Четыре месяца в Мадриде (Немирович-Данченко) — ДО

I. Первыя впечатлѣнія.

Сіерра Гвадарама и мадридскій климатъ. — Пульмоніи. — Lavaderos’ы и прачки. — Счастливый донъ Базиліо. — Злоключенія туриста. — Таможни и гиды. — Легальный разбой. — Отели и пансіоны.

Когда я впервые подъѣзжалъ къ Мадриду изъ Сарагоссы, мои спутники, узнавъ во мнѣ иностранца, наперерывъ расхваливали неописуемыя прелести кастильской столицы. Куда дѣлась ихъ мрачная важность и меланхолическая кастильская задумчивость! Одинъ изъ нихъ, сѣвшій къ намъ въ Сигуэнцѣ, оказался «европейцемъ въ полномъ смыслѣ слова», по его собственному выраженію. Всѣ права его на это званіе ограничивались, впрочемъ, отдаленнымъ знакомствомъ съ французскимъ языкомъ и двухмѣсячнымъ пребываніемъ въ Парижѣ, гдѣ «европеецъ» занимался спеціально легкомысленнымъ поведеніемъ. Онъ весьма краснорѣчиво объяснялъ мнѣ, что на всемъ земномъ шарѣ есть только два мѣста, гдѣ порядочному человѣку жить можно, — это, разумѣется, Парижъ и Мадридъ. «Хотя, — совершенно искренно прибавлялъ онъ, — разумѣется, Парижу далеко до Мадрида». Я выразилъ было робкое сомнѣніе въ преимуществахъ города Филиппа II, но это разомъ возмутило всѣхъ сосѣдей.

— Да знаете ли вы, что если бы у васъ было даже нѣсколько милліоновъ песетъ, то и тѣ вы можете истратить, ни куда не выѣзжая изъ Мадрита. Вотъ!

— Въ древности, говорятъ, былъ Римъ, — нравоучительно замѣтилъ мнѣ необыкновенно глубокомысленный господинъ, до сихъ поръ сосредоточенно сосавшій свою сигару. — Ну, а теперь есть Мадридъ.

— Вы въ Мадридѣ можете достать все! Что бы вы только ни подумали, въ Мадридѣ непремѣнно найдется.

— А мадридскія женщины! Видали ли вы когда-нибудь настоящихъ испанокъ, настоящихъ?

— Нѣтъ, не видалъ.

И я засмѣялся. Спутники, расписывая свой Мадридъ, накидывались на меня съ комическимъ азартомъ.

— Ну, такъ васъ ожидаетъ высокое наслажденіе. Вы должны приготовиться къ этому.

— Есть ли гдѣ-нибудь что-нибудь подобное — Буэнъ-Ретиро, Прадо… А наша Пуэрта дель Соль?

— А театръ? Гдѣ вы услышите Мазини? — въ Мадридѣ!

Я было скромно замѣтилъ, что еще недавно я слышалъ Мазини въ маленькомъ итальянскомъ городѣ Терамо, гдѣ онъ пѣлъ на «фіерѣ».

— Это другой Мазини; нашъ не поѣдетъ туда, — съ глубокимъ убѣжденіемъ проговорилъ мой сосѣдъ. — Зачѣмъ Мазини ѣздить въ Терамо, когда онъ можетъ пѣть, никуда не выѣзжая изъ Мадрида?

— Но онъ и у насъ пѣлъ! И еще въ свое лучшее время.

— Гдѣ это у васъ? — брезгливо уронилъ мой сосѣдъ слѣва.

— Въ Петербургѣ.

Я думаю, что если бы я выстрѣлилъ изъ внезапно оказавшейся въ вагонѣ пушки, мои спутники не были бы такъ изумлены.

Насталъ моментъ полнаго недоумѣнія. Всѣ начали переглядываться; очевидно, Петербургъ былъ выше пониманія моей аудиторіи. Когда они пришла въ себя, туристы завели споръ, гдѣ именно Петербургъ. Нѣкоторые знали даже, что Petersburgo находится гдѣ-то въ Россіи, но путались: одни на томъ, что это одно и то же, что Москва, другіе же шли дальше и говорили, что Петербургъ собственно есть столица Москвы. Большинство, впрочемъ, безмолвствовало «недоумѣнно». Скоро всѣ недоразумѣнія разъяснились весьма просто.

— Вотъ вы услышите нашего Мазини, а не того, что пѣлъ въ Азіи, — нашъ въ Азію не поѣдетъ. Что нашему Мазини дѣлать въ Азіи, когда онъ хорошо зарабатываетъ и у насъ?

— Вы знаете, что онъ зарабатываетъ столько же, сколько и Луисъ Мазантини?

— Я вспомнилъ! — отозвался вдругъ изъ угла глубокомысленный господинъ, съ видимымъ сожалѣніемъ отрываясь отъ своей сигары. — Я вспомнилъ! Да, Петербургъ есть точно… онъ существуетъ. Сеньоръ, — указалъ онъ на меня, — совершенно правъ. Petersburgo, кабальеро, это то же самое, что и Berlino. Гдѣ-то, знаете, на сѣверѣ. Тамъ, знаете, за Пиренеями.

— И вы оттуда именно и пріѣхали, чтобы только посмотрѣть на Мадридъ?

— Да.

Большаго удовольствія я не могъ доставить моимъ спутникамъ.

— Вотъ видите ли! — побѣдоносно оглянулся «европеецъ», — я вамъ говорилъ, что нѣтъ ничего на свѣтѣ лучше Мадрида. Сеньоръ кабальеро изъ самой глубокой Азіи пріѣхалъ, чтобы только полюбоваться на него.

— А сколько бы понадобилось мнѣ мѣсяцевъ, чтобы доѣхать до Petersburgo?

— Дней шесть.

— Только? Я думалъ больше. Развѣ и тамъ у васъ есть желѣзныя дороги?

И въ голосѣ его послышалось нѣкоторое разочарованіе.

— Русскіе вообще храбрые люди! — ни съ того, ни съ сего заключилъ одинъ изъ сидѣвшихъ, съ видомъ человѣка, не разъ побывавшаго въ Россіи и отлично насъ знающаго.

Мадридъ становился все ближе и ближе. Какая пустыня замкнула своею безотрадною сушью этотъ «Испанскій Римъ»! Нѣчто подобное вокругъ настоящаго Рима и Константинополя. Только кастильская — еще угрюмѣе, ужаснѣе, голѣе, унылѣе, однообразнѣе и я не знаю, какое прилагательное прибрать еще. Не на чемъ рѣшительно остановиться взгляду. Красноватые оттѣнки глины, да золотистый налетъ песку. Обнаженная земля тянется во всѣ стороны и только съ сѣвера облегла ее своими снѣговыми вершинами мрачная Гвадарама. Она одна красить эту словно самимъ небомъ сожженную степь. Крутые синіе хребты Сіерры подъ снѣговыми шапками кажутся еще круче, еще величавѣе, потому что отъ нихъ къ этой пустынной равнинѣ не идутъ предгорія.

Какъ колокольни испанскихъ соборовъ, Гвадарама поднимается разомъ, не зная кругомъ соперниковъ. Ни одинъ холмъ не стремится дорости до нея. Солнце, бывшее уже высоко, обливало яркимъ свѣтомъ снѣговые вѣнцы Сіерры. Вся она привольно раскинулась по кастильской глади, отдѣливъ грезящую еще маврами Сеговію отъ созданнаго, но королевскому повелѣнію, оффиціально-пошлаго и банальнаго, какъ казенная бумага, Мадрида.

Поэтическій Хенаресъ, еще слѣдовавшій за нами, точно испугался холоднаго дыханія этихъ горъ. Онъ совсѣмъ забился въ темную трещину и робко скользить въ ней, нигдѣ не показываясь наружу. А Гвадарама уже чувствуется. Какія-то ледяныя струйки въ воздухѣ. Становится холодно. Спутники мои кутаются въ плащи по самый носъ, стараясь дышать сквозь сукно. Сіеррѣ Гвадарамѣ Мадридъ именно и обязанъ своимъ ужаснымъ климатомъ. Не даромъ здѣсь говорятъ:

El aire de Madrid es tan sutil

Que mata а’un hombre

Y no apaga a un candil,

т.-е. вѣтеръ Мадрида такъ нѣженъ, что, убивая человѣка, не погаситъ свѣчи. Глубокомысленный господинъ первый прервалъ молчаніе.

— Однако, сегодня надо беречься. Сегодня слишкомъ чувствительно дыханіе Гвадарамы! Совѣтую и вамъ, — обратился онъ ко мнѣ, — закрыть ротъ и дышать осторожнѣе.

Климатъ Мадрида дѣйствительно одинъ изъ самыхъ страшныхъ, какіе я только знаю. Лѣтомъ это нестерпимый адъ. Съ его пекломъ можетъ сравняться лишь жара безводныхъ пустынь Аравіи; зимой, весной и осенью здѣсь выдаются жаркіе дни, но за то и холода бываютъ такіе, что, напримѣръ, часовые передъ королевскимъ дворцомъ умираютъ на своемъ посту подъ тѣмъ же мертвящимъ дыханіемъ Гвадарамы. Поэтому, когда эти горы «начинаютъ дышать», часовыхъ смѣняютъ каждыя пять минутъ. Въ жаркій полдень — въ мартѣ, напримѣръ, когда въ Андалузіи розы одуряютъ васъ своимъ благоуханіемъ, а отъ аромата лилій кровь приливаетъ съ вискамъ — въ Мадридѣ вышли вы, разумѣется, въ одномъ сюртукѣ, возвращаетесь назадъ — леденящія струйки Сіерры уже пронизываютъ воздухъ, захватывая васъ врасплохъ, и пульмонія готова. А грудныя болѣзни (pulmonia) здѣсь ужасны въ полномъ смыслѣ слова. Вопервыхъ, испанскіе врачи мало чѣмъ отличаются отъ классическихъ докторовъ времени Жиль Блаза де Сантильяна, а, во-вторыхъ, ходъ болѣзней, особенно легочныхъ, здѣсь до того быстръ, что совладать съ ними — внѣ человѣческой мудрости. Недаромъ кастильцы эту Гвадарамму называютъ палачомъ. Въ одномъ Мадридѣ она ежегодно сводить въ могилу тысячи людей. Воздухъ здѣсь сухъ, дышется въ немъ тяжело, и въ хорошее время онъ насквозь проникаетъ васъ такъ, что постоянно чувствуется какой-то зудъ въ легкихъ, точно хочется кашлять. Мадридъ — «девять мѣсяцевъ зимы и три мѣсяца ада», — говорятъ кастильцы, и Филиппу II вовсе не дѣлаетъ чести избраніе этого пункта для сооруженія столицы великаго (въ тѣ времена) государства. До чего быстро гибнуть здѣсь люди, примѣровъ искать не долго. На другой день послѣ моего пріѣзда молодая и прекрасная герцогиня де ла Toppe, въ одну секунду пробѣжавъ отъ театра до своей кареты, простудилась, а черезъ день она уже была на столѣ. Въ тотъ же день умеръ генералъ Забаль, болѣвшій только пять часовъ. Прибавьте къ этому отсутствіе сколько-нибудь сносныхъ печей въ домахъ, гдѣ въ окнахъ и дверяхъ, часто обращенныхъ къ Гвадарамѣ, вы увидите щели въ палецъ, никого не затрудняющія. Полное отсутствіе комфорта. Коверъ у выходной моей двери отогнулся такъ, что она съ трудомъ запиралась. Зову хозяина и показываю. «Завтра устрою все!» И дѣйствительно устроилъ. Онъ не прибилъ ковра къ полу, а призвалъ столяра и приказалъ ему обрѣзать внизу дверь на вершокъ… Это зимой!… «Вѣтеръ съ Гвадарамы — это игла, пронизывающая сердце».

Глядя на эти красивыя горы, нельзя себѣ даже и представить, чтобы онѣ были до такой степени пагубны. Для людей мало-мальски нервныхъ сухость мадридскаго климата убійственна. Въ немъ что-то вѣчно возбуждающее, вѣчно натягивающее ваши нервы, какъ струны. Вы безсознательно, безотчетно безпокоитесь и волнуетесь. Эти ощущенія не исчезаютъ и тогда, когда небо, чистое и голубое, такъ безмятежно охватываетъ васъ своею восточною лазурью, когда Гвадарама на васъ не дышетъ и когда по сему случаю мадридцы рѣшаются освободить свои носы изъ-подъ плотно закинутыхъ за плечи концовъ ихъ плащей (сара). Но чуть-чуть почувствуется въ воздухѣ рѣзкая струйка холода, все на улицахъ завертывается плотно въ эти капы. Женщины закрываютъ рты муфтами и платками, мужчины обращаются въ какіе-то призраки. Шляпа, надвинутая низко, и плащъ, закутывающій всего кастильца съ носомъ и ртомъ включительно, — ничего больше не видно. Никто не разговариваетъ, всѣ безмолвно торопятся уйти отъ опасности. Про женщину, измѣняющую своему любовнику, здѣсь говорятъ: «она коварна, какъ Гвадарама», или: «не вѣрь, она обманетъ тебя, какъ Гвадарама». Дѣти мрутъ ужасно, я думаю, больше даже, чѣмъ въ нашемъ отвратительномъ Петербургѣ. За то аптекамъ раздолье. Лѣкарства, всевозможныя пилюли и тизаны имѣются въ каждомъ домѣ и въ такомъ обиліи, что диву дашься. Никто никуда безъ нихъ не выѣзжаетъ и каталонцы-аптекари наживаются здѣсь очень быстро.

Ann las personas mas sanas

Si son en Madrid nacidas

Tienen que hacer sus comidas

De pildoras y tisanas *).

) Самые здоровые люди, родившіеся и Мадридѣ, должны обѣдать пилюлями и тизанами.

Особенно попадаются тутъ сѣверяне. Выйдешь — жарко; вдругъ легкій холодокъ въ воздухѣ, — радуешься ему, какъ привѣту съ далекой родины, вдыхаешь жадно въ себя, а къ вечеру лежишь въ бреду и въ жару… На первыхъ порахъ я смѣялся самъ надъ зловѣщими фигурами кутающихся кастильцевъ до тѣхъ поръ, пока не поплатился за свою безпечность. Я вылежалъ три недѣли, и спасло меня только сильное здоровье. Пульмонія рѣдко выпускаетъ изъ рукъ намѣченную ею жертву. На мое выздоровленіе знакомые смотрѣли какъ на истинное чудо.

А день, когда нашъ поѣздъ подходилъ къ Мадриду, былъ удивителенъ. Совсѣмъ африканское темно-синее небо, на самомъ краю котораго рѣзко выдѣлялась серебристая кайма Гвадарамы. Громада королевскаго дворца, знакомаго по тысячамъ рисунковъ и гравюръ, первая показалась на высокомъ гребнѣ надъ Мансенаресомъ. Нѣсколько куполовъ выдвинулись за нею, еще нѣсколько большихъ зданій, похожихъ на казармы. «Не правда ли, какъ это красиво?» — спрашивали меня энтузіасты. Я пожалъ плечами, потому что, кромѣ королевскаго дворца, ничего красиваго не находилъ. Потомъ поѣздъ пошелъ надъ самою рѣкой. Путешественники описывали Мансенаресъ какъ сухой ровъ какой-то, гдѣ едва-едва сочится жалкая струйка воды. Это — неправда. Рѣка катилась передо мной широкая, — широкая, разумѣется, для Кастиліи, — то раздѣляясь на рукава, то опять соединяясь въ одно русло. Черезъ нее въ нѣкоторыхъ пунктахъ перекинуто нѣсколько мостовъ, не представляющихъ ничего замѣчательнаго. За то берега были чрезвычайно оживлены. Св. Антонію трудно было бы здѣсь одолѣть тысячи представляющихся искушеній. Въ самомъ дѣлѣ, начиная отъ подножія холма, на которомъ стоитъ королевскій дворецъ, и кончая Ponte de Toledo, вся рѣка занята lavaderos’ами. Тысячи прачекъ работаютъ здѣсь до такой степени усердно, что на первыхъ порахъ мнѣ даже показалось, будто онѣ собрались сюда нарочно для внушенія знатнымъ иностранцамъ — и, разумѣется, въ томъ числѣ мнѣ — высокаго понятія о кастильской чистоплотности. Несмотря на грохотъ поѣзда, вы слышите удары ихъ вальковъ, крики, хохотъ и пѣсни. Особенно интересенъ «lavaderos de S. Vicente». Онъ на полторы версты раскинулся. Глазамъ больно дѣлается отъ пестроты платковъ, наброшенныхъ хорошенькими прачками на головы, отъ этихъ стройныхъ, словно точеныхъ ногъ, всевозможныхъ оттѣнковъ, отъ morenas, смуглянокъ, несомнѣно родившихся въ Андалузіи, до слоновой кости сантандерскихъ красавицъ, отъ живости движеній, отъ безконечныхъ вереницъ всевозможнаго тряпья, развѣшаннаго вдоль Мансенареса. Сказываютъ, что эти лавадеросы — любимое мѣсто прогулки для мадридскихъ падре, находящихся вообще съ своими духовными дочерями въ самыхъ отличныхъ отношеніяхъ. Мѣстные нравы установили на этотъ счетъ даже весьма странное исключеніе. Мужъ, не желающій быть смѣшнымъ, не долженъ ревновать свою жену къ падре. Это своего рода «фуэросы», которыми донъ Базиліо пользуется въ полной мѣрѣ. Оно и понятно: донъ Базиліо скроменъ и не болтливъ. Ему можно довѣриться, и кастилецъ охотно терпитъ эту благодушную фигуру за своимъ столомъ, у своего камина и даже въ спальнѣ у своей супруги. Въ свою очередь и донъ Базиліо оказываетъ маленькія услуги снисходительному мужу. По мѣстной пословицѣ, падре въ семьѣ залогъ ея спокойствія. Онъ мирить мужа съ женою, прикрываетъ его грѣшки, учить дѣтей, явившихся въ свѣтъ за подписью отвѣтственнаго редактора, но принадлежащихъ его сотруднику — дону Базиліо. Одинъ изъ такихъ сѣлъ къ намъ на послѣдней станціи передъ Мадридомъ, и надо было видѣть, съ какимъ благоволеніемъ онъ смотрѣлъ на lavaderos’ы. Казалось, что всѣ эти стройныя и красивыя издали прачки принадлежали ему и донъ Базиліо жмурился на нихъ, какъ сытый котъ, знающій, что достаточно ему только протянуть лапку, чтобы получить любую мышку изъ этой примѣчательной коллекціи.

Я не успѣлъ еще въ достаточной степени насмотрѣться на мансенаресскихъ прачекъ, какъ поѣздъ нашъ, медленно обойдя какой-то громадный садъ и тяжело громыхая, вдвинулся въ плохенькій дебаркадеръ. Увы! тутъ меня опять ждали уже знакомые по Барселонѣ и Сарагосѣ ужасы внутреннихъ таможенъ и томленія хлопотливаго переѣзда въ городъ. Только что я получилъ свой багажъ, какъ носильщики потащили его въ «recandacion de consumos», гдѣ необыкновенно звѣрообразные таможенные досматривали и потрошили чемоданы, поводя бровями отъ волосъ къ глазамъ и перебраниваясь съ пассажирами и между собою.

— Вы торопитесь, вѣрно? — обратился ко мнѣ мой спутникъ, говорившій по-французски.

— Да! такъ непріятно возиться теперь еще съ этими господами.

— Не безпокойтесь. Предоставьте мнѣ. Я умѣю ладить съ этими канальями. Кстати же я безъ багажа.

Въ это время къ намъ подошелъ чиновникъ съ такимъ выраженіемъ лица, точно онъ сейчасъ проглотилъ что-то невыразимо горькое.

— Это чьи вещи? — указалъ онъ на мой чемоданъ, уже хищно расправляя узловатые пальцы, мало хорошаго обѣщавшіе моему бѣлью.

— Мой! — отвѣтилъ обязательный кастильянецъ и какъ будто не нарочно вынулъ «дуросъ» изъ кармана и началъ его повертывать въ рукахъ. Лицо чиновника разомъ просіяло; онъ наклеилъ ярлычекъ на чемоданъ, не спуская глазъ съ дуроса. Потомъ позвалъ носильщика и, велѣвъ ему унести вещи, уже затѣмъ съ самою любезною улыбкой подошелъ къ моему спутнику, чтобы увидать, какъ дуросъ исчезъ обратно въ тотъ же жилетный карманъ, изъ котораго онъ былъ предварительно вынутъ. Боже, какъ освирѣпѣлъ чиновникъ!

— Carramba!… ladron!… — бормоталъ онъ сквозь зубы, мѣряя бѣшенымъ взглядомъ спокойно завертывавшагося въ свою капу кастильца. Таможенный даже дрожалъ отъ злости.

— Однако, у васъ оригинальная тактика съ ними! — засмѣялся я, выходя.

— И прибавьте: еще ни разу не обманувшая меня. Я всегда съ этими негодяями практикую такой способъ.

При выходѣ изъ вокзала та же исторія, что и въ Барселонѣ.

Здѣсь, какъ и всюду въ Испаніи, отели не высылаютъ на желѣзныя дороги своихъ омнибусовъ. Гостиничная прислуга не станетъ таскать къ вамъ въ номеръ вашихъ вещей, такъ что вы находитесь въ полномъ распоряженіи артели кучеровъ и носильщиковъ. Они берутъ чортъ знаетъ какія цѣны, и, наприм., одинъ знакомый мой теноръ, съ которымъ былъ весь его артистическій багажъ, за доставку его отъ дебаркадера къ отелю долженъ былъ заплатить на моихъ глазахъ болѣе ста пятидесяти франковъ, т.-е. дороже того, что ему обошелся перевозъ этихъ ящиковъ по желѣзной дорогѣ. Къ носильщикамъ присоединился какой-то длинный господинъ въ высокой шляпѣ и съ бутоньеркой въ петличкѣ, который на всѣ мои вопросы и приглашенія убираться отвѣчалъ весьма убѣдительно:

— Безъ меня вамъ не обойтись: я говорю по-французски!

Этимъ и ограничивались всѣ его права на мою особу.

Останавливаюсь на своихъ злоключеніяхъ потому, что они ожидаютъ каждаго новичка въ Испаніи.

Ѣду въ «Fonda de Roma». Толстый трактирщикъ, заложивъ руки въ карманы и задравъ носъ кверху, заявляетъ, что ему некогда показывать мнѣ комнатъ, потому что сейчасъ онъ ожидаетъ бразильскаго посланника, заказавшаго ему цѣлый этажъ. Мимо какихъ-то бульваровъ, садовъ съ невѣроятными, по безвкусію, фонтанами, по широкой и красивой улицѣ, кажется, уходящей въ безконечность, я добираюсь до «Fonda de Oriente». Взъерошенный лакей съ запахомъ гоголевскаго Петрушки показываетъ мнѣ какой-то чемоданъ, нагло увѣряя, что это комната. Во всякомъ случаѣ, мѣсто оказывается весьма населеннымъ: клопы на стѣнахъ и черные тараканы на полу являбтся для меня трогательнымъ воспоминаніемъ далекой родины. Слѣдую въ «Fonda de los Leones de Ого», но золотые львы еще болѣе, чѣмъ «Востокъ», переполнены царевококшайскими обывателями. Я, наконецъ, накидываюсь на гида, прикомандировавшаго себя къ моей особѣ, и требую, чтобъ онъ немедленно нашелъ мнѣ помѣщеніе. Меня опять торжественно повезли назадъ въ «Fonde de Universe». Въ самыхъ воротахъ слѣдовавшій со мною гидъ вступилъ въ словесный бой съ гидами отеля и, одержавъ надъ ними блестящую побѣду, гордо повелъ меня по лѣстницѣ. Вверху съ видомъ Юпитера олимпійскаго стоялъ уже хозяинъ, глядя на меня, какъ палачъ на жертву, которой тотчасъ же онъ долженъ будетъ накинуть петлю на шею. Гидъ пустился съ нимъ въ длиннѣйшія объясненія, жестикулируя, подпрыгивая, возводя очи горё, уходя и возвращаясь снова и даже зачѣмъ-то показывая на ленточку своего невѣдомаго ордена.

— Онъ говоритъ вашей милости, что если вы не согласны платить по восьмидесяти реаловъ въ день, то онъ и комнаты показывать вамъ не станетъ.

— За что восемьдесятъ реаловъ?

Касса моя далеко была не блестяща и цифра эта показалась мнѣ ужасной.

— За весь пансіонъ… Вы получите кофе или шоколать, завтракъ, обѣдъ, вино, свѣчи, прислугу и… и уваженіе!

Это было двадцать франковъ. Въ Италіи я платилъ по семи и восьми, въ Барселонѣ сначала по десяти, а впослѣдствіи по семи. Здѣсь оказывался счетъ крупнѣе. Я предложилъ Юпитеру пятнадцать. Онъ съ негодованіемъ посмотрѣлъ на меня и затѣмъ обернулся къ моему гиду, очевидно, считая несообразнымъ съ своимъ достоинствомъ разговаривать съ estranjero, позволяющимъ себѣ торговаться.

— Скажите его милости, что я настоящій кабальеро и потому никогда не торгуюсь съ иностранцами.

«Его милость» должна была поневолѣ сдаться на капитуляцію. Какія-то двѣ прехорошенькія дѣвушки выскочили изъ комнаты, выходившей на лѣстницу, съ любопытствомъ оглядѣли меня и, неизвѣстно чему расхохотавшись, спрятались обратно. «Настоящія salero», — проговорилъ мой гидъ, подмигивая мнѣ. Наконецъ, чемоданъ мой внесли… Въ немъ было 240 килограмовъ. Привожу счетъ, составленный для меня гидомъ. «По таксѣ слѣдуетъ съ его милости отъ станціи до „Fonda de Roma“ за каждые 80 килограмовъ 4 песеты, — слѣдовательно, 12 песетъ за багажъ. За препровожденіе его превосходительной особы 50 сантимовъ. Отъ „Fonda de Roma“ до „Fonda de Oriente“ — столько же, отъ „Oriente“ до „Fonda de Univers“ — опять столько же. Итого 37песетъ. Носильщикамъ за переноску со станціи въ омнибусъ и изъ омнибуса въ гостинницу — 6 песетъ, на чай имъ — что полбжите. Мнѣ за эти коммиссіи 3 песеты, за часъ времени 2 песеты съ % и за разговоръ съ хозяиномъ отеля, какъ переводчику, пять песетъ. Итого…» Я не дочиталъ этого «итого», разорвалъ въ клочки и швырнулъ бумагу въ переводчика и коммиссіонера. Тотъ попробовалъ было зашумѣть, но появился хозяинъ съ своей flema catalana и уладилъ все дѣло. Я долженъ былъ за все заплатить 30 франковъ. Таковы удобства, на первыхъ же порахъ ожидающія путешественника въ Мадридѣ. Гораздо лучше, что и совѣтую сдѣлать всѣмъ, которые вздумаютъ посѣтить этотъ кастильскій Парижъ, если у нихъ багажа будетъ много, оставить его на станціи и, взявъ первую попавшуюся карету съ флюгеромъ и дощечкой, на которой изображено «se alquila» или «нанимается», что равнозначуще «свободна», отправиться самому искать помѣщеніе — не въ отеляхъ, которые въ Мадридѣ и дороги, и скверны, а въ Casas de Huespedes. Найти ихъ не трудно. Идите по улицѣ и смотрите на балконы. Если къ какому-нибудь изъ нихъ привязанъ клочокъ бумажки, значитъ въ этой Casa de Huespedes и есть свободная комната. Разумѣется, не ждите роскоши; хорошо, если васъ заживо не съѣдятъ блохи — самое популярное животное на Пиренейскомъ полуостровѣ. За то за все свое содержаніе здѣсь вы будете платить не болѣе 5, 6 или 7 песетъ въ день, т.-е. въ четверо меньше, чѣмъ въ гостиницѣ. Понятное дѣло, что кормить васъ будутъ отвратительно, но и въ отеляхъ Мадрида, не исключая первоклассныхъ, столъ нисколько не лучше. Жизнь въ Casas Huespedes — артельная. Къ завтраку и обѣду собираются въ большой столовой — «comedor», гдѣ тотчасъ же вы обязательно знакомитесь со всѣми и вступаете, такимъ образомъ, въ общую семью. Смѣсь одеждъ и лицъ здѣсь изумительная. Рядомъ съ блестящимъ офицеромъ сидитъ толстый падре, пріѣхавшій въ столицу держать экзаменъ или дать отчетъ епископу въ качествѣ «духовнаго фискала» (здѣсь еще сохранились оффиціально назначаемые шпіоны). Около него — торговецъ скотомъ, въ бархатной курткѣ, съ такою широкою рожей, на которой можно легко изобразить всѣ пять частей свѣта и даже шестую, если бы таковая невзначай оказалась въ наличности. По сосѣдству съ нимъ — молодой студентъ, изучающій право, рядомъ еще неоперившійся тореро, мечтающій о пяти тысячахъ франковъ за каждаго убитаго имъ быка и о любовницѣ-герцогинѣ (меньше онъ несогласенъ). Все это весело, шумно. За обѣдомъ въ Casas de Huespedes они сбрасываютъ съ себя важность и молчаливость и болтаютъ во всю, безъ этой противной flema catalana. Если же тутъ завяжется гибкій, какъ обезьяна, и веселый, какъ молодой щенокъ, андалузецъ, этотъ гасконецъ Испаніи, смѣху и шуткамъ не будетъ конца. Не удовлетворяетъ васъ скромная обстановка Casas de Huespedes, ищите такъ называемыхъ Charгtos amueblados. Это меблированныя квартиры. Онѣ помѣщаются, главнымъ образомъ, на Calle de Alcala, Calle Mayor, Calle de Arenal и другихъ большихъ городскихъ артеріяхъ. Тутъ позолоченная нищета такъ и смотритъ во всѣ щели. Ковры на полахъ ободраны, занавѣси на окнахъ послѣдній разъ были вымыты въ день коронаціи Филиппа II — не раньше. Картины на стѣнахъ, можетъ быть, и хороши, но ихъ толстымъ слоемъ покрыла пыль. Если въ комнатахъ холодно, вы можете потребовать брасеро (родъ восточнаго мангала, жаровня съ угольями, при помощи которой, безъ особенныхъ хлопотъ и труда, вы переселитесь въ рай или адъ, смотря по заслугамъ). Чтобы перенести безнаказанно такой брасеро, надо обладать истинно кастильскою головой, о которую, если вѣрить французамъ, сломается любой кузнечный молотокъ. Содержитъ эти Quartos amueblados обыкновенно какая-нибудь старая карга, смотрящая на вашъ карманъ, какъ на законное свое достояніе. Въ прислуги вамъ она непремѣнно навяжетъ свою же старую племянницу или еще болѣе престарѣлую тетку, глухую и ревматическую, не представляющихъ никакого удобства для превратныхъ толкованій. Въ концѣ-концовъ, вы опять переселитесь въ Casas de Huespedes. Разумѣется, есть роскошныя помѣщенія, но они доступны только опернымъ пѣвцамъ да тореро, получающимъ въ Мадридѣ бѣшеныя деньги. Вообще жизнь здѣсь дорога, дороже Парижа и Лондона. За малѣйшія удобства вы платитесь страшно, и долго засиживаться въ Мадридѣ безъ особеннаго дѣла я бы не совѣтовалъ.

Когда я вошелъ въ занятый мною номеръ, двѣ красавицы, такъ искренно смѣявшіяся надо мной, уже оказались тамъ. Онѣ съ нескрываемымъ любопытствомъ смотрѣли на мой чемоданъ и ждали, когда я его раскрою. Я попросилъ ихъ оставить меня одного. Испанки сначала не поняли, потомъ удивились, наконецъ, надулись и ушли. На звонокъ мой появился лакей съ сигарою въ зубахъ.

— Дайте мнѣ мыться! — попросилъ я его по «Nuevo diccionario de Faltrignera».

Тотъ вытаращилъ на меня глаза. Потомъ, очевидно, догадался, въ чемъ дѣло, ободрительно хлопнулъ меня по плечу, выбѣжалъ и вернулся съ… плевальницей въ рукахъ. Я началъ ему показывать жестами, въ чемъ дѣло. Онъ сѣлъ въ кресло, заложилъ ногу за ногу, долго смотрѣлъ на меня, очевидно, наслаждаясь какъ въ театрѣ, и потомъ, стремительно вскочивъ, принесъ мнѣ чернильницу и перо. Когда же мнѣ, наконецъ, удалось втолковать этому болвану, въ чемъ дѣло, онъ изумился и рѣшительно объявилъ мнѣ, что теперь не время мыться, что на умыванье полагается утро и вечеръ, а не «tardes», затѣмъ взялъ у меня спичку, закурилъ потухшую сигару и съ покойнымъ достоинствомъ вышелъ вонъ.

Вообще, надо сказать правду, нигдѣ въ остальной Испаніи, даже въ небольшихъ городахъ ея, вы не найдете такихъ отвратительныхъ отелей, какъ въ Мадридѣ. Недаромъ про него кастильянцы съ гордостью говорятъ: «esta corte», — кромѣ двора, да великолѣпнаго музея Прадо здѣсь нѣтъ ничего. Объ удобствахъ и толковать нечего. Для людей средняго состоянія они недоступны вовсе. Что касается того, что Мадридъ будто бы весь выстроенъ въ «el estilo de Paris», въ чемъ васъ горячо станутъ увѣрять здѣсь, не вѣрьте этому. Между Мадридомъ и Парижемъ, въ сущности, разстояніе гораздо длиннѣе, чѣмъ приходится на картѣ.

II. Puerta del Sol.

Выставка испанскихъ типовъ. — Нищіе и фланеры. — Тореро и двуногія афиши. — Революціонеры и сегодняшніе герои.

Когда я вышелъ на балконъ, я увидалъ внизу знаменитую Puerta del Sol, столь прославленную испанцами и воспѣтую Амичисомъ. Еще Амичису не грѣхъ. Ему, какъ генуэзцу, привыкшему у себя къ узенькимъ улицамъ, похожимъ на корридоры, и площадямъ съ ладонь, простительно. Да и вообще въ Италіи нѣтъ большихъ и настоящихъ площадей. Но какимъ образомъ могли увлекаться ею французскіе путешественники, не понимаю. Ни довольно-таки затрапезными домами, которыми она обставлена, ни величиною своей она не представляетъ ничего выдающагося. Правда, это центръ города, здѣсь вѣчно кишмя кишитъ толпа, даже ночью вы найдете массу гуляющихъ на ея тротуарахъ; правда, въ цѣлой Испаніи за годъ не вытащатъ изъ кармановъ столько часовъ и кошельковъ, сколько здѣсь въ одинъ день. Правда, всякое pronunciamento начинаетъ здѣсь съ Puerta del Sol. Но, все-таки, это не площадь даже сравнительно съ Piazza S. Marco въ Венеціи и del Duomo въ Миланѣ. Однообразной формы пяти-этажные дома раздаются въ нѣсколькихъ пунктахъ — тамъ, гдѣ площадь пересѣкаютъ главныя артеріи Мадрида — Calle de Alcala, Carrera de S. Geronimo, Calle de Carretas, Calle Mayor, Calle Arenal, Preciados, Calle de la Montera. Сѣверная часть площади образуетъ собою очень правильно описанную хорду, южная — прямую линію. Посреди этого диска фонтанъ, струя котораго бьетъ выше домовъ, но и въ немъ и не видѣлъ ничего особеннаго, хотя Мендоса и называетъ его гордостью Кастиліи. Я уже не говорю о версальскихъ и петергофскихъ, — въ любомъ европейскомъ городѣ вы найдете такіе же. Разумѣется, ни въ Версали, ни въ Петербургѣ нѣтъ этого удивительнаго неба, чистаго, прозрачнаго и глубокаго, нѣтъ этого чудеснаго освѣщенія, нѣтъ этой южной толпы, которая сама по себѣ заслуживаетъ изученія болѣе, чѣмъ всевозможные площади и фонтаны. Для меня именно въ этомъ отношеніи Puerta del Sol казалась и кажется блестящею этнографическою выставкой. Не сходя съ ея тротуаровъ, вы ознакомитесь со всевозможными кастильскими типами. Я совершенно понимаю француза-художника, который, нанявъ себѣ помѣщеніе, выходившее на Пуерта дель Соль, почти не выходилъ изъ него, не оставлялъ своего окна, но привезъ съ собою въ Парижъ болѣе двѣнадцати альбомовъ, полныхъ самыми интересными набросками типовъ испанской столицы. Со всѣхъ концовъ Мадрида сюда валитъ толпа, точно въ громадное сравнительно съ узкими улицами озеро вливаются волны то шумныя, то тихія. Галлерея Виктора-Эмануила въ Миланѣ, площадь Св. Марка въ Венеціи, Piazza dei Signori во Флоренціи — то же самое. Случись что-нибудь, совершись какое-нибудь политическое событіе, толпа на Пуерта дель Соль возбуждена. Она шумитъ, споритъ. Въ ней выдѣляются ораторы, имъ отвѣчаютъ другіе. Въ этомъ отношеніи Puerta del Sol является еще разъ политическимъ барометромъ въ Испаніи. Въ обычное время, меланхолически завернувшись въ свои капы и надвинувъ на носъ высокія шляпы, стоятъ по цѣлымъ часамъ черноглазые кастильцы на ея тротуарахъ, днемъ — провожая мимо идущихъ сеньоръ и сеньоритъ и только изрѣдка размѣниваясь замѣчаніями объ очень ужь замѣчательной красавицѣ, а вечеромъ — любуясь на огни газовыхъ канделабровъ — lasfarolas, очень красящихъ эту площадь. Кончится у рабочихъ трудовой урокъ, они — на Пуэрта дель Соль, слушать даровыя серенады нищихъ, узнавать политическія новости и мечтать о грядущихъ временахъ, какъ они сами будутъ хозяевами положенія. Аферистъ съ биржи — сюда же; купецъ, которому нечего дѣлать, очутится здѣсь же. Чиновникъ, вслѣдствіе перемѣны министерства временно оставшійся за штатомъ на половинномъ жалованьѣ, котораго онъ, впрочемъ, никогда не видитъ, все на той же площади. Нищіе, продавцы воды съ анисомъ, ассукарильосами, газетчики шныряютъ въ этомъ же живомъ морѣ, выкрикивая пронзительными голосами — одни «Aqua, Aqua», другіе: Globo! (органъ Кастелара), третьи: Impartial! четвертый, зажмурившись, оретъ во все свое горло: «Послѣдняя рѣчь Сагасты, caballeros, купите послѣднюю рѣчь Сагасты!…» Нельзя очнуться и опомниться, а тутъ еще позади отчаянно раздается «largo» носильщиковъ, стиснутыхъ толпой вмѣстѣ съ своею ношей. Я никогда не могъ понять, какъ въ эту массу умѣютъ во весь карьеръ влетать и пронизывать ее дилижансы и кареты. Всегда было страшно за эту завернувшуюся въ капы толпу, но карета пропадала въ ней и показывалась снова, никому не причинивъ никакого вреда. Остановитесь на нѣсколько минутъ на углу. Передъ вами стоятъ двое несомнѣнныхъ caballeros; къ нимъ подходитъ третій, четвертый. Черезъ десять минутъ ихъ сойдется здѣсь сорокъ, пятьдесятъ. И ежедневно вы увидите ихъ на томъ же самомъ мѣстѣ. Это родъ клуба, собранія. Здѣсь узнаются новости, заводятся знакомства, тутъ рождается и ростеть сплетня. Зачастую здѣсь же возникаетъ вдругъ потрясающая цѣлое государство революція. Не напрасно маршалъ Серрано проектировалъ для спокойствія города поставить во всѣхъ этихъ Calles и Carretes пушки жерлами на Пуэрта дель Соль. А въ сторонѣ, будь кругомъ полуденная тишина или буря народнаго негодованія — все равно — у самой стѣны вы неизмѣнно увидите и услышите слѣпаго музыканта. Передъ нимъ шапка съ мѣдью. Онъ бренчитъ на гитарѣ что-то меланхолическое, унылое. И вчера, и третьяго дня, и въ прошломъ и позапрошломъ году онъ то же самое бренчалъ здѣсь. Его шапку съ мѣдью сторожить собака, а чтобы и она не сбѣжала отъ скуки, ее самое держитъ веревка, привязанная къ ногѣ бѣднаго слѣпца. Утромъ его привела сюда мать или жена и оставила здѣсь до вечера. Вечеромъ она придетъ за нимъ и уведетъ домой. Возиться съ нимъ ей некогда, у нея не ждетъ своя работа. Здѣсь, на площади, создаются и разрушаются репутаціи.

Не послѣдній элементъ въ толпѣ — тореро. Эти, какъ публичныя женщины на парижскихъ бульварахъ, съ ихъ громадными шелковыми шлейфами, обращаютъ на себя общее вниманіе. Ихъ куртки изъ чернаго и зеленаго бархата обтягиваютъ плотно стройный станъ. Грудь открыта и на ней тоже по бархату жилета горятъ десятки толстыхъ золотыхъ цѣпей съ гроздьями брелоковъ и брошки. Брилліантовыя запонки на рубашкѣ, всегда гофрированной, съ кружевами и вышивками. Панталоны до колѣна сверху точно трико охватываютъ тѣло. Ниже колѣна они падаютъ широкими раструбами. На нихъ тоже изъ-подъ жилета висятъ неизбѣжныя цѣпочки, подвѣски и т. д. Руки тореро — чуть не до ногтей въ кольцахъ и перстняхъ, браслетахъ, — ни одна англичанка не надѣнетъ на себя столько сбруи. И все это — сувениры. Тореро не покупаетъ драгоцѣнностей, онъ ихъ получаетъ въ подарки отъ своихъ любовницъ. Часто на этихъ подаркахъ гербы и короны, обнаруживающіе ихъ принадлежность той или другой герцогинѣ или графинѣ самыхъ громкихъ старо-кастильскихъ фамилій. Идетъ по улицѣ тореро, кокетничая и заигрывая, не хуже любой кокотки. Ему, вѣдь, надо показать и какой онъ прекрасный мужчина, и какъ онъ хорошо сложенъ. Лицо у него набѣлено и нарумянено. Короче, совсѣмъ тротуарная дѣвица легкаго поведенія. Тѣмъ не менѣе, толпа относится къ нему почтительно. Особенно популярному даже кричатъ «vive», наперерывъ жмутъ ему руку, когда тореро удостоитъ первый подать ее, уступаютъ ему дорогу. То и дѣло по Puerta del Sol проходятъ полки съ музыкой, процессіи со знаменами. По вечерамъ шумъ и движеніе здѣсь еще увеличиваются. Крики разнощиковъ и продавцовъ смѣшиваются съ завываніемъ двуногихъ афишъ. Двуногую афишу въ Европѣ вы встрѣтите только у Аппенинъ и за Пиренеями. Нанятый нарочно для того глашатый носитъ по всему городу на длинномъ шестѣ освѣщенный извнутри бумажный ящикъ, на четырехъ сторонахъ котораго написаны или названія театра съ пьесой, идущею на немъ, или объявленія, или рекламы о новой ваксѣ, или названіе только что пущенныхъ въ продажу сигаръ съ сюрпризами. Двуногія афиши, проходя съ этимъ ящикомъ по Пуэрта дель Соль, орутъ во все горло: «Caballeros, торопитесь, торопитесь скорѣе въ Novedades! Сегодня послѣдній день!… Завтра вы уже не увидите знаменитаго артиста (имя рекъ), плѣнявшаго своею игрой публику Стараго и Новаго Свѣта!» или: «Caballeros, вотъ секреть вѣчнаго здоровья… Слышали ли вы о пилюляхъ великаго профессора Кальваса? Такихъ пилюль еще не было на свѣтѣ и никогда не будетъ. Истинныя чудеса совершаются ими. Старики дѣлаются молодыми, молодые никогда не старѣютъ. Самыя капризныя жены становятся довольными и тихими, какъ овечки. Эти пилюли даютъ красоту лицу, зоркость глазамъ, волоса — лысинѣ, черноту — сѣдинѣ, силу — груди, пищевареніе — желудку, крѣпость мышцъ — рукамъ и ногамъ, дѣтей — бездѣтнымъ» и т. д., и т. д. Въ столь же пышныхъ выраженіяхъ расхваливается вакса какого-то Инфантадо. Оказывается, что королева Христина вышла замужъ за короля Альфонса только потому, что ему чистили сапоги этою ваксой. Короче, всего не переслушаешь. Это площадь вѣчнаго карнавала, только во время реврлюціи обращающаяся въ форумъ. Здѣсь завязываются любовныя интриги, здѣсь же иногда онѣ и кончаются ударомъ навахи или выстрѣломъ изъ револьвера. Красавицы-мадриленки высматриваютъ на Puerta del Sol своихъ будущихъ возлюбленныхъ, проходя, какъ сквозь строй, мимо недвижныхъ рядовъ вѣчно пребывающихъ здѣсь франтовъ. Въ ближайшихъ улицахъ сосредоточены всѣ политическіе кафе, нѣкоторые изъ нихъ выходятъ на самую площадь, причемъ ихъ верхніе этажи обыкновенно имѣютъ выходы въ тихіе и незамѣтные переулки. Вмѣстѣ съ вашей «querida» вы можете пройти въ самые укромные уголки этихъ отдѣленій, не будучи никѣмъ замѣчены. Настоящій «papel de galan» въ Мадридѣ знаетъ всѣ эти топографическія подробности, навѣрное, лучше, чѣмъ таблицу умноженія. Около se puerta del Sol находятся и знаменитые Casas de citas, спеціально испанское учрежденіе, гдѣ влюбленныя парочки могутъ видаться, не боясь ни мужей, ни отцовъ, ни мамашъ. Даже всевидящее око добраго стараго времени — дуэнья Лопе де Веги и Кальдерона оказывалась безсильною передъ этими райскими casa’ми, недоступность которыхъ освящена обычаями страны.