Диккенс, как педагог (Кирпичников) — ДО

Изданіе В. А. Сыхыра.

ХАРЬКОВЪ.

Типографія Окружнаго Штаба, Нѣмецкая ул., д. № 26.

1881.

Диккенсъ, какъ педагогъ.

Говорятъ, будто нашъ вѣкъ (т. е. наше столѣтіе приблизительно съ 30-хъ — 40-хъ годовъ) лишенъ продуктивной поэтической силы. Это грубая ошибка; обвинять нашъ вѣкъ огульно въ творческомъ безсиліи могутъ только люди, смѣшивающіе поэзію съ стихами, полагающіе, въ противность извѣстной пословицѣ, что «клобукъ дѣлаетъ монаха.» Въ исторіи немного періодовъ, когда такая масса талантливыхъ людей посвящала всѣ силы своего ума, все свое время — поэзіи, когда продукты ихъ дѣятельности возбуждали въ такой степени общественный интересъ, вліяли на столько на рѣшеніе жизненныхъ вопросовъ, когда эта дѣятельность — прибѣгаю къ пошлой, но довольно удобной мѣркѣ — доставляла столько почестей и денегъ, и — что къ нашей выгодѣ отличаетъ нашъ вѣкъ отъ вѣка Августа, Людовика XIV или Екатерины II, эти почести и выгоды получаются поэтами не отъ государей, не отъ вельможъ покровителей, а отъ массы людей.

Поэтическая продуктивность не угасла, не ослабѣла; она только измѣнила форму, соотвѣтственно потребностямъ времени: элегіи, сонеты, поэмы не въ модѣ; въ журналахъ ихъ вовсе нѣтъ, или они помѣщаются, какъ баластъ, какъ фактъ переживанія. Повѣсть и романъ (Prosadichtung), формы не новыя, но бывшія прежде въ загонѣ, загнали и поглотили всѣ остальные роды поэзіи; усвоивъ ихъ характерныя черты, сдѣлали ихъ не нужными.

Вотъ какъ говорилъ объ этомъ поглощеніи нашъ многоуважаемый учитель, профессоръ Буслаевъ: «Обнимая съ своей эластической формы всѣ прежніе виды поэтическихъ произведеній, романъ въ лучшихъ его образцахъ съ избыткомъ даетъ намъ и лирическія описанія природы съ возвышенными помыслами, и фантастичность причудливыхъ впечатлѣній, и нѣжнѣйшія изліянія восторженнаго чувства, поднимаетъ изъ глубины души горькую насмѣшку и упреки совѣсти, или вводитъ насъ въ драматическую тревогу страстей, въ непримиримое состязаніе характеровъ, раздражаетъ трагическими сцѣпленіями и катастрофами или смѣшитъ комизмомъ безцѣльной пошлости и нравственнаго ничтожества, во всей ихъ обнаженной наивности: словомъ — все, что мы потеряли для художественнаго наслажденія въ прежнихъ элегіяхъ, идилліяхъ, балладахъ, эпистоліяхъ и другихъ поэтическихъ формахъ, — все это съ избыткомъ старается наверстать, романъ».

«Но, говоритъ дальше профессоръ Буслаевъ, этого намъ мало. Въ романѣ мы ищемъ не одной поэзіи. Мы привыкли снисходительно относиться къ поэтическимъ способностямъ романиста, потому что ожидаемъ отъ него больше нежели одного художественнаго удовлетворенія..... Мы практичны, и требуемъ, чтобы романъ не только забавлялъ насъ, отвлекалъ отъ дѣла и хлопотъ дѣйствительности въ мірѣ фантазіи, но и непремѣнно, чтобы онъ содержалъ въ себѣ нѣчто дѣльное, практическое, чтобы онъ былъ поучителенъ и назидателенъ».

Нашъ вѣкъ произвелъ много великихъ романистовъ; иные изъ нихъ открыли новыя области для искуства самое понятіе о поэзіи; иные поражаютъ небывалой силой творческой фантазіи, передъ которой блѣднѣютъ образы индусской или скандинавской миѳологіи; иные считаютъ изданія своихъ лучшихъ романовъ сотнями, а своихъ читателей и свои доходы десятками милліоновъ; иные проводили въ своихъ романахъ великія и новыя идеи, которыя потомъ приводили въ исполненіе, превратившись изъ поэтовъ въ государственныхъ людей; но не одинъ изъ нихъ, до моему, покрайней мѣрѣ, мнѣнію, не подходитъ такъ полно къ идеалу романиста, начертанному профессоромъ Буслаевымъ, какъ англійскій романистъ Чарльзъ Диккенсъ; никто не соединялъ въ такой степени страшной силы поэтическаго творчества, самой, если можно такъ выразиться , необузданной фантазіи съ практичностью и поучительностью. Я не буду сегодня говорятъ, о Диккенсѣ, какъ поэтѣ; я остановлю ваше вниманіе исключительно на назидательной, какъ выражается Буслаевъ, сторонѣ нѣкоторыхъ его романовъ; да и изъ нея отмежую себѣ очень скромную область: педагогическія идеи Диккенса. Считаю нужнымъ предпослать ихъ изложенію краткій очеркъ его біографіи, особенно его дѣтства и юности.

Въ 1812 году, въ приморскомъ городѣ Портсмутѣ, проживалъ съ женою и маленькой дочерью незначительный чиновникъ морскаго вѣдомства — Диккенсъ. Онъ былъ человѣкъ даровитый, очень неглупый, для своего не высокаго званія довольно образованный, минутами способный высказать довольно значительную энергію, но въ практическихъ дѣлахъ легкомысленный, самонадѣянный, неумѣющій свесть концовъ съ концами. Такіе люди, затрачивающіе все жалованье въ первую треть мѣсяца, могутъ довольно сносно прожить въ холостомъ состояніи; въ періоды безденежья ихъ общепризнанная честность доставляетъ имъ небольшой кредитъ, а ихъ джентльменская наружность, манеры и костюмъ даютъ имъ даже возможность не безъ удовольствія проводить время; женясь по любви на дѣвушкѣ бѣдной и безъ видовъ въ будущемъ, такой человѣкъ долженъ преобразиться: онъ или излѣчивается по неволѣ отъ недостатка, такъ свойственнаго независимой молодости, или, буде способность и счастіе не выдвинутъ его быстро впередъ, грязнѣетъ нравственно и физически и изъ джентльмена превращается въ трактирнаго забулдыгу. Во всякомъ случаѣ женитьба, семья почти всегда видоизмѣняетъ такіе характеры. Исключаются тѣ сравнительно не частые случаи, когда такой человѣкъ женится на дѣвушкѣ съ видами на будущее, на дѣвушкѣ, не имѣющей состоянія, но имѣющей богатую родню. Тогда волей неволей приходится поддерживать свои связи и дѣлать долги въ надеждѣ на протекцію и наслѣдства. Диккенсъ повидимому попалъ въ такое положеніе: женитьба не исправила его, а какъ будто еще развила природный недостатокъ. 7-го февраля 1812 г. у него родился второй ребенокъ — сынъ Чарльзъ Диккенсъ, величайшій романистъ Англіи.

Чарльзъ Диккенсъ былъ ребенокъ больной и слабый; въ раннемъ дѣтствѣ онъ почти былъ лишенъ возможности принимать участіе въ играхъ сверстниковъ, а чаще наблюдалъ за ними издали; родители, поглощенные своими денежными затрудненіями, мало обращали на него вниманіе и онъ имѣлъ довольно досугу мечтать неизвѣстно о чемъ по цѣлымъ часамъ. Впрочемъ мать нашла время выучить его грамотѣ и не много по-латыни. Умѣя читать, Диккенсъ пересталъ чувствовать себя одинокимъ: у его отца была цѣлая библіотека изъ старыхъ, но лучшихъ англійскихъ романистовъ; здѣсь-же были и арабскія сказки и Донъ-Кихотъ Сервантеса. Цѣлые дни проводилъ Диккенсъ, перечитывая по многу разъ излюбленные романы, а во время одинокихъ прогулокъ, мечтая о томъ, какъ онъ поступилъ-бы на мѣстѣ Родерика Рандома или Тома Джонса. Родители иногда брали его съ собой въ гости, и тамъ маленькій Чарльзъ не разъ забавлялъ публику мастерски сказанными или пропѣтыми комическими куплетами. Довольно рано поступилъ онъ въ начальную школу, но оставался тамъ недолго; отъ 7 до 9 лѣтъ онъ посѣщалъ молодаго и даровитаго проповѣдника баптистовъ Джейльса, который повидимому имѣлъ на него благотворное вліяніе и на всю жизнь оставилъ въ его сердцѣ прекрасную память. Когда Чарльзу было девять лѣтъ, вся семья переѣхала въ Лондонъ. Тамъ поселились Диккенсы въ отдѣльномъ и дешовомъ предмѣстьи города и принялись устраивать свои дѣла, что было не особенно легко при незначительныхъ доходахъ и большой семьѣ (всѣхъ маленькихъ Диккенсовъ теперь было шестеро). Мы дошли до самаго важнаго періода жизни Диккенса, періода, о которомъ онъ не любилъ и стыдился вспоминать впослѣдствіи, хотя и былъ обязанъ ему своей силой и славой — періода, который пріобрѣлъ всемірную извѣстность, благодаря знаменитому эпизоду знаменитѣйшаго романа Диккенса — Давида Копперфильда. Диккенсъ-отецъ былъ кругомъ въ долгахъ, и необходимые, неизбѣжные расходы значительно превышали его доходъ. Онъ то перебивался изо-дня въ день, покрывая старые долги новыми, то хлопоталъ о сдѣлкѣ съ кредиторами. О воспитаніи сына онъ совсѣмъ пересталъ думать, точно это былъ вопросъ поконченный. Чарльзъ чистилъ ему и себѣ сапоги, смотрѣлъ за младшими братьями и сестрами и исполнялъ разныя мелкія порученія. Наконецъ ресурсы отца истощились окончательно; попытка матери открыть школу не удалась; Диккенсъ отецъ былъ арестованъ и посаженъ въ долговую тюрьму Маршальси. Лишенное единственнаго кормильца, семейство нѣкоторое время просуществовало продажей и закладомъ вещей (драгоцѣнные для Чарльза романы пошли первыми), причемъ наиболѣе дѣятельное участіе принималъ будущій романистъ, такъ мастерски обрисовавшій впослѣдствіи нѣсколько типовъ закладчиковъ и скупщиковъ подержанныхъ вещей. Наконецъ все было распродано; надежда на сдѣлку съ кредиторами исчезла окончательно, и семья, покинувъ опустѣлыя комнаты, перекочевала въ долговую тюрьму.

Но Чарльза не было съ ними: десятилѣтнему мальчику нашли работу и общественное положеніе: два родственника его матери открыли въ это время заведеніе для производства ваксы; и Чарльзъ Диккенсъ поступилъ туда на жалованье по шести или семи шиллинговъ въ недѣлю (около десяти рублей въ мѣсяцъ) съ обязанностью укупоривать банки въ компаніи съ двумя мальчиками: сыномъ пожарнаго и родственникомъ водовоза. Обѣдъ Чарльзъ Диккенсъ покупалъ въ лавкѣ, а ночевалъ въ нанятомъ для него углѣ. Родители были довольны: пристроили де молодца; благосклонно къ нему относились и хозяева. Чарльзъ Диккенсъ оказался исправнымъ работникомъ и быстро постигъ тайны своей не головоломной спеціальности; полюбили его и товарищи, не замѣчавшіе въ немъ претензіи поважничать своимъ джентельменскимъ происхожденіемъ и образованіемъ; но самъ ребенокъ страдалъ глубоко. "Нельзя выразить, " писалъ онъ впослѣдствіи, «словами страданія души моей, когда я опустился до такихъ товарищей, когда я сравнивалъ ихъ съ товарищами болѣе счастливыхъ дней моего дѣтства и чувствовалъ, какъ надежда сдѣлаться ученымъ, выдающимся человѣкомъ сокрушалась въ груди моей. Нельзя описать гнетущаго воспоминанія о безнадежномъ чувствѣ одиночества, о стыдѣ, внушаемомъ мнѣ моимъ положеніемъ, о мученіяхъ, причиняемыхъ молодому сердцу мыслію, что все узнанное, передуманное, все, чему я радовался, все, чѣмъ возбуждалъ свое воображеніе и соревнованіе, должно погибнуть безвозвратно. Все существо мое до такой степени проникнуто было горемъ отъ подобныхъ соображеній, что даже теперь, знаменитый, ласкаемый, счастливый, я нерѣдко забываю во снѣ, что у меня есть милая жена и дѣти, что я совершеннолѣтній мужчина и переношусь съ тяжкимъ уныніемъ къ тому времени моей жизни». Другъ и біографъ Диккенса Форстеръ чуть не насильно вынудилъ отъ него разсказъ объ этомъ періодѣ его дѣтства, и тому-же Форстеру Диккенсъ откровенно сознался, что онъ не въ состояніи простить своей матери, которая настаивала на необходимости оставаться ему какъ можно долѣе за укупоркой баночекъ съ ваксой.

Горечь этихъ воспоминаній была-бы не совсѣмъ понятна американцу; но въ Англіи пропасть между джентельменомъ и работникомъ, не смотря на всѣ успѣхи свободы и цивилизаціи, почти также велика, какъ и у насъ, и также долженъ былъ-бы себя чувствовать русскій барченокъ, закинутый судьбой въ мальчики въ какой нибудь магазинъ. Конечно, не всякій барченокъ такъ долго чувствовалъ-бы перемѣну положенія; иной очень скоро втянулся-бы въ новую жизнь и ассимилировался-бы съ своими новыми товарищами. Но Диккенсъ былъ мальчикъ умный, нервный, развитой не по лѣтамъ; къ тому-же — кромѣ разрушенія надеждъ на будущее величіе — его, какъ ребенка, выросшаго въ большой семьѣ, мучило одиночество и чуждость окружающихъ лицъ. Чарльзъ Диккенсъ почувствовалъ себя гораздо лучше, когда ему нашли уголъ — около долговой тюрьмы, гдѣ онъ могъ проводить вечера со своими.

Наконецъ судьба сжалилась надъ Диккенсами: они получили небольшое наслѣдство, выкупились изъ долговой тюрьмы и вскорѣ, по настоянію отца, освободили Чарльза отъ обязанности снискивать хлѣбъ своимъ трудомъ; его отдали въ школу, гдѣ онъ постарался забыть о тяжеломъ времени, и никогда никому изъ товарищей не расказывалъ о томъ, въ какой академіи провелъ онъ время отъ 10 до 12 лѣтъ.

Я сказалъ, что этимъ годамъ обязанъ онъ въ значительной степени своей силой и славой; если-бы онъ провелъ свое дѣтство, какъ сотня тысячъ другихъ дѣтей, переходя изъ низшей школы въ высшую, зная народъ только черезъ прислугу, онъ никогда не былъ-бы такимъ національнымъ писателемъ; чтобы изображать простыхъ людей такъ, какъ онъ ихъ изображалъ, недостаточно было наблюдать ихъ въ швейцарской или съ высоты балкона; надо было столкнуться съ ними непосредственно; надо было испытать отъ нихъ добро и зло, полюбить ихъ, какъ равныхъ себѣ.

Кромѣ того эти годы испытанія, не сломившіе мальчика, на всю жизнь дали ему энергію, увѣренность въ себѣ; если я тогда не погибъ, — думалъ онъ впослѣдствіи, — мнѣ легко выбиться изъ какихъ угодно затрудненій. Узнавъ объ этомъ времени его дѣтства, Форстеръ нашелъ въ немъ объясненіе для подмѣченной имъ еще прежде, ему не нравившейся черты характера Диккенса, нѣкоторой, какъ онъ выражается, «свирѣпой самонадѣянности». Эта простонародная черта, конечно, непріятна въ гостинной или даже за дружескимъ обѣдомъ, но въ жизненной борьбѣ можетъ быть полезна и своему владѣтелю и тому дѣлу, которому онъ служитъ.

Въ 1824 году Чарльзъ Диккенсъ поступилъ въ школу нѣкоего мистера Джонса, школу повидимому довольно плохую. Содержатель ея очень плохо зналъ классическіе языки и занимался главнымъ образомъ сѣченіемъ младшихъ учениковъ. Не смотря на его строгость, шалости процвѣтали въ такъ называемой «Веллингтонской академіи классическихъ и коммерческихъ наукъ». Ученики держали въ пультахъ бѣлыхъ мышей, воробьевъ и т. д.; говорили на выдуманномъ ими языкѣ, изобрѣтателемъ котораго, говорятъ, былъ бойкій и вполнѣ развернувшійся, лучшій разскащикъ въ школѣ Чарльзъ Диккенсъ, бывшій въ тоже время и главнымъ дѣятелемъ по постановкѣ піесъ на ученическомъ театрѣ. Оставивъ классическую академію черезъ два года, Диккенсъ поступилъ на нѣкоторое время въ другую школу, про которую мы не знаемъ ровно ничего. Пятнадцати лѣтъ отъ роду Диккенсъ уже закончилъ свое воспитаніе и вступилъ въ жизнь въ качествѣ адвокатскаго писца съ жалованьемъ въ 13½ шиллинговъ въ недѣлю. Бросить ученіе заставило его, конечно, не лѣнь, а нежеланіе быть въ тягость все еще перебивающемуся изо-дня въ день семейству.

Въ адвокатской конторѣ ему приходилось бывать свидѣтелемъ такихъ жизненныхъ сценъ, которыя были величайшей находкой для будущаго романиста и юмориста. Въ этомъ пунктѣ біографія Диккенса сходится съ біографіей нашего великаго юмориста Крылова, который, какъ извѣстно, уже на 15 году поступилъ подканцеляристомъ въ Калязинскій уѣздный судъ. Вскорѣ послѣ этого отецъ Диккенса задумалъ увеличить свои доходы тяжелой по подготовкѣ, но чрезвычайно прибыльной работой — стенографированіемъ парламентскихъ рѣчей; покинувъ черезъ полтора года адвокатскую контору, Чарльзъ Диккенсъ рѣшилъ послѣдовать примѣру отца, и много мѣсяцевъ провелъ въ британскомъ музеѣ, одолѣвая трудности стенографіи, и пополняя пробѣлы своего образованія; средства къ существованію въ это время, повидимому, ему давали помѣщаемые въ газетахъ отчеты объ интересныхъ судебныхъ процессахъ. Девятнадцати лѣтъ отъ роду, въ 1831 г., Чарльзъ Диккенсъ вступилъ въ галлерею стенографомъ. Съ этихъ поръ кусокъ хлѣба для него былъ обезпеченъ.

Диккенсъ, какъ и многіе развитые и начитавшіеся романовъ мальчики, началъ влюбляться еще ребенкомъ. Дѣтская любовь, конечно, не имѣла никакихъ послѣдствій и оставалась погребенной въ его маленькомъ сердцѣ. Въ этотъ періодъ своей жизни онъ влюбился серьезно, и, какъ онъ тогда полагалъ, на всю жизнь, въ дѣвушку не много старше его и стоящую много выше его на ступеняхъ общественной лѣстницы. Свою юношескую любовь онъ опоэтизировалъ въ томъ-же автобіографическомъ романѣ. Разница въ томъ, что реальная Дора не вышла замужъ за реальнаго Давида и, къ счастію для Диккенса, не умерла въ молодости; сорока четырехъ лѣтъ отъ роду Чарльзъ Диккенсъ вмѣстѣ съ женой сдѣлалъ ей визитъ и осмотрѣлъ чучелу любимой ея собачки Джипъ. Что это чувство не было скоропроходящей юношеской фантазіей, видно изъ словъ самаго Диккенса, написанныхъ имъ въ томъ-же зрѣломъ возрастѣ: «Нельзя вообразить себѣ, какъ страдалъ я отъ одного воспоминанія, когда писалъ Копперфильда. Я не могу и теперь равнодушно открыть эту книгу, видѣть это лицо, слышать этотъ голосъ, не переносясь горестно на развалины всѣхъ юношескихъ надеждъ.»

Эта юношеская любовь принесла большую пользу Диккенсу, какъ видно и изъ романа и изъ воспоминаній его самаго и друзей его: желаніе стать достойнымъ Доры, возвыситься до нея давало ему энергію для преодолѣнія, повидимому, непобѣдимыхъ трудностей стенографіи; идеальная любовь спасала его отъ увлеченія трактирными удовольствіями, способствовала выработкѣ его характера, а въ дѣлѣ борьбы за жизнь превращала карлика въ гиганта.

Въ галлереѣ стенографовъ Чарльзъ Диккенсъ работалъ сперва для небольшой газеты, дѣла которой шли плоховато, потомъ перешелъ въ болѣе солидное изданіе Morning Chronicle.

Съ нашей русской точки зрѣнія постоянный сотрудникъ газеты есть по преимуществу человѣкъ кабинетнаго труда; за исключеніемъ обозрѣвателей общественныхъ удовольствій и уличныхъ репортеровъ въ мирное время наши gens des lettres сидятъ и читаютъ, сидятъ и пишутъ, изрѣдка дѣлятся мыслями съ общественными дѣятелями. Не то въ странахъ само управляемыхъ; кромѣ литературнаго таланта, кромѣ здоровой головы, тамъ репортеру нужно въ высокой степени и здоровое тѣло, и безстрашіе, и практическая сметка. Вотъ какъ впослѣдствіи Диккенсъ разсказывалъ о своихъ газетныхъ трудахъ: «я часто переписывалъ для наборщиковъ со стенографическихъ записокъ моихъ важныя рѣчи на ладони, при свѣтѣ тусклаго фонаря, несясь ночью по глухой мѣстности въ почтовой каретѣ. Послѣдній разъ, когда я былъ въ Экзетерѣ, я зашелъ во дворъ замка, чтобы указать пріятелю мѣсто, гдѣ я нѣкогда записалъ рѣчь лорда Джона Росселя къ избирателямъ на Девонскихъ выборахъ во время драки бродягъ графства и подъ такимъ проливнымъ дождемъ, что два благодушные пріятеля, свободные въ эту минуту, держали носовой платокъ надъ моею записной книжечкой, словно балдахинъ въ какой нибудь торжественной процессіи.... Возвращаясь съ митинговъ въ ожидающую меня Лондонскую редакцію, я вываливался чуть ли не изо всѣхъ извѣстныхъ въ нашей странѣ экипажей. Полночь заставала меня на грязныхъ проселкахъ, въ 50 миляхъ отъ Лондона, со сломанными колесами, измученными лошадьми и пьяными почталіонами, и однако я поспѣвалъ во время въ редакцію… Никогда не изгладится во мнѣ воспоминаніе объ удовольствіи, которое доставляло мнѣ сознаніе необходимой для этого дѣла ловкости и проворства».

Диккенсъ хорошо дѣлалъ все, за что не принимался; онъ считался однимъ изъ лучшихъ и аккуратнѣйшихъ репортеровъ; онъ не затерялся въ толпѣ, и даже въ первые годы его дѣятельности, его, почти мальчика, товарищи иногда выбирали своимъ представителемъ.

Въ началѣ 1834 года онъ выступаетъ, какъ самостоятельный писатель. Со страхомъ и трепетомъ опустилъ онъ въ почтовый ящикъ свою первую маленькую повѣсть, адресовавъ ее въ редакцію не очень виднаго ежемѣсячнаго журнала; съ невыразимой радостью и гордостью увидалъ онъ ее въ печати. За первой повѣстью послѣдовали другія подписанныя псевдонимомъ «Боцъ» (дѣтское имя его родственника, которому скоро онъ пріобрѣлъ всемірную славу). Всего въ томъ-же журналѣ Monthly Magazine появилось десять очерковъ Диккенса; журналъ выигралъ отъ талантливаго сотрудника, но не настолько, чтобы быть въ состояній платить ему, и очерки перестали появляться: Диккенсъ былъ слишкомъ бѣденъ, чтобы работать даромъ. Въ 1835 году редакція «Morning Chronicle» задумала выпускать вечернія прибавленія съ разсказами; Диккенсъ обязался сотрудничать и его еженедѣльный гонораръ редакція подняла съ пяти гиней до семи (по нынѣшнему курсу около 280 р. въ мѣсяцъ). Въ слѣдующемъ году онъ продалъ право на изданіе очерковъ за 150 фунтовъ; они вышли подъ характернымъ заглавіемъ: «Очерки Боца, изображающіе обыденную жизнь и обыденныхъ людей». Въ томъ-же 1836 году совершились два самыя крупныя происшествія въ его жизни: онъ женился на старшей дочери Гогарта, одного изъ крупныхъ сотрудниковъ своей газеты, и приступилъ къ изданію своего знаменитаго романа: «Записки Пиквикскаго клуба».

Исторія этого великаго предпріятія не совсѣмъ обыкновенна и заслуживаетъ хотя краткаго изложенія.

Одна юная, но предпріимчивая издательская фирма, на которую работалъ извѣстный въ то время художникъ — юмористъ Сеймуръ, предложила Диккенсу писать тексты къ рисункамъ Сеймура, которые должны были изображать комическія приключенія такъ называемыхъ «воскресныхъ охотниковъ» и «рыболововъ». (Въ большихъ городахъ западной Европы въ хорошее время года масса мущинъ среднихъ лѣтъ, имѣющихъ возможность истратить 2-3 рубля, считаетъ своею обязанностію въ воскресный день отправиться ins grüne и, чтобы время не проходило попусту, значительная часть этой массы запасается или ружьемъ — разумѣется, записавшись предварительно въ охотничье общество или удочкой. Неопытные и неловкіе буржуа, корчащіе изъ себя записныхъ немвродовъ, довольно комичны и вѣчно даютъ матеріалъ для каррикатуръ и юмористическихъ разсказовъ). Не смотря на свою молодость и неавторитетность Диккенсъ не рѣшился подчинить свою фантазію фантазіи живописца и, усвоивъ основную мысль, предложилъ сообразовать не текстъ съ рисунками, а рисунки съ текстомъ. Издатели согласились и напечатали объявленіе о близкомъ выходѣ въ свѣтъ ежемѣсячными выпусками «записокъ Пиквикскаго клуба» Боца съ рисунками Сеймура; цѣна за выпускъ была назначена очень умѣренная: по 1 шиллингу. Между 1-мъ и 2-мъ выпускомъ, Сеймуръ лишилъ себя жизни; тѣмъ не менѣе предпріятіе не остановилось; на его мѣсто нашли другаго столь-же талантливаго, и, безъ сомнѣнія, готоваго вполнѣ подчиниться тексту Диккенса, художника.

Первые выпуски не произвели особеннаго эффекта, и очерки Боца, по словамъ Фостера, въ то время пользовались гораздо большею популярностію. Но по мѣрѣ выхода новыхъ выпусковъ публика заинтересовывалась все болѣе и болѣе. Мистеръ Пиквикъ и его друзья изъ гротеска, говоря по просту, изъ гороховыхъ шутовъ, обратились постепенно въ живые національные типы, способные внушить то глубокую симпатію, то задушевный смѣхъ; явился на сцену Самъ Уэллеръ, Санчо-Панчо англійскаго Донъ-Кихота; глупая старая дѣва начала процессъ съ его господиномъ и, не желая подчиниться несправедливому взысканію, почтенный джентельменъ приготовился идти въ долговую тюрьму. Тогда то интересъ достигъ своего апогея: перваго выпуска, по словамъ Форстера, переплетчикъ заготовилъ 400 экземп., а пятнадцатаго 40,000! Явились пиджаки à la Пиквикъ, жилеты à la Самъ Уэллеръ и т. д. Разсказываютъ, что одинъ священникъ, примирявшій больнаго съ Богомъ, былъ крайне непріятно пораженъ его не христіанскимъ восклицаніемъ: «Все это такъ, но вѣдь черезъ десять дней выйдетъ Пиквикъ — вотъ что ужасно!» Интересъ не слабѣлъ до конца романа. Боцъ сталъ сразу литературной звѣздой первой величины.

Въ чемъ тайна такого, можно сказать, баснословнаго успѣха записокъ Пиквикскаго клуба? Прежде всего для Англіи въ ихъ глубокой народности. Всѣ безъ исключенія дѣйствующія лица, начиная съ главнаго героя и до послѣдняго клерка, въ конторѣ гг. Додсона и Фогга, такіе истые англичане, что въ этомъ отношеніи съ ними не сравнятся даже герои Теккереевыхъ романовъ. Вся обстановка, всѣ подробности фабулы до того специфически англійскія, что самое пылкое воображеніе не можетъ себѣ представить что нибудь подобное въ другой странѣ:

Въ этой обыденной англійской жизни, ни капли не подкрашивая ее, въ этихъ обыденныхъ англійскихъ людяхъ поэтъ съумѣлъ найдти съ одной стороны столько поэтически прекраснаго, а съ другой — столько комичнаго, смѣшнаго, что самый холодный человѣкъ растрогается и самый мрачный разсмѣется. Для англичанъ этотъ романъ Диккенса (реальность его такъ поразительна, что едва хватаетъ духу называть его романомъ) былъ положительнымъ откровеніемъ: они увидѣли въ немъ тоже, что видали ежедневно во кругъ себя, но въ какомъ освѣщеніи! Приведите человѣка, никогда не бывавшаго въ театрѣ, на сцену днемъ; пусть въ полусумракѣ увидитъ онъ безобразную веревочно-картонную декорацію послѣдняго акта «Русалки» и потомъ покажите ему ту-же декорацію изъ партера вечеромъ во время представленія, — какова будетъ разница?

Почему-же это спеціально англійское произведеніе имѣетъ такое важное значеніе и для не англичанъ? Въ отвѣтъ на этотъ столь законный вопросъ я позволю себѣ опять процитировать слова того-же профессора Буслаева: «счастливъ тотъ народъ, который въ національныхъ основахъ своей литературы вмѣстѣ съ любовью къ родинѣ можетъ воспитывать въ себѣ всѣ высшія, общечеловѣческія стремленія; народъ, который, раскрывая свою національность, двигаетъ впередъ исторію человѣчества и въ произведеніяхъ своихъ писателей съ гордостію указываетъ на высшую степень умственнаго и литературнаго развитія, какой только могъ достигнуть человѣческій разумъ въ ту или другую эпоху исторіи цивилизаціи. Послѣ классическихъ народовъ эта счастливая доля доставалась въ разныя времена другимъ европейскимъ странамъ поочередно. (Слѣдуютъ примѣры). И всякій разъ какъ заявляла та или другая нація свое умственное господство надъ прочими, ея писатели, нисколько не теряя мѣстнаго національнаго значенія, были для всей Европы представителями общечеловѣческаго образованія.... Такія произведенія, какъ романсы о Сидѣ, Декамеронъ Боккачіо, Донъ-Кихотъ Сервантеса были не просто обращики разныхъ національностей, но послѣдовательныя ступени общечеловѣческаго развитія въ его литературномъ выраженіи; и чѣмъ сильнѣе отпечатлѣвались въ такихъ произведеніяхъ мѣстныя особенности, тѣмъ большія права заявляла національность на свое всемірное значеніе. Слѣдовательно національность не только не противуполагала себя общечеловѣческому, но съ нимъ совпадала, служа ему извѣстною ступенью на пути прогресса».

Мнѣ остается досказать очень немногое: съ момента появленія пятнадцатаго выпуска перваго романа Диккенса факты его жизни тѣсно связаны съ исторіей литературы его времени, и излагать его біографію невозможно безъ историко-литературной характеристики его произведеній, а вдаваться въ послѣднюю, хотя-бы въ самыхъ скромныхъ предѣлахъ, я не имѣю времени. И такъ я долженъ ограничиться перечисленіемъ немногихъ годовъ и фактовъ.

Въ слѣдующемъ послѣ окончанія Пиквика году Диккенсъ выпустилъ въ свѣтъ два романа: Оливеръ Твистъ и Никласъ Никльби; послѣдній, также какъ и Пиквикъ, выходилъ ежемѣсячными выпусками, и первый выпускъ вышелъ отъ переплетчика въ баснословномъ количествѣ 50,000 экземпляровъ. Трогательно-веселый тонъ Пиквика смѣнился безпощаднымъ обличеніемъ язвъ англійской жизни, и — неслыханное до тѣхъ поръ дѣло — романъ — видъ литературы, служившій исключительно для забавы, для препровожденія свободнаго времени, оказался могучимъ орудіемъ для искорененія зла, болѣе дѣйствительнымъ, чѣмъ парламентскія постановленія и десятки министерскихъ циркуляровъ.

Денежныя дѣла Диккенса шли все лучше и лучше: его первыя произведенія обогащали главнымъ образомъ его издателей; покончивъ съ старыми обязательствами, онъ получилъ возможность поставитъ дѣло иначе.

Въ 1843 году Диккенсъ рѣшился расширить кругъ своихъ наблюденій путешествіемъ въ Америку. Это путешествіе было рядомъ тріумфовъ. На многочисленныхъ банкетахъ, дававшихся въ честь его, тридцатилѣтній литературный левъ имѣлъ случай показать такой ораторскій талантъ, что, по всеобщему убѣжденію, на политической аренѣ онъ могъ бы выиграть не меньше, чѣмъ на литературной. Результатомъ путешествія были: Американскія записки и сатирическій романъ Мартынъ Чодльзвитъ. Честь и слава американцамъ! Рѣзкое изображеніе ихъ странностей и слабостей не отвратило отъ Диккенса сердца ихъ; по ту сторону океана онъ во всю жизнь имѣлъ столько-же читателей и почитателей, какъ и дома. Когда онъ черезъ двадцать слишкомъ лѣтъ предпринялъ второе путешествіе въ Америку литературными вечерами, гдѣ онъ читалъ свои уже изданныя произведенія (Диккенсъ читалъ мастерски), онъ собралъ почтенную сумму — около милліона рублей.

Въ 1845 году, Диккенсъ на цѣлый годъ удалился въ Италію отдохнуть и одуматься; по возвращеніи оттуда онъ основалъ большую газету Daily News, прогрессивный органъ средняго класса; смѣлое и великое предпріятіе. Вовремя послѣдней русско-турецкой войны основанная великимъ романистомъ газета пользовалась большой извѣстностью и у насъ на Руси; она имѣла лучшихъ корреспондентовъ на мѣстѣ и относилась съ искренней симпатіею къ освобожденію Славянъ. Въ 1847 году на горизонтѣ англійской поэзіи взошла новая блестящая звѣзда: вышла «Ярмарка тщеславія» Теккерея. Многіе думали, что Диккенсъ сразу уступитъ достойному сопернику и окончательно перейдетъ къ публицистикѣ. Вышло не такъ: Диккенсъ далеко не чувствовалъ себя исписавшимся; сдавъ редакцію газеты, онъ черезъ нѣсколько мѣсяцевъ снова выступилъ на поприще романиста. Началась благородная борьба двухъ титановъ творчества: романъ одного изъ борцовъ вызывалъ къ жизни такъ или иначе связанный съ нимъ романъ противника. Такъ вышли изъ подъ пера Теккерея кромѣ Ярмарки тщеславія: Пенденисъ, Эсмондъ, Ньюкомы, Виргинцы; изъ подъ пера Диккенса, кромѣ Домби: Давидъ Копперфильдъ, Холодный домъ, Крошка Дорритъ, Исторія двухъ городовъ. Образовались двѣ партіи, и, какъ всегда бываетъ въ подобныхъ случаяхъ, наиболѣе ярые представители ихъ стремились обратить литературное соперничество въ личную вражду, но напрасно: Диккенсъ и Теккерей были искренними пріятелями, и на похоронахъ Теккерея въ 1863 году Диккенсъ впереди всѣхъ несъ его гробъ.

Кромѣ вышеупомянутой газеты Диккенсъ основалъ два журнала, одинъ изъ которыхъ All the year round процвѣтаетъ и до сихъ поръ.

Его популярности въ низшихъ слояхъ общества болѣе романовъ способствовали его рождественскія сказки, — небольшіе разсказы съ фантастическимъ содержаніемъ; нѣкоторыя изъ нихъ распродавались вскорѣ по выходѣ въ количествѣ двухсотъ слишкомъ тысячъ экземпляровъ. Почестями, которыя воздавались Диккенсу въ послѣдніе годы его жизни, нашъ вѣкъ, такъ поносимый за чрезмѣрную практичность, оправдается въ глазахъ потомства. Когда въ 1868 году Диккенсъ предпринялъ вышеупомянутое второе путешествіе въ Америку, толпа поклонниковъ провожала его до Ливерпуля; управленіе дороги предоставило ему королевскій вагонъ; массы народа тѣснились у пристани; украшенный флагами пароходъ принялъ его на бортъ съ пушечными выстрѣлами; воздухъ дрожалъ отъ привѣтственныхъ криковъ. Кого провожали съ такимъ торжествомъ? Великаго завоевателя или политика? Изобрѣтателя полезныхъ машинъ, великаго ученаго? Нѣтъ, сказочника и романиста.

Правда, вѣкъ нашъ практиченъ: Диккенсъ не могъ-бы быть предметомъ такихъ оваціи, еслибъ заслуга его ограничивалась только созданіемъ прелестныхъ образовъ; но не выходя изъ предѣловъ дѣятельности романиста, Диккенсъ преслѣдовалъ и соціальную задачу: по словамъ Даніэля Уэбстера, онъ больше сдѣлалъ для улучшенія положенія бѣдныхъ въ Англіи, чѣмъ всѣ политическіе люди, какихъ когда-либо Англія выбирала въ свой парламентъ. Но за такую практичность осуждать нашъ вѣкъ могутъ только неудачники, авторы стихотвореній къ Лунѣ и къ Ней, напрасно стремящіеся войти этимъ дешевымъ путемъ въ храмъ безсмертія.

Въ 1870 году Диккенсъ въ послѣдній разъ выступилъ передъ публикой, какъ чтецъ своихъ произведеній; эти чтенія слишкомъ раздражали и утомляли его нервы… На праздникѣ, данномъ ему поэтому случаю, одинъ изъ его аристократическихъ почитателей предложилъ ему перейти на политическую арену, съ увѣренностью обѣщая ему славу лорда Маколея или лорда Литтона (Бульвера). Въ благодарственной рѣчи Диккенсъ заявилъ, что онъ въ самомъ началѣ своей литературной карьеры твердо рѣшился ограничиться его одной и, въ случаѣ успѣха, поднять черезъ то значеніе литератора въ глазахъ своихъ согражданъ. Два мѣсяца спустя, среди напряженной работы надъ новымъ романомъ «Тайна Эдвина Друда» его поразилъ апоплексическій ударъ. Его похоронили въ Вестминстерскомъ аббатствѣ въ уголкѣ поэтовъ рядомъ съ Чосеромъ, Спенсеромъ, Бенъ-Дженсономъ и др.

Прошло десять лѣтъ со времени его смерти, 45 лѣтъ со времени выхода въ свѣтъ его перваго романа; ступень культуры, имъ изображаемая, отошла въ область исторіи: Англія Пиквика, Америка Чодльзвита не современная Англія и Америка; злоупотребленія, обнаженныя Диккенсомъ исчезли отчасти благодаря его вліянію, а значеніе Диккенса не уменьшилось: его романы читаютъ не меньше, чѣмъ прежде, и читаютъ не исключительно для забавы, для занятія празднаго воображенія, а всегда и всякій, и старый, и малый найдетъ чему у него поучиться.

Но есть сфера дѣятельности, есть классъ людей, для которыхъ, по моему по-крайней мѣрѣ мнѣнію, изученіе нѣкоторыхъ романовъ Диккенса должно быть обязательно — я разумѣю педагоговъ — воспитателей юношества.

Истинно великій поэтъ охватываетъ все содержаніе современной ему жизни; поэтому ко всякому великому имени можно обращаться съ запросами по весьма разнообразнымъ предметамъ. Воспитаніе такая важная и обширная тема, что почти всякій выдающійся писатель такъ или иначе, прямо или косвенно выразитъ на него свой взглядъ… Можно написать не безполезно литературно-педагогическое изслѣдованіе на тему: Шиллеръ, какъ педагогъ, или Гейне, какъ педагогъ, Мольеръ, какъ педагогъ, или Ломоносовъ, какъ педагогъ, Крыловъ, какъ педагогъ и т. д. Есть очень интересная книга Аренштедта: Рабле какъ педагогъ; недавно мнѣ встрѣтилось заглавіе книги или брошюры: Гете, какъ педагогъ (о Руссо, какъ педагогѣ, писано очень много). Тщательно собранные и искусно освѣщенные педагогическіе взгляды автора Гаргантюа проливаютъ свѣтъ и на его личность, и на его революціонную эпоху, и педагогу дадутъ нѣсколько здравыхъ мыслей. Гете такъ много жилъ и наблюдалъ, что изъ его сочиненій не трудно собрать небольшую педагогическую хрестоматію. Но ни Рабле, ни Гете, ни Теккерей не могутъ въ этомъ отношеніи равняться съ Диккенсомъ. Кто, хотя бы на сонъ грядущій, хотя-бы для процесса чтенія пробѣжалъ 2 — 3 его романа, непремѣнно долженъ былъ замѣтить особую симпатію Диккенса къ дѣтямъ; воспитаніе героя, его дѣтскія радости и горести часто занимаютъ половину романа; такъ или иначе Диккенсъ непремѣнно выведетъ на сцену или ребенка или цѣлую школу ребятъ. Дѣтское сердце Диккенсъ знаетъ еще лучше, чѣмъ сердце взрослаго человѣка, наиболѣе симпатичныя для самаго автора лица или дѣти (преимущественно больныя и страдающія: кто не знаетъ малютку Тима или умирающаго Павла Домби?) или взрослые люди, имѣющіе въ себѣ что-то дѣтское: таковы сумасшедшій м-ръ Дикъ, больной Смайкъ; да развѣ не взрослый ребенокъ и самъ м-ръ Пиквикъ? Люди, которыхъ Диккенсъ преслѣдуетъ съ особенной яростью, всѣ враги дѣтей и всего дѣтскаго, люди черствые и холодные; если Диккенсъ къ концу романа хочетъ примирить съ читателями раскаявшагося практика, онъ непремѣнно посадитъ ему на колѣни внука или пріемыша. Манера Диккенса окончить романъ во чтобы то не стало счастливо, наказать или исправить всѣхъ порочныхъ и наградить всѣхъ добрыхъ, манера, обусловливающая развязку романовъ многочисленныхъ подражателей Диккенса, указываетъ на дѣтскій его оптимизмъ.

Вышеуказанная характерная черта Диккенса — романиста находитъ себѣ полное оправданіе въ томъ, что мы знаемъ о Диккенсѣ — человѣкѣ. Онъ чрезвычайно любилъ дѣтей, сперва чужихъ, потомъ своихъ. Достаточно, думаю, указать на одинъ случай, приводимый его біографомъ: дочери Диккенса пожелали выучить отца къ празднику танцовать польку; Диккенсъ охотно покорился ихъ капризу; цѣлую недѣлю онъ ломалъ себѣ ноги, а наканунѣ праздника ночью вдругъ пришла ему ужасная мысль: ну какъ онъ все же осрамится передъ гостями и тѣмъ огорчитъ дѣтей. Онъ вскочилъ съ постели и тутъ-же въ спальнѣ произвелъ себѣ экзаменъ; къ счастію онъ сошелъ удовлетворительно, и Диккенсъ заснулъ спокойно. На вечерѣ Диккенсъ превзошелъ самыхъ юныхъ танцоровъ и привелъ тѣмъ дочерей въ восторгъ. Самъ чуть не ребенокъ, Диккенсъ сознательно выступаетъ на защиту страдающихъ ребятъ; въ дѣтствѣ слышалъ онъ объ іоркширскихъ школахъ, гдѣ дѣтей мучатъ, а не учатъ, и воспылалъ горячей ненавистью къ нимъ; едва покончивъ съ Пиквикомъ, Диккенсъ ѣдетъ въ Іоркширъ, чтобы провѣрить справедливость слуховъ, и выпускаетъ въ свѣтъ Никласа Никльби, гдѣ рисуетъ одну изъ такихъ школъ такими красками, что бурса Помяловскаго въ сравненіи съ нею — гуманное и нравственное учрежденіе. Худо-ли, хорошо-ли бурсаки Помяловскаго бываютъ сыты; ученики мистера Сквирса — всегда голодны; пища, которую предлагаетъ имъ педагогъ, такъ отвратительна, что они, конечно, съ восторгомъ промѣняли бы ее на кусокъ самаго заскорузлаго чернаго хлѣба. Бурсаки посвоему веселятся, играютъ, живутъ полной товарищеской жизнью; воспитанникамъ Сквирса не до игръ; какъ издыхающія животныя, молча жмутся они въ холодномъ сараѣ другъ къ другу. Бурса казенное, слѣдовательно, прочное заведеніе; всѣ бурсаки не могутъ внезапно очутиться на улицѣ; а когда почтенный англійскій педагогъ попалъ за мошенничество въ тюрьму, его ученики разбѣжались, и большинство ихъ померзло и умерло съ голоду на большой дорогѣ, Наконецъ Помяловскій писалъ о прошломъ; Диккенсъ о настоящемъ. Какъ вѣрно, что называется, попалъ онъ въ жилу, можно видѣть изъ того обстоятельства, что одинъ содержатель Іоркширской школы началъ противъ романиста процессъ.