Сны и действительность (Иванов) — ДО

СНЫ И ДѢЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ.

ЗАПИСКИ ЗЕМЛЕМѢРА.

О, сны мои, сны мои — жизнь мои! Дѣти больной головы и глубоко-скорбящаго сердца! одинокій мой вѣкъ наполненъ лишь вами.

I.

Кому не случалось бывать въ нашихъ сѣверныхъ и сѣверовосточныхъ губерніяхъ, тому позволительно и не знать, что такое «починокъ». Починокъ — не то, что въ средней полосѣ Россіи называется «выселками»; онъ — ни село, ни деревня, и даже такъ не относится въ селу, какъ село къ городу, а просто, стоитъ онъ себѣ, какъ говорится, на юру, «ни къ селу, ни и городу». Это — небольшая кучка избъ, сколоченныхъ живьемъ, на скорую руку, какъ попало, и гдѣ попало. Кругомъ лѣсъ: ни въѣзду, ни выѣзду, точно весь починокъ, со всѣмъ его добромъ, свалился съ неба. Есть такіе починки, которыхъ вы иначе и не отыщите, какъ по дыму: для этого вамъ придется провести нѣсколько ночей сряду въ лѣсу, около тѣхъ мѣстъ, гдѣ, по вашему соображенію, должны быть починки, а на зорѣ взбираться и высокія деревья, и съ нихъ присматриваться: не блеснетъ ли гдѣ огонекъ, не подымется ли дымъ? На этотъ дымъ или огонекъ идите смѣло: скоро попадется вамъ какая-нибудь стёжка или увидите затесы на деревьяхъ — и та, и другіе непремѣнно приведутъ въ починокъ, гдѣ васъ встрѣтятъ такими же глазами, какими американскіе дикари встрѣчали въ первый разъ европейцевъ. Въ вятской и пермской губерніяхъ много встрѣчалъ я такихъ починковъ: крестьяне, минуя свое начальство, во избѣжаніе излишнихъ расходовъ, а иногда и просто для того, чтобъ не платить податей, тихомолкомъ уходятъ съ мѣстъ своего жительства и заселяются тамъ, гдѣ найдутъ удобнѣе, на правахъ товарищескаго братства. Правда, къ обжившимся, и уже открытымъ земскою полиціей, починкамъ проведены кое-какія дороги, но я, безъ крайней нужды, не совѣтовалъ бы никому по нимъ пускаться: если вы отдѣлаетесь только тѣмъ, что повредите себѣ бока или, просидѣвъ цѣлыя сутки въ болотѣ, подружитесь съ гнилою горячкой, вы должны это считать для себя особенною милостью божіей. А крестьянамъ то и на руку: рѣже будетъ къ нимъ бѣда заглядывать. Бѣдою, въ доброе старое время, они называли — да и теперь еще называютъ, и долго будутъ называть — весь чиновный людъ, имѣющій обыкновеніе выѣзжатъ на чужихъ спинахъ, и грѣть руки около чужихъ очаговъ. Эта «бѣда», въ видѣ исправниковъ, становыхъ, окружныхъ, ихъ писарей и помощниковъ, такъ было-скрутила русскаго крестьянина, что ему и въ родной избѣ жутко стало; и родимыя поля не милы показались ему: онъ бросалъ дорогія пепелища свои и шелъ, куда глаза глядятъ, на просторъ, какъ говорятъ они, «на вольный духъ»; забивался въ лѣсныя трущобы, гдѣ до него не бывала и нога человѣка, куда и воронъ костей не занашивалъ, и начиналъ тамъ хозяйничать, подсмѣиваясь изподтишка надъ «бѣдой». Когда же эта бѣда и тутъ находила его, онъ тоскливо опускалъ голову и думалъ: «никто, какъ Богъ, на все его святая воля; отъ антихриста, знать, никуда не уйдешь: пришла бѣда — отворяй ворота!» А подумавши такъ, мужикъ признавалъ необходимость бѣды, мирился съ нею и начиналъ выдумывать разныя средства, для задобриванія ея. Онъ смекаетъ, что лучше встрѣчать бѣду за воротами: голодная, она и калачомъ удовольствуется, а умъ если заберется, проклятая, въ избу, тогда ее и святой водой не выживешь. И вотъ, вслѣдствіе такого разсужденія, онъ нагружаетъ воза хлѣбомъ, масломъ и всякаго рода живностью, и отправляется къ бѣдѣ на поклонъ. А поклонившись ей, по обычаю, и задобривши ее, какъ слѣдуетъ и чѣмъ слѣдуетъ, онъ возвращается домой и живетъ всю зиму припѣваючи — въ надеждѣ, что лѣтомъ, въ страдную пору, становой не заберется въ нему, и не станетъ гонять его по лѣсу, для поимки небывалыхъ каторжниковъ, или моритъ въ сибиркахъ, за мнимое несоблюденіе постовъ и праздничныхъ дней; окружной рѣже будетъ требовать его къ себѣ въ городъ; лѣсничій не прискачетъ считать пни и арапникомъ выбивать изъ его спины серебрянные рубли. А тамъ — прошелъ годъ, прошелъ другой… глядишь — ужъ мужикъ и обжился и обтерпѣлся. Онъ совершенно доволенъ своимъ житемъ-бытьемъ, и за грѣхъ считаетъ даже помышлять о томъ, чтобъ жить иначе; потому что жить, какъ онъ живетъ, ему такъ богомъ предназначено, и желать жить иначе — только Бога гнѣвить. Еще прошло немного времени — и мужикъ ужь начинаетъ свое житье-бытье похваливать и, по праздникамъ, раскошелившись, беззаботно съ сосѣдями вино и брагу потягивать… Гдѣ только, и при какихъ условіяхъ не уживется русскій человѣкъ!

Я любилъ эти глухіе починки! Всѣ они, какъ одинъ; разница только въ количествѣ душъ и дворовъ. Съ одной сторона починка, передъ окнами или по загуменьяхъ, обыкновенно протекаетъ какой-нибудь ручей или рѣчка; по обѣимъ сторонамъ потока тянется узкою полоскою лугъ, въ перемежку съ ивовыми и березовыми кустами; съ другой стороны — небольшое пространство пахотной земли, а кругомъ все лѣсъ и лѣсъ, одинъ непроглядный лѣсъ! По лѣсу разбросаны тамъ и сямъ небольшія поляны: на высокихъ мѣстахъ — пахотныя, на низменныхъ — сѣнокосныя; по нимъ торчатъ обгорѣлые пни, которые, въ вечерніе сумерки, кажутся сморщенными остовами старыхъ вѣдьмъ, сбирающихъ на корточкахъ травы, для своихъ волшебныхъ снадобьевъ. Мѣстами попадаются одни только пни и обгорѣлая земля; мѣстами — груды деревъ, срубленныхъ для разчистки поляны, но еще несожженныхъ; мѣстами, на нѣсколько саженъ вышины и ширины, навалены груды валежнику, или бурелому, черезъ которые нѣтъ никакой возможности пробраться, ни звѣрю, ни человѣку. И куда ни глянешь — такая-то дичь, такая-то глушь, что становится страшно! И въ этой дикой глуши чуется такая подавляющая, поддонная сила, что лицомъ къ лицу съ ней — какъ-то жутко: сжимается сердце, и съеживается весь человѣкъ! Но чортъ вѣдь страшенъ только издали: присмотрѣвшись къ нему, мы начинаемъ надъ нимъ и подтрунивать, а тамъ и запрягаемъ его, съ погоняйкой въ рукахъ, а тамъ — ужъ хочешь-не хочешь, братецъ нашъ любезный, а катай насъ въ волюшку! Такъ было и съ починовцами: при первомъ взглядѣ на лѣсныя громады, и у нихъ, въ раздумьи, руки опускались, и имъ жутко было; но мало по малу поосмотрѣлись они, попривыкли къ новому мѣсту: «ничего, богъ-дастъ, справимся!» рѣшили въ умѣ — начали справляться: лѣсъ затрещалъ и повалился подъ ихъ топорами, задымились костры изъ цѣльныхъ деревъ, и поляны стали являться, какъ сами-собою. Окрѣпъ, закалился починовецъ въ этой работѣ, и сталъ ему самъ лѣшій не братъ!

Въ самонъ дѣлѣ, чудный народъ вышелъ изъ этихъ починовцевъ! И рослый-то, и видный — кровь съ молокомъ: посмотрѣть — сердце не нарадуется! Онъ, кажется, и въ глаза не знаетъ ни одной болѣзни, хотя вокругъ него зачастую, на большое пространство, тянутся непроходимыя гнилыя болота. А какіе изъ нихъ выдаются пѣсенники, какіе балагуры! Нигдѣ вы не услышите такихъ фантастическихъ и такъ гладко округленныхъ разсказовъ, такихъ удалыхъ, задушевныхъ пѣсенъ, и нигдѣ вамъ ничего не разскажутъ такъ складно, и не споютъ ни одной пѣсни такъ мелодично, какъ здѣсь, въ этихъ глухихъ починкахъ, среди дремучихъ хвойныхъ лѣсовъ, среди сжимающаго сердце, пустыннаго безлюдья! И здѣсь, въ этихъ лѣсахъ, гдѣ лѣтъ за пятьдесятъ съ небольшимъ, бродилъ на лыжахъ только подслѣповатый вотякъ и черемисинъ, теперь съ большимъ правомъ, нежели и въ самой глубинѣ Россіи, вы можете, сказать: «здѣсь русскій духъ, здѣсь Русью пахнеть!»

Вятскіе и пермскіе лѣса! И въ краю чужомъ, межъ еврейскимъ, литовскимъ и польскимъ говоромъ, слышу я вашу мощную родную рѣчь и какъ-будто оживаю всѣмъ существомъ. Больной, искалеченный и душой и тѣломъ, я чувствую, какъ, при одномъ воспоминаніи о васъ, всѣ прежнія силы возвращаются ко мнѣ.

Постараюсь, по крайней мѣрѣ, хоть слабыми очерками возобновить васъ въ моей памяти.

II.

Починокъ Сандаловъ — старый починокъ. Основателемъ его былъ какой-то Сандаловъ, ходившій съ Пугачевымъ. Нѣкоторые изъ стариковъ при мнѣ еще помнили его; но, разсказывая о немъ, всегда прибавляли, что они были тогда еще «махонькіе». Богъ-вѣсть, какой вѣтеръ занесъ въ эти мѣста Сандалова! Сначала онъ шатался по черемискимъ и вотятскимъ деревнямъ, добывая себѣ хлѣбъ столярнымъ и другими ремеслами; но бродяжническая жизнь скоро наскучила ему: онъ женился, потомъ столкнулся съ нѣкоторыми изъ своихъ товарищей, такими же, какъ и онъ, бродивши, выбралъ мѣсто, верстъ до пятьдесятъ отъ всякаго жилья. И, вмѣстѣ съ ними, поселился на немъ.

Въ то время, какъ я стоялъ въ Сандаловѣ, въ немъ считалось около шестидесяти душъ и до пятнадцати дворовъ. Передъ фронтомъ починка, по краю улицы, бѣжалъ небольшой ручеекъ, а за нимъ тянулся далече-далече частый, какъ бурьянъ, березовый кустарникъ. Говорили, что на этомъ мѣстѣ была когда-то большая черемиская деревня, но что пришелъ на нее какой-то моръ и выморилъ всѣхъ людей до единаго. Крестьяне такія мѣста неохотно расчищаютъ подъ распашку, справедливо замѣчая, что если въ еловомъ лѣсу да такой негодный березнякъ пошелъ, значитъ, земля выдохлась, истощала и безъ навозу ничего не дастъ.

Пахотной земли около починка немного; большая часть ея разбросана по лѣсу, мѣстами верстъ за десять и даже далѣе, такъ что, при надѣлѣ земли однимъ кускомъ, какъ я ни выгадывалъ, почти половина ея осталась въ казнѣ, что очень опечалило починовцевъ и заставило ихъ не на шутку призадуматься.

Я помню каждаго мужика въ лицо и знаю по имени; могу разсказать даже, кто, въ мое время, какой кафтанъ носилъ — въ праздникъ и въ будни; кто имѣлъ у себя сапоги и когда въ нихъ обувался, а у кого ихъ никогда не бывало; у кого борода была клиномъ, у кого лопатой (впрочемъ, клинообразныхъ бородъ къ починкахъ вообще очень мало, какъ мало и некрасивыхъ женщинъ, а безобразныхъ я и совсѣмъ не видывалъ); кто свою бороду расчесывалъ въ праздники, кто нѣтъ, кромѣ развѣ великихъ праздниковъ (въ будни рѣдкіе изъ русскихъ крестьянъ расчесываютъ и головы). У меня былъ тамъ и свой любимецъ, нѣкто Вавила, парень лѣтъ двадцати-пяти, который помогалъ внѣ въ моихъ справкахъ, насчетъ житья-бытья каждаго крестьянина, Я имѣлъ обыкновеніе, по пріѣздѣ въ деревню или починокъ, выбирать одного изъ крестьянъ, который чѣмъ-нибудь особенно нравился мнѣ, и держалъ его при себѣ безотлучно. На межѣ ему работа была летая: онъ носилъ возлѣ меня какой-нибудь ящичекъ или старый планъ, а на квартирѣ ему всегда подавалась первая чарка водки. Нѣкоторыхъ я очень любилъ, и они меня любили: случалось, что я отъѣзжалъ отъ нихъ верстъ за пятьдесятъ и болѣе, и они пѣшкомъ нарочно приходили ко мнѣ, чтобъ повидаться и, при этомъ, всегда приносили мнѣ какой-нибудь деревенскій гостинецъ. Я увѣренъ, что это любимцы мои и теперь еще помнятъ меня и, при встрѣчѣ съ каждымъ землемѣромъ, спрашиваютъ: «А гдѣ теперича тотъ межевой, который межевалъ насъ перво-наперво?» вотъ такой-то и такой-то, и опишутъ меня всего, до конца ногтей.

Помню я, разъ, когда начальникъ мой пріѣхалъ въ Сандаловъ посмотрѣть мои работы и на межѣ раскричался на меня за то, что я отвожу землю клиньями, а не круглымъ кускомъ; у Вавилы даже зубы заскрипѣли отъ негодованія и онъ весь, какъ огонь, покраснѣлъ. А дядя Власъ, богатый и разумный мужикъ, имѣвшій на мірскихъ сходахъ большой вѣсъ, отвелъ меня въ сторону да и говоритъ:

— За что онъ такъ взъѣлся-то на тебя? Денегъ онъ хочетъ, что ли? Ничего, мы духомъ соберемъ. Сколь надоть-то?

И такъ-какъ я не отвѣтилъ ему, то вечеромъ всѣ міряне собрались ко мнѣ, чтобъ потолковать объ этомъ же дѣлѣ.

— Ну, сколь же надоть-то? заговорилъ Власъ, разглаживая обѣими руками свою пушистую бороду. — Борода у Власа висѣла по-поясъ; она была широкая да густая и совершенно рыжая. Но за то, какъ-бы изъ экономіи, природа ужь очень обидѣла его головными волосами: голова его, несмотря на то, что ему было лѣтъ сорокъ съ небольшимъ, была, какъ ладонь, голая, и блестѣла она, какъ отлично-вычищенный самоваръ красной мѣди. Власъ говорилъ, что у него вся родня такая: лысые, какъ онъ, и какъ онъ всѣ дородные и бородатые. Власъ былъ добрый мужикъ; одинъ только и водился за нимъ грѣшокъ…

— Ужь больно до бабъ лютъ онъ, лысый, говорили о немъ мужики.

— И-и, какой шатунъ неотвязный! и грѣха совсѣмъ не боится, замѣчали бабы.

Но я не виню Власа и совершенно согласенъ съ тѣми, которые говорили, что вѣрно ужь Богъ уродилъ его такимъ непутевымъ, такъ же какъ онъ уродилъ его и бородатымъ.

— Ну, сказывай: сколь же надоть-то? заговорилъ Власъ снова. — Полсотни у насъ ужь собрано; для окружного ладили, да все едино: окружной-то завсегда при насъ: подождетъ еще.

— Нѣтъ, не надо денегъ, сказалъ я (мнѣ пришла охота пошкольничать): — а вотъ что сдѣлайте: какъ станетъ онъ уѣзжать, то нарядите для него самыхъ негодныхъ лошадей, которыя бы на всѣ четыре ноги хромали.

Власъ, какъ стоялъ, схватился за животъ и такъ и покатился со смѣху.

— Экой ты чудной, баринъ, право, чудной… Ужъ чего-чего только ни выдумаешь! сказалъ онъ. — А ничего, найдемъ и такихъ… Слышь ты, Архипъ, обратился онъ къ одному мужику: — твоя каурая пойдетъ, что ее жалѣть-то! давно бы пора шкуру содрать, право. А на пристяжку Васютина сопатаго жеребенка привязать, оно и ладно будетъ. И онъ опять расхохотался.

— А третья чья пойдетъ? отозвался кто-то.

— Не надо третьей, сказалъ я: — и пара хороша. Только вотъ еще что, братцы — въ половину ничего не нужно дѣлать: заклёпы изъ колесъ его тарантаса вы выньте и вмѣсто ихъ вложите палочки, перевязавъ ихъ лычками, такъ чтобы колеса то-и-дѣло спадывали и онъ на каждой полуверстѣ останавливался; а ямщика напойте до-пьяна, чтобъ онъ и лыка не вязалъ.

Власъ опять расхохотался.

— Экой ты чудной, баринъ, право, чудной… заговорилъ онъ: — я не видывалъ такихъ! Но ничего, для тебя мы все справимъ, и дорогу ему укажемъ такую, что и не вылѣзетъ изъ болота: ну-ка, пускай онъ тамъ округляетъ его, какъ знаетъ, это болото-то! А то онъ уменъ ужъ больно.

Тутъ Вавила, молчавшій до этихъ поръ, вдругъ выступилъ передъ и, сжимая кулаки, молвилъ:

— Это ужъ я удружу ему, это мое дѣло. Я у него въ повозкѣ и сбрую-то всю перерву да переломаю — пускай-ка онъ на мочальной проѣдется! А тамъ, на что пойдетъ, я и самому ему ребра пересчитаю. Право-слово, пересчитаю, говорилъ онъ, размахивая руками и потряхивая головой: — вотъ только баринъ поднесетъ мнѣ стакана два, я и пересчитаю… Что онъ о себѣ думаетъ!

На другой день, начальникъ мой собралъ народъ и началъ выпытывать: не беру ли я денегъ, плачу ли за кушанье и все такое разное… Меня, конечно, при этомъ не было.

Мужики, ухмыляясь, долго переглядывались и переминались съ ноги на ногу: наконецъ, Власъ началъ говорить:

— И что это ты говоришь только, батюшка, твое высокоблагородіе, мы, мужики необразованные, и въ толкъ никакъ не возьмемъ! Чтобъ мы да съ его благородія за кушанье деньги брали — сохрани насъ Господи отъ экаго грѣха! Мы не нехристи сякіе: узнаютъ сосѣди, и глаза-то намъ заплюютъ! Его благородіе для насъ утруждается. Видѣлъ, чай, мѣста-то наши? Иной разъ, какъ повалдается онъ въ болотахъ, да придетъ домой — и нитки-то сухой нѣтъ на сердечномъ, только грязища одна! Чрезъ кои вѣки онъ къ намъ пожаловалъ, да чтобы мы одного его не прокормили — предъ Богомъ грѣхъ, предъ людьми стыдно. Слава-те, Создателю, ничѣмъ васъ не обидѣлъ: всего у насъ вдоволь, и все свое, непокупное. Нѣтъ, не дѣло ты говоришь, баринъ. Вотъ тоже, хоть бы и о деньгахъ… Гдѣ это видано, гдѣ слыхано? Нешто мы не вольны въ добрѣ своемъ? Хочимъ — даемъ, хочимъ — нѣтъ, не прогнѣвайся: кто намъ въ нашемъ-то добрѣ укащикъ? Никто, какъ сами наживали… У меня, баринъ, спина-то съизмалѣтства стала побаливать. Такъ-то, батюшка-баринъ, заключилъ Власъ.

— Вѣстимо такъ, поддакнули другіе.

Это дѣйствительно такъ было. Землемѣрамъ въ то время было предписано, чтобъ они на мѣстахъ своихъ стоянокъ отбирали у крестьянъ подписки въ томъ, что безденежно у нихъ ничего не требовалось. Но, когда я, въ одномъ починкѣ, сталъ отбирать такую подписку, и спросилъ: «ну, братцы, сколько же вамъ съ меня слѣдуетъ?» — они и глаза вытаращили, и-долго-долго стояли, какъ оплеванные. Потомъ, какъ въ одинъ голоса, заговорили: «Да что ты, баринъ, смѣешься надъ вами, что ли? Да разсыпь ты сейчасъ хоть золотую гору — и пальцемъ до ней никто не дотронется». Когда же я сказалъ, что такъ начальству угодно, они мнѣ: «ну, воли такъ начальству угодно, такъ ты и пиши, какъ ему угодно; а мы не хотимъ грѣха на душу брать: и копейки твоей не возьмемъ».

Да не подумаетъ читатель, чтобъ это говорилось не искренно, а изъ опасенія, чтобъ я не сдѣлалъ имъ чего нибудь недобраго: въ этомъ починкѣ я и не сдѣлалъ ничего добраго, по той простой причинѣ, что не могъ ничего сдѣлать, о чемъ и объявилъ имъ при самомъ началѣ дѣла.

III.

Такъ вотъ какіе люди эти починовцы. Какъ же мнѣ забыть ихъ? Послѣ, межуя около большихъ дорогъ, по деревнямъ и селамъ, гдѣ народъ ужъ давно сталъ и плутъ, и околоть (особенно вблизи городовъ), я всегда съ особеннымъ удовольствіемъ вспоминалъ объ нихъ. И зимнія морозныя ночи, проведенныя въ лѣсу около пылающихъ костровъ и въ смоляныхъ ямахъ, и черныя душныя избы, въ которыхъ люди коптятся, какъ окорока, и ихъ, даже ихъ я не могу забыть! А что въ нихъ? Ночуешь зимой иногда въ лѣсу. Крестьяне сядутъ кругомъ и разложатъ огонь. Начинаютъ просушивать онучи, разогрѣвать хлѣбъ на огнѣ, картофель печь… А поѣдятъ хлѣба и картофеля, начнутъ сказки разсказывать. Подъ эти сказки и заснешь… Но чуть заснешь — и подымаешься тутъ же, дрожа всѣмъ тѣломъ, съ тяжелой головой, съ разслабленными членами, потому что сонъ зимой около востра, послѣ дневной ходьбы по пнямъ и колодамъ, не представляетъ никакой пріятности: съ одного боку печетъ, съ другаго морозитъ… И вертишься ты всю ночь напролетъ, вертишься, какъ вьюнъ на сковородѣ. Крестьяне этотъ сонъ называютъ соловьинымъ. И хотя всѣ они весьма исправно похрапываютъ, но рѣдкій по нѣскольку разъ въ ночь не подымается: встанетъ онъ, отойдетъ въ сторону, посмотрить-посмотритъ за звѣзды и, разсчитавъ по нимъ, что до разсвѣта еще далеко, поправитъ костеръ, побѣгаетъ, помнется около него и опять ложится и храпитъ. Эти храпѣніе у крестьянъ, кажется, происходить болѣе вслѣдствіе привычки, нежели сна. Въ другой разъ и я подымаюсь по нѣскольку разъ и хожу около костра и взадъ и впередъ до разсвѣта, и жду не дождусь благодатнаго утра, хотя благодати отъ него, собственно говоря, никакой и не предвидится: все работа и работа, одна обычная, трудная и къ тому же самая неблагодарная землемѣрская работа! Невесело.

Невеселѣй того проводишь и зимнюю ночь въ починкѣ. Курная изба. Духота страшная. Тараканы, въ видѣ изюминъ, выглядываютъ и тамъ, и сямъ. Сырая лучина дымить и трещитъ. Передъ ней, сгорбившись, сидитъ старуха-хозяйка и прядетъ тощую кудель льна: вытянетъ она нитку, намотаетъ на веретено, отряхнетъ нагорѣвшій конецъ лучины и покосится за дочь свою, сидящую за ткацкимъ станкомъ. Глаза у дѣвушки слипаются, руки чуть движутся; медленно покачивается она и взадъ и впередъ и, съ минуты на минуту, готова уснуть надъ станкомъ. «Что не ткешь-то — заснула? ночь-то, кажись, не лѣтняя — успѣешь выспаться», ворчитъ на нее старуха, подергивая мычку. Дѣвушка встрепенулась, и чаще и громче начинаетъ постукивать станокъ. На печи храпитъ хозяинъ, окруженный внучатами, а женатый сынъ его на полатяхъ. Молодая невѣстка, полулежа на коникѣ, качаетъ колыбель и тихо напѣваетъ «баюшки-баю». Въ избѣ почта совсѣмъ темно: стѣны черныя, потолокъ черный… тамъ и сямъ бросаются въ глаза грязныя тряпицы — Господи! вѣдь это хоть того возьметъ тоска!

Но вотъ лучина гаснетъ; оставшійся конецъ ея старуха бросаетъ въ лахань и подымается — знакъ, что спать пора. Улеглись. Все затихаетъ. Слышно только сонныхъ всхрапыванье, да вьюги заунывные звуки: то въ трубу она бросится и засвиститъ; то, какъ голодный и промерзшій нищій, стучится въ оконницы и жалобно стонетъ. Изрѣдка вскрикнетъ ребёнокъ, и мать, съ ворчаньемъ и бранью, слѣзаетъ съ полатей убаюкивать его. А тамъ — прошло не знать сколько-то времени, глядь — и мѣсяцъ еще не потухъ, и звѣзды зорко смотрятся въ замерзшія окна, а въ избѣ ужь всѣ поднялись и всѣ на ногахъ. Печь трещитъ и пылаетъ, дверь отворена настежь и за ней раздается хрюканье свиней, блеянье овецъ, мычанье телятъ… Въ верхней половинѣ избы ходитъ ѣдкій дымъ, въ нижней — вѣтеръ и морозъ. Около печи суетится Хозяйка, а хозяинъ тутъ же убираетъ порцію утренней тюри. Дѣти еще спятъ. Дочь хозяевъ и невѣстка на дворѣ и въ сѣняхъ кормятъ скотину, а сынъ запрягаетъ совраску въ дровни. Тамъ и сямъ слышится хрустенье снѣга, скрыпъ воротъ, крики и говоръ крестьянъ: кто собирается въ лѣсъ, кто на гумно, кто куда попало. Я наскоро одѣваюсь и иду въ поле, и хожу тамъ по дорогѣ и взадъ и впередъ до тѣхъ поръ, пока не истопится изба и не покажется разсвѣтъ. Потомъ пью чай, потомъ иду на работу. Лѣсъ гудетъ, будто чуя приближающуюся невзгоду; пошли одинъ за однимъ постукивать топоры; мужики пожимаются и крякаютъ; деревья такъ и валятся, осыпая всѣхъ съ головы до ногъ снѣгомъ; цѣпь потянулась и зазвякала по пнямъ и колодамъ… Невеселыя картины! Отчего же это онѣ такъ дороги мнѣ теперь, и отчего это мнѣ какъ-будто жаль ихъ теперь?

IV.

До сихъ поръ я говорилъ только о мужчинахъ. А женщины? Господи! да всѣ хозяйки моихъ квартиръ стоятъ передо мной, какъ живыя: я помню, чѣмъ каждая изъ нихъ особенно угощала меня и какими розсказнями потѣшала на сонъ грядущій; помню, какая носила на головѣ повойникъ, какая платокъ, а какая и ничего не носила, а ходила простоволосой — все я всѣхъ ихъ помню. Но изъ всѣхъ изъ нихъ памятнѣй мнѣ сандаловская хозяйка: сложивъ руки на груди, она стоитъ передо мной и все кланяется мнѣ, кланяется въ поясъ; и кланяется она и проситъ, убѣдительнѣйше проситъ меня «не побрезгать ея стряпней и чего-нибудь хоть маленько отвѣдать», тогда какъ я ужь по горло сытъ.

— Ахъ ты, Господи, царь небесный! И чѣмъ только бываютъ живы эти господа — ума не приложу! говоритъ она со вздохомъ, опустивъ голову, вздернувъ плечи и разводя руками. — Да ты хоть яишеньки-то, яишеньки испробуй: вѣдь на свѣжемъ молокѣ изготовлена; а не то, вотъ блинчиковъ… Вѣдь, когда Власъ приноситъ, ты все, небось, кушаешь, хоть маленько да кушаешь — потѣшаешь его, лысаго бѣса! А я, старуха, какъ-быть и ничѣмъ не угожу для тебя… Экая я! Готовила, готовила… Куда же я дѣну все это? Хоть бы солдатикъ твой былъ, онъ бы отвѣдалъ, а то… куда же я дѣну все это?

И посмотрѣвъ на ея лицо, полное нескончаемой доброты, нескончаемаго удивленія и тоскливаго сожалѣнія, я думаю, что и мертвый тронулся бы ея просьбой.

А ея внучата? И они мнѣ памятны: когда я, въ первый разъ при нихъ, сталъ чай пить, они съ полатей, какъ волченки, уставили на меня любопытные глазенки; и когда а роздалъ имъ по куску сахару, она долго переглядывались между собою, не зная, что дѣлать съ нимъ, и только тогда, какъ увидѣли, что я кусаю его, принялись и они за то же самое.

А ихъ хорошенькая сестрица, Настя?

У дѣтей удивительное чутье: когда, бывало, мнѣ хотѣлось остаться съ Настей наединѣ, а въ избѣ, кромѣ ребятишекъ, никого не было, я давалъ имъ по куску сахару и они, робко взглянувъ на сестру, тотчасъ уходили.

Настя была премиленькая дѣвушка. Мы скоро сошлись и подружились. Со мной было нѣсколько стихотвореній нашихъ поэтовъ, и я нѣкоторыя изъ нихъ прочитывалъ ей — нѣтъ, ничего не понимаетъ! Слушаетъ-слушаетъ, бѣдняжка, зѣвнетъ разъ-другой и развѣ-развѣ когда промолвятъ: «А, надо бытъ, эти пѣсни больно хорошо, что ты такъ любишь ихъ?» Потомъ прибавитъ: «только ужъ и мудрены же онѣ, ваши господскія пѣсни: поди, чай, долго надо учиться имъ?» И она со вздохомъ опускала голову, какъ-бы сожалѣя, что господскимъ пѣснямъ нужно долго учиться, и такъ трудно имъ учиться. Иногда я съ жаромъ принимался объяснять нѣкоторыя мѣста — все мало толку: говоришь-говоришь, да какъ глянешь на нее — точно тебя по холодной водой окатитъ, такъ что иной разъ злость возьметъ! Только разъ, по прочтеніи стихотворенія Пушкина, которое оканчивается словами:

Не знаешь ты, какъ сильно я люблю,

Не знаешь ты, какъ тяжко я страдаю —

мнѣ показалось, что она какъ-то особенно нѣжно посмотрѣла на меня, сказала: «охъ, ты!» и обняла меня. Но я все-таки не терялъ надежды на возможность перерожденія ея: я крѣпко вѣрилъ тогда въ могущество поэзіи и благотворное вліяніе ея на простыя и неиспорченныя души. Въ головѣ моей бродили самыя сумасбродныя идеи: я думалъ, что могу сдѣлать изъ Насти осьмое чудо свѣта и безпощадно мучилъ ее разными стихотвореніями. Теперь «все это было бы смѣшно, когда бы не было, такъ грустно!» Теперь… да неужели же и ее, тогда такую свѣженькую, такую розовенькую, обнимаетъ теперь мозолистыми руками какой нибудь косматый сиволапъ, а въ добрый часъ еще, пожалуй, и поколачиваетъ? Чѣмъ же виновата она, бѣдная? Какъ гляжу на нее — это было въ день моего отъѣзда изъ починка: на ней бѣлая миткалевая сорочка, застегнутая красной лентой, и ситцевый сарафанъ, съ бѣлымъ передникомъ; волосы ея, заплетенныя въ двѣ косы, обвиты вокругъ головы — это она для меня сдѣлала, а прежде заплетала ихъ въ одну косу.

Я ужъ распрощался съ крестьянами, и давно бы уѣхалъ, да жаль обидѣть хозяйку, которая съ ранняго утра все хлопочетъ о блинахъ для меня.

— Ѣхать экій свѣтъ и не покушавши! говоритъ она, суетясь около печи: — гдѣ это видано, гдѣ слыхано? И ужъ мужики же у насъ, какъ посмотрю я — хуже и не знать чего! Отпустятъ такъ барина… ну, мужики же у насъ! Нѣтъ, голубчикъ, ты посиди, за покушай хорошенько, а тогда ужь, дѣлать нечего, и поѣзжай себѣ съ Христомъ-Богомъ.

Настя то и дѣло вбѣгаетъ въ избу: повернется, пошаритъ гдѣ нибудь, сама не зная чего, искоса посмотритъ на меня и тотчасъ убѣгаетъ. Мнѣ самому не терпится: и хочется побыть и поговорить съ ней, но кругомъ смотрятъ десятки глазъ. Разсѣянно гляжу я въ окно: березовый кустарникъ, тихо покачиваемый вѣтромъ, смотритъ грустно и сиротливо; нѣсколько мужиковъ, собравшихся провожай женя, тоже, кажется, не очень веселы, хотя за прощаньѣ и выпили у меня по доброму стакану водки: они лѣниво расхаживаютъ около лошадей и, отъ нечего дѣлать, осматриваютъ сбрую и пробуютъ кулаками доброту телеги.

— Эхъ, парень! говоритъ одинъ мужикъ, обращаясь и другому, тому самому, который долженъ везти меня: — а сбруя-то у тебя никакъ того… ужь больно, кажись, плоховата.

— Ничего, живетъ, коли нѣтъ лучше. Гдѣ другую-то возьмемъ?

— А ты бы поискалъ у кого; вонъ, хотъ у Антипа — ничего, у Антипа добрая сбруя.

— Нечего на людей-то указывать; свою бы далъ, отзывается Антипъ: — ишь, ловкій какой нашелся! я сбрую-то не на дорогѣ поднялъ.

— Экой ты, братецъ! да вѣдь я только къ слову… Ну, неравно баринъ того… А то мнѣ что! не я повезу его.

— То-то, не ты… злобно замѣчаетъ Антипъ: — ты бы еще и лошадей моихъ запрегъ! Бабъ-то, небось, гораздъ прокатывать, а пришелъ нарядъ на ѣзду — и лошадь захромала.

— А что жь я буду дѣлать съ нею, коли она и взаправду захромала?

— Что дѣлать! Запрегъ бы жену — нечего на нее глядѣть: здоровая, хоть кого такъ вывезетъ.

— А твоя небось, и не таковская? только вытяни по спинѣ разъ-другой — держись, парень!

— Э! да вы, братцы, вотъ что подумайте, вмѣшался новый мужикъ: — ѣхать-то — придется ночи захватить; а теперь молодикъ народился… объ Агашкиномъ-то Ярѣ, чай, вамъ нечего сказывать.

Мужикъ, назначенный везти меня, почесалъ въ затылкѣ.

— А ты бы, обратился къ нему прежній мужикъ: — упросилъ его благородіе переждать до завтра.

— Да, поди-ка, упроси его.

— Ну, скажи Вавилѣ, Вавилѣ скажи: Вавилу-то онъ послухаетъ.

— Какъ не послухать! Онъ, смотри, Вавило-то твой и со вчерашняго безъ заднихъ ногъ валяется: ему что, Вавилѣ-то!

— Ну, Власу, Власу скажи: онъ за-все съ нимъ совѣтуясь

— Да, ищи его съ кобелями, Власа-то! Онъ, поди, и теперь около бабъ проклажается да балясы имъ точитъ, покелева не намнутъ бока ему, экому лысому чорту.

— Ну, какъ знаешь; только не вышло бы чего.

— Ничего!

V.

— Ну, вотъ, родимый, и блинки для тебя готовы, говорить хозяйка, ставя за столъ деревянную тарелку съ стопою блиновъ. — Ужь не взыщи съ старухи: какъ съумѣла, такъ и состряпала. Вотъ въ Рожкахъ-то, куда изволишь ѣхать теперь, у тебя, поди, молодая стряпуха будетъ?

— Какую богъ-дастъ; только ужь вѣрно лучше тебя никакая не будетъ.

— Охъ ты, родименькой! Это ты только такъ говоришь, чтобъ потѣшить меня, старуху; а молодая-то, поди, все получше будетъ.

Вошла Настя. При послѣднихъ словахъ старухи, она покосилась на меня изподлобья и зардѣлась вся, какъ маковъ цвѣтъ.

— Ахъ, я дурища, дурища экая! вскрикнула вдругъ старуха, всплеснувъ руками: — сметанки-то, сметанки-то и забыла тебѣ поставить: совсѣмъ, старая, изъ ума выжила! И она опрометью бросилась изъ избы.

Я подошелъ къ Настѣ.

— Настинька! сказалъ я, взявъ ее за руку: — вѣдь я уѣзжаю.

— Знаю. И уноси тебя нечистый скорѣй, говоритъ она, отнимая руку и отворачивая отъ меня лицо.

— Такъ-то ты! и тебѣ не жаль меня?

— А что тебя жалѣть-то? Ишь ты, жалостливый какой нашелся!

— Значитъ, ты не любишь меня и не любила никогда?

— А за что тебя любить-то, экаго сахара-медовича?

— Настинька!

— Что тебѣ отъ меня?

— Вѣдь, можетъ быть, мы видимся въ послѣдній разъ?

— А, уноси тебя нечистый скорѣй — сердце не болѣло бы! Лучше бы я николи не видала тебя, ни въ первый, ни въ послѣдній ровъ.

— Отчего же лучше?

— Грѣха бы не было; а теперь Богъ покараетъ меня.

— За что же онъ тебя покараетъ?

— А за то и покараетъ, чтобъ неровню не любила.

— Какъ же — неровню? Развѣ я не любилъ и не люблю тебя?

— Много васъ такихъ, подлипалъ-то любителей! Ужь не знаю, вотъ, право, не знаю, какъ только я такому недовѣрку и повѣрила! — Что цѣпляешься? А, уноси тебя нечистый скорѣй — сердце все выболѣло!

— Настинька, да полно…

— Нечего тутъ «Настинька!» Поѣзжай себѣ, поѣзжай, говорю: много насъ, дуръ, на свѣтѣ…

Въ голосѣ ея слышались слезы.

— Да за что же ты сердишься на меня?

— Нечего мнѣ сердиться: никто хомута не надѣвалъ на шею, сама влѣзла.

И она рукавомъ утерла глаза.

— Настинька!

— Поѣзжай себѣ, поѣзжай, говорю… Что привязываешься?

— Но развѣ такъ разстаются? Хоть поцалуй меня.

— За поцалуй деньги платятъ.

— Я дамъ…

— А я не возьму.

— А я…

Я притянулъ ее въ себѣ, хочу поцаловать — увертывается.

— А, чтобъ не доѣхать тебѣ никуда, говоритъ она, раскраснѣвшись и тяжело дыша. И вдругъ, судорожно впилась въ мои губы, повисла у меня на шеѣ и зарыдала.

— А, чтобъ не доѣхать тебѣ никуда! твердитъ она, осыпая меня поцалуями.

— О чемъ же ты плачешь?

— А тебѣ на что? Охъ, ты! такъ бы и задушила тебя.

Она крѣпко сжала мою голову, пристально посмотрѣла мнѣ въ глаза, еще разъ поцаловала меня, вскрикнула, оттолкнула отъ себя и пустилась изъ избы бѣгомъ.

Вошла старуха.

— Охъ, непутевая дѣвка! говоритъ она, запыхавшись: — охъ, непутевая… Чуть съ ногъ не сбила, какъ бѣшеная бѣжитъ. Что мнѣ и дѣлать съ ней, не придумаю. Охъ, непутевая дѣвка! Хоть бы пальцемъ до чего дотронулась, вездѣ я одна, старуха, а ей и горюшка нѣтъ… Охъ, непутевая!… въ кого только она экая и уродилась! — Вотъ и сметанка тебѣ… И медку кстати захватила: не побрезгуй, родимый. Вѣдь ты у насъ, почитай, пять недѣлекъ выстоялъ, а мы отъ тебя и на синь-порохъ худого не видѣли… какъ къ родному привыкли… Покушай, покушай на здоровье. Скучненько тебѣ будетъ ѣхать-то: а солдатика-то нѣтъ съ тобой! А ужь онъ-то, родименькой, какъ по тебѣ теперь, чай, убивается! Славный солдатикъ, и любитъ тебя.

Такими-то словами ублажала меня хозяйка. И любо-дорого было посмотрѣть, съ какимъ удовольствіемъ слѣдила она, какъ я, кусокъ за кускомъ, глоталъ ея масляные блины; и какъ она упрашивала меня и взглядами и жестами «не оставлять на столѣ ничего недоѣденнымъ, чтобы здоровья не убыло», когда я, повидимому, готовъ былъ встать изъ-за-стола! Но всему же бываетъ конецъ, даже и угощеніямъ: поблагодаривъ хозяйку за ея доброту и ласки, я простился съ ней. Проходя дворомъ, я увидѣлъ Настю: она стояла подъ навѣсомъ сарая, прикрывъ передникомъ лицо, и только однимъ глазомъ покосилась на меня; но я замѣтилъ, что глазъ былъ мокрый.