего не могу тебя принять», и вышла из комнаты. Боже мой! Какой урок! И свидетелями были наши крепостные люди. Я сбежал с лестницы, сел опять в перекладныя сани и велел ехать в Немецкую Слободу, думая, может быть, найти приют у матери моего адми-рала. Закутавшись в тулуп, предался я горьким размышлениям. Признаюсь, сперва оскорбился я жестосердием матери, которая, не видав несколько лет сына, отказала ему в приеме, и еще как! Жестоко страдало самолюбие; но дорога с Тверской в Немецкую Слободу довольно пространна, особенно на усталых лошадях, я имел следовательно время все обдумать похладнокровнее, и к стыду моему должен был сознаться, что прискакал более из желания получить денег, нежели по чувству сыновней любви. Ныне, когда мать моя слишком 50 лет по-коится в земле, благодарен я за урок, который возвысил дух мой и отстранил от меня малейшую низость. Правда, часто пересаливал я самое благородство, но за то не унижался, не ласкал порока, не искал так называемаго внешняго счастия, которое могло лишить меня того внутренняго спокойствия, кото-рое, утратив раз, возстановить трудно. Сердечно благодарю тебя, незабвенная мать моя, за этот практический урок, кото-рый подействовал сильнее всех теоретических преподаваний тогдашних профессоров.

Доехав до так называемаго Разгуляя, я велел остановиться и спросил перваго проходящаго человека: не знает-ли он где дом Нестерова? Это был дядя моего начальника. «Я, сударь, отвечал он, их человек; если угодно будет, я вас провожу»,

451

и сел на облучек. Почему я спросил дом Нестерова, а не Спиридова, куда намеревался ехать? Кто мне скажет? Что за не-изъяснимый мир заключается в человеческом сердце! Есть, кажется, в человеке какой-то внутренний голос, который нашептывает ему благое. Если послушаемся его, все пойдет ладно; но когда умствование, самолюбие, заставят его поступить вопреки этому предостерегательному голосу, то все пойдет на-перекор. По крайней мере, я часто испытывал это на себе и слышал от других: «ведь крайне не хотелось, виноват, не послушался тайнаго голоса, сожалею». Ямщик, по указанию человека, своротил с большой Немецкой улицы налево, и сани подкатили к подъезду большаго барскаго дома. «Мы приехали», сказал тот-же человек, соскочив с облучка.

Провели меня чрез большую залу, две гостинныя и наконец в диванную, где все семейство сидело около чайнаго стола. Это было около 10 часов утра. Человек пожилых лет, с физиономией, внушающей почтение, встал с кресел и спросил меня, кого вам угодно? — Его превосходительство Александра Матвеевича Нестерова. — Это я! отвечал он. Я вручил ему письмо моего начальника. — Прошу садиться, сказал он, и пошел в кабинет. Почтенная старушка, супруга г. Нестерова, на лице которой сохранились еще остатки бывшей красоты, приветствовала меня ласково и посадила подле себя. Все распрашивали меня о моем начальнике, о Ревельском житье. Все ды-шало здесь спокойствием, счастьем, древнею патриархальною жизнью, которую ныне напрасно искать будем. Меня подчивали, разговор оживлялся более и более, и чрез несколько времени я уже сделался как будто давнишним знакомым. Теперь возвратился и хозяин, который, обратясь ко мне, сказал: «ваш начальник относится об вас так лестно, что отзыв его та-кому молодому человеку, как вы, делает много чести. Но где остановились вы?» Я сперва не знал что отвечать; наконец, ободрясь, признался откровенно, что еще не знаю. «Остановитесь у нас; дети! прибавил он, у вас комнат много, уступите ему одну». Не дождавшись моего ответа, новые мои знакомые повели меня к себе и предоставили выбор комнаты. Я был так тронут этим обязательным приветствием, что когда сказали: выберите любую комнату, я едва отвечать мог: «как и

452

где вам угодно». Они действовали за меня, велели принести мои пожитки, и увидя один чемодан, в сопровождении котораго не было даже подушки, — «вы верно приехали курьером?» спросил улыбаясь старший сын. «Точно так», отвечал я, и показал подорожную. «Не безпокойтесь, отвечал он, мы найдем для вас нужное»; и на ухо отдал приказание своему камердинеру.

Едва успели мы кое-что уладить, установить, как позвали нас к батюшке. ,,У вас верно есть письмо к сестре моей, матери вашего адмирала, поторопитесь его доставить", и обратясь к стар-шему сыну, сказал: «Афанасий! свези его к тетке Анне Ма-твеевне». Ея дом тоже находился в Немецкой Слободе и не далеко от дома г. Нестерова.

Я облекся во всю форму и вытянулся пред матерью моего начальника; она была дама роста не высокаго, с лицом еще свежим, с приветливой улыбкой; глаза ея горели как огонь, обнаруживая ум и проницательность. Начальник мой был очень похож на мать свою: тот же рост, те же глаза, та же физиономия, та же приветливая улыбка, и если б я встретился с ней случайно, то немедленно принял-бы ее за сестру или за мать его. «Что делает мой Алексей?» спросила она, и я вынужден был до самой мелочи разсказывать про житье-бытье и семейство моего начальника. Побраня меня, что я не прямо к ней приехал, прибавила: «но тебе у брата будет веселее; там молодых людей много, а мы здесь все старики. Чтоб нам видеться почаще, экипаж мой будет всякий день с утра у крыльца брата моего». Проводник мой, Афанасий Александрович, подхватил было: «и у нас за экипажем дело не станет». — «Пустяки, прервала она его; вы начнете его разважживать по Москве, а я его не увижу. Ко мне приезжай во всякое время, хоть каждый день, обедать, прибавила она, а в воскресенье непременно; если-же тебе что нужно будет, смотри, погрозила она, меня не обегать».

Семейство г. Нестерова состояло из четырех сыновей и стольких-же дочерей и одной дальней племянницы. Старший сын, Афанасий, служил в гвардии, теперь был в отставке подполковником; второй, Матвей, состоял на службе гвардии капитаном; третий, Михайло, служил тоже в гвардии прапорщиком; младший состоял в кирасирском полку графа Салтыкова

453

корнетом. Все в приезд мой были на лицо. Из дочерей ни одна еще в замужество не вступала. Старшие два брата путе-шествовали почти по всей Европе, шли с образованием своего века; остальные братья и сестры не далеко отставали от них. Если присовокупить к тому приветливость, простодушие стариков (отца и матери), любезность сыновей, кротость девиц, теснейшую дружбу, соединявшую всех между собою, непри-творное почтение детей, любовь отца и матери к детям, доброе расположение к людям вообще, то едва-ли теперь найдется что-либо похожее на древнюю патриархальную русскую жизнь в Москве. Тогда все полагали, что на семейном союзе и домашнем воспитании основаны силы и спокойствие государства, и что правила, чувства, примеры отцов усугубляют любовь к Царю и Отечеству, переходят как наследственное достояние от одного поколения к другому, служат даже образцом и для других сословий. Действительно, жизнь тогда была более прак-тическая; идей в обращении было менее, чем ныне, и самое это малое число без фактов ставилось ни во что. Молодые люди, носящие мундир военный, сближаются легко, и наша дружеская связь росла со дня на день, или лучше, с часу на час. Мудрено-ли, что с таких людей, каковы были Нестеровы, старался я перенимать все то, чего, мне казалось, еще недоставало. Как не согласиться с тем автором, котораго имя запамятовал, утверждавшим, что мы по переимчивости находимся в близком родстве с обезьянами, но с тем различием, что перенимаем не все, как обезьяны, а только то, что нам нравится. Встретя в моих товарищах нечто возвышеннее того, чего не находил в себе, я принял их образ мыслей и манеры, даже вкрался в их дух богатаго барина и так ловко, что часто в продолжении жизни, не имея в кармане рубля, казался всегда если не богатым, то по крайней мере человеком достаточным. Сильно, тоже, подействовало на меня то, что, сближаясь более и более с моими товарищами, я заметил их безденежность, среди пол-наго довольства в доме; а вели (они) себя, как будто карманы их наполнены червонцами. Причина денежнаго недостатка у детей была следующая: тогда дети довольствовались определенным родителями ежегодным содержанием, докучать родителям прось-бами почиталось унизительным. Самый незначительный пода-

454

рок, сделанный родителями детям, принимался с живейшим чувством. Помню, как в день рождения, отец подарил сыну, гвардии капитану, 25 рубл. асс., и он принял оные с непритворным чувством благодарности. Не дорог подарок, говорили тогда, а дорого родительское внимание. Теперь понял я, почему мать моя так оскорбилась приездом моим, предпринятым един-ственно из желания получить денег.

Меня возили по родным, знакомым и по всем публичным местам; словом — знакомили с Москвою, ея достопамятностя-ми, обычаями, нравами. Ничто меня так не поразило, как пер-вый мой въезд в благородное собрание: все показалось миг волшебством, а я сам обвороженным. Блеск золота, серебра, бриллиантов, удивительное освещение, кавалеры в мундирах, шелковых чулках, grande tenue; дамы в бриллиантовых диадемах, цветах, в самых богатых нарядах, до двух тысяч людей в собрании; все это должно было поразить провинциала, видевшаго это в первый раз. Присовокупите к тому самую утон-ченную вежливость, улыбку удовольствия на лицах всех, сни-сходительность стариков к младшим, почтение последних к первым, и вы будете иметь некоторое понятие о благородном собрании 1795 года. Чтобы описать этот очаровательный поэтический мир, эту благородную свободу в обращении, оживлявшую всех, нужно перо искуснее моего. Я уже не говорю о том количестве больших заслуженных бар, которые, как древние полубоги, посещали эти собрания, и примером своим научали молодых вежливости и снисходительности.

Говоря об этих временах, об этой свободе мышления, действий, казалось, что все общество держалось единственно общественным духом, который основывался на уважении к старшим, нравственности и чести. Большая часть офицеров отпу-скалась начальниками безсрочно; бралась только подписка, что по первому востребованию, они поспешат к своим командам. Я не знаю, случалось-ли когда-либо, чтобы кто из нас, хотя одним днем, запоздал. Такова была во всех амбиция, честь, этот point d’honneur, который страшился выговора, а арест — сохрани Боже! он почитался посрамлением звания; и оставать-ся в том полку или команде уже было невозможно. Тому споспе-шествовала, кажется, тогдашняя поговорка: пусть на мундире вид-

455

на будет нитка, но чести должен офицер иметь на несколь-ко пудов. Честь, амбиция, point d’honneur, были в сердцах всех, но всего сильнее — военных. Тогда ни единый дворянин не начинал службы с коллежскаго регистратора, разве боль-ной, горбатый, и проч. и переходил в статскую, по крайней мере, в штаб-офицерском чине, чего добиваться было не так легко (?). Казалось, военная кровь кипела во всех, и общее мнение было: кто не начинал с военной службы, тот никогда порядочным человеком не будет, разве только подьячим.

Всякое воскресенье, мы обедали у матери моего начальника, где собирались все родные и несколько людей посторонних. Здесь соблюдался тот-же этикет, как в благородном собра-нии. Надо было видеть это почтение к старшим в роде. Сын, не взирая на лета, на чин, был равен, в некотором отношении, с сыном недорослем. Сенатор М. Г. Спиридов приезжал в воскресенье к матери обедать в мундире и ленте через плечо. Он любил после обеда выкурить трубку; матуш-ка табачнаго запаха не жаловала; он после обеда уходил в лакей-скую, отворял форточку и окруженный двадцатью и более ла-кеями, почтительно стоявшими пред ним, выкуривал трубку. Супруга его, урожденная княжна Щербатова, дочь нашего историографа, никогда не приезжала без шифра. Все гости подчинялись тому-же порядку, и горе тому, который вздумал-бы оный нарушить. Перенимая все, перенял я и это: всякое утро приезжал я к матери моей во всей форме, от нея ездил к ма-тери моего начальника. Мать моя, видя ежедневную мою покор-ность и безропотное повиновение, смягчалась и уже при отъезде дневном говорила: «ты завтра будешь-ли, мой друг?» Когда я привез эту весть моим товарищам, они бросились мне на шею, целовали, радовались не менее моего. «Оборони Боже, говорили они, несть на себе гнев родительский; какого тут счастия ожидать?»

Все московские аристократы обедали тогда в 2 часа и ни-кого к обеду не поджидали; «каждый, говорили, должен знать час, в который хозяева обедают, опаздывать неприлично и невежливо». Обеды роскошествовали числом блюд; за стулом почти каждаго собеседника стоял лакей в ливрее. Немудрено: тогда дворовых считалось в доме до ста и до двух сот человек. Говорили, что во время погребения графа Петра Борисо-

456

вича Шереметева, все дворовые, в числе более пятисот человек, шли за гробом в траурных кафтанах и заключали церемониал погребения. При столе заправлял всем столовый дворецкий, причесанный, напудренный, в шелковых чулках, башмаках с пряжками и золотым широким галуном по кам-золу; кушанье разносили официанты, тоже напудренные, в тонких бумажных чулках, башмаках и с узеньким по кам-золу золотым галуном. Должно было удивляться порядку, тишине и точности, с которыми отправлялась служба за столом. Все это в уменьшительной степени соблюдалось и в домах дворянских средняго состояния. Тянуться за богатыми было всегда болячкой людей менее богатых. На бал собирались, в благородное собрание, в 7 часов, а в партикулярных домах в 6, и оставались до 2, 3, а у Волынскаго до утра. В сапогах танцовать не позволялось, почиталось неуважением к дамам. Бал открывался минуэтом: особенно в чести был menuet de la Reine; потом торжественно выступал длинный польский, в первых парах магнаты, а за ними следовала пу-блика. Танцовали иногда и круглый польский, потом начинались англезы, среди которых примешивалась хлопушка, потом ка-дрили с вальсом, и особенно трудный своими прыжками французский кадриль, отличавшийся своими contre-tems en avant, contre-tems en arrière, pas de pigeon, и пр. Бал заключался шумным à la Grecque, или гросс-фатером, введенным, как утверждали, пленным шведским вице-адмиралом графом Вахтмейстером.

По окончании широкой веселой масляницы, всех маскерадов, публичных и партикулярных, безпрерывных катаний по улицам, после завтраков déjeuners dansants Волынскаго, обедов, ужинов, где первое место занимали разнородные блины, получил я, на первой неделе Великаго поста, повеление возвра-титься в Ревель, но чрез Петербург, где должен был ис-полнить некоторыя поручения моего начальника.

Думать было нечего; как ни жалко разставаться с Москвою, а ехать должно.

Как будто в знак памяти, новые мои знакомые, родственники моего начальника, особенно Нестеровы, снабдили меня разными вещами: скромный мой ревельский чемоданчик заменен был

457

другим и мог уже дорогой служить мне тюфяком. И с ка-кою деликатностию все сделано было! Я не прежде узнал о своем богатстве, как по возвращении в Ревель.

Добрые, безценные люди! Вас уже давно нет на свете. Заросла, забыта хладная могила ваша; но есть еще сердце бла-городное, которое с горячностию вспоминает об вас, о ласках ваших, которые он вполне ценит и чувствовать умеет, и некогда, по окончании земнаго бытия, там, как на этих страницах, о вас свидетельствовать будет!

Последний вечер в Москве провел я у матери моей но ея приглашению. Никогда не была она ко мне так милости-ва, ласкова, даже предупредительна, как в этот вечер. Тем тяжелее для меня была разлука. В полночь, подошел я к ней проститься: "а сядь-же, сказала она мне, потом встанем и помолимся, чтобы Бог дал тебе счастливый путь. Настала минута разлуки: «прощай, мой друг», продолжала она, и слеза навернулась на глазах ея; у меня катились оне невольно. "Может быть это последнее свидание, сказала она, кто знает? Обещай мне, как ни была-бы тяжела судьба твоя, переносить все с твердостию и содержать в памяти, что Богу Сердцеведцу все известно; мысль эта не допустит тебя ни до чего низкаго и возвысит дух твой. Я обещался свято испол-нить ея приказание. Она прижала меня к груди своей. « Прощай» сказала она, слабеющим голосом, и я едва поддержать ее мог: она упала в обморок. Пришедшия на голос мой женщины положили ее на канапе и просили меня скорее уехать, чтобы эта сцена не повторилась. Я поцеловал с горячностию руку ма-тери моей и поспешно сел в повозку, которую мать моя мне подарила.

Почувствовала-ли она, что мы разстались навсегда? Она была так молода, ей минуло 38 лет, а мне 19 лет. «Бог один руководит происшествиями в жизни», говорила она, а я при-бавляю: «пути Его неисповедимы»

Проехав заставу, простился я мысленно с Москвою, тоже не зная, что этой пышной, богатой, гостеприимной и патриархаль-ной Москвы я уже не увижу. В минуту тяжелой разлуки, человек утешается мыслию: увидимся! и утирает навернувшуюся слезу. Что было-бы, если-бы книга судеб отверста лежала пред

458

ним, и он прочел-бы, что все то, что ты видел, чем восхи-щался, что полюбил, ты более не увидишь. Благодарю Десницу, скрывающую от меня будущее! Теперь страдаю однажды; тогда страдал-бы мыслию несколько раз. Мир этот, по законам Предвечнаго, отжил безвозвратно… Жаль его — кому? мне, и не без причины. Почти все те, с которыми начал жизнь, учился, служил, все лежат в сырой земле. Все связи, кроме родственных, связи любви, дружбы, товарищества, благодарности, все разъединены холодной рукой смерти; осталось одно скорбное воспоминание в осиротевшем сердце. Но кто верит в Про-видение душой сильной, умом светлым, тот легко убедится, что невидимая Десница все ведет к лучшему, тайными, иногда и жестокими для нас, путями.

IV.

Я думал пробыть в С.-Петербурге не более трех дней, но адмирал прислал мне отпуск и с тем вместе насколько коммисий. Я развез данныя мне в Москве рекомендательныя письма родственникам и другим особам. Прием был холодно-ласковый, и я не нашел здесь того приветливаго гостеприимства, того радушия, которыми отличалась Москва. Не менее того этим рекомендательным письмам обязан я был тем, что два раза видел Великую Екатерину. В первый раз, при большом входе в церковь.

Она шла медленно, поступь ея была непринужденная, осанка величественная, главу ея украшала маленькая бриллиантовая ко-рона. Улыбаясь, кланялась она на обе стороны, и улыбка ея выра-жала милость, соединенную с величием. Все придворные, шедшие впереди и за нею, казалось, вылиты были из золота, а дамы осыпаны бриллиантами. Во время шествия ея, дыхание мое оста-новилось, все существо мое, казалось, перешло в глаза. Она прошла, а я все еще стоял неподвижно на одном месте. Му-дрено-ли, думал я, что императрицу принимают за Бога земнаго? Юпитер во дворце своем, на Олимпе, едва-ли мог окружен быть таким великолепием и едва-ли внушал более благоговейнаго внимания. При виде ея, мысль об осчастливленной

459

и прославленной ею России пробуждала какое-то чувство гор-дости быть русским и служить ей.

Во второй раз видел я императрицу, садящуюся в сани, чтобы прокатиться. Ее провожал князь Платон Александро-вич Зубов. Она шла под вуалем, но и по походке можно было узнать Великую. Я слышал голос ея. Повелительным, но милостивым тоном, сказала она: «садитесь, князь!» Долго отзывались звуки этого голоса в ушах моих, думаю иногда и теперь их слышать.