Жизнь Шупова, его родных и знакомых (Шеллер-Михайлов) — ДО

1904

ЖИЗНЬ ШУПОВА,

ЕГО РОДНЫХЪ И ЗНАКОМЫХЪ.

АВТОБІОГРАФІЯ

ВЪ ДВУХЪ ЧАСТЯХЪ.

Оглавленіе

Часть первая.

I. Семейныя преданія и смутныя воспоминанія дѣтства

II. Я знакомлюсь съ нашей прислугой и знакомлю съ ней читателя

III. Въ деревнѣ лѣтомъ рай, если люди похожи на ангеловъ.

IV. Чиновникъ Люлюшинъ, его жена и дѣти

V. Продолженіе предыдущей главы

VI. Продолженіе предыдущей главы

VII. Въ ней читатель познакомится съ моей тетушкой

VIII. Читатель услышитъ про бунтующаго гимназиста

IX. Полная совершенно неожиданныхъ событій

X. Странности новыхъ знакомыхъ и жизнь въ родительскомъ домѣ

XI. Сестра начинаетъ жить самостоятельно

XII. Развязка, которою никакъ не можетъ кончиться романъ.

XIII. Заключеніе первой части

Часть вторая.

I. Я не выдерживаю экзамена

II. О томъ, какъ легко втянуться въ новую жизнь

III. Воспоминанія сквозь сонъ

IV. Товарищескіе кружки и Хохряковъ

V. Продолженіе предыдущей

VI. Я напиваюсь пьянымъ.

VII. Я встрѣчаюсь съ обществомъ и дѣйствительною жизнью.

VIII. Шуповы не изъ Шуповни

IX. Расплата за прошлое

X. Передъ лицомъ родныхъ

XI. «Съ новымъ годомъ — съ новымъ счастьемъ»!

XII. Въ квартирѣ Люлюшиныхъ

XIII. Продолженіе предыдущей

XIV. Совершеннолѣтіе

XV. Затишье

XVI. Гроза

XVII. Заключеніе

Часть первая.

I.

Семейныя преданія и смутныя воспоминанія дѣтства.

«Во времена Іоанна Грознаго въ Россію прибылъ одинъ изъ благородныхъ нѣмецкихъ рыцарей, по прозванію Шупъ, и вступилъ въ русскую службу. У него было шесть сыновей, отъ которыхъ произошли разныя достоуважаемыя дворянскія фамилія. Судьба послѣднихъ была весьма различна. Въ XVII столѣтіи одна изъ нихъ — а именно Шупениковы — едва не утратила дворянскаго достоинства, такъ какъ ея представитель, поселившійся въ деревнѣ, по крайней бѣдности и незнанію грамоты, попалъ въ крѣпостную зависимость, и только стараніями даль`нихъ родственниковъ, случайно узнавшихъ объ его участи, было доказано его настоящее происхожденіе, и его дочери, прямо изъ курной избы, попали въ Смольный монастырь. Другая фамилія — графы Шупинскіе — ополячилась, стала въ непріязненныя отношенія къ своему отечеству и долго навлекала несправедливыя нареканія на своихъ вѣрныхъ отчизнѣ сродниковъ. Третья получила княжескій титулъ и подняла носъ передъ старшею линіею своего рода, даже вздумала хвалиться своимъ старшинствомъ и хитро составила для своихъ цѣлей книжонку, подъ заглавіемъ: „Родъ князей Шупинкиныхъ“; но злокозненная выдумка осталась тщетною: книжонка валяется на толкучемъ рынкѣ, а мы — Шуповы — попрежнему удерживаемъ за собой право считаться — увы! только считаться — первыми, такъ какъ нашъ родъ ведется отъ старшаго сына Шупа безъ перерывовъ, незаконнорожденій и почти безъ измѣненія трехъ фамильныхъ именъ: Павла, Константина и Андрея. По крайней мѣрѣ, если измѣненія и бывали, даже очень нерѣдко, то каждый разъ, когда въ нашей семьѣ находились налицо представители трехъ именъ, тогда она достигала высшей степени своего процвѣтанія, и мы стали дорожить этими именами, убѣдившись по опыту, что они — извините за мѣщанское выраженіе! — пришлись по-дому. У всѣхъ Константиновъ Шуповыхъ были старшіе сыновья Павлы. У Павловъ — если они не умирали, къ прискорбію родителей, въ дѣтствѣ — были сыновья Константины и Андреи. Андреи оставались холостяками, частію не по своему желанію, или, женившись, умирали бездѣтными. Правда, трое изъ Андреевъ были женаты и имѣли дѣтей, но ихъ браки были неровные, заключенные безъ согласія родителей, и повели только къ семейнымъ распрямъ, окончившимся тѣмъ, что ослушники лишились наслѣдства. Одно подобное дѣло съ ослушнымъ Андреемъ, происками послѣдняго, дошло до свѣдѣнія правительства, тянулось десятки лѣтъ, пережило ослушника и его дѣтей, умершихъ въ нищетѣ, и покончено тѣмъ, съ чего надо было начать: за неимѣніемъ налицо одной изъ тяжущихся сторонъ, другая была оставлена въ покоѣ, получивъ по праву наслѣдства спорную часть имѣнія. Наше состояніе надолго, можетъ-быть, навсегда, разстроилось этой тяжбою, обогатившею цѣлое поколѣніе судей, подьячихъ и писцовъ… Обыкновенно же по смерти бездѣтныхъ Андреевъ имѣніе переходило къ братьямъ Павламъ, что всегда было кстати, ибо наша дворянская семья не имѣла привычки сколачивать гроши, копить деньгу на черный день. Не получая почему-то особенныхъ денежныхъ наградъ за нашу полезную дѣятельность, непризнанные относительно нашихъ административныхъ и воинскихъ талантовъ, вездѣ обгоняемые выходцами изъ мѣщанъ, подьячихъ и семинаристовъ, обиженные до глубины души пожалованіемъ княжескаго титула красивому Шупинкину, — мы рѣшились поддерживать свое достоинство истинно-дворянскою щедростью и непреклонной гордостью въ столкновеніи со всѣмъ окружающимъ, были ли то какія-нибудь власти, или выскочки въ родѣ Шупинкина, или просто цѣлыя сословія. Шуповы вездѣ являлись доблестными. Въ 1812 году одному изъ нашихъ предковъ удалось прославиться незабвенною услугою, оказанною отечеству. Онъ спасъ до 50 семей мелкопомѣстныхъ дворянъ отъ голодной смерти, поселивъ ихъ въ своей деревнѣ, гдѣ они и прожили до изгнанія Наполеона. Но и тутъ судьба оказалась къ нему мачихой. Отечество, занятое устройствомъ комитетовъ для раненыхъ, для вдовъ и сиротъ, не наградило ничѣмъ нашего предка; спасенные дворяне отплатили самою черною неблагодарностью, распустивъ на двѣсти верстъ постыдный пасквиль про своего благодѣтеля, и, наконецъ, несчастный страдалецъ былъ принужденъ просить у мѣстныхъ властей защиты отъ собственныхъ крестьянъ… Скверное, господа, было тогда время!.. Сломленный всѣми этими событіями, несчастный Павелъ погибъ во цвѣтѣ лѣтъ съ горькими мыслями о непрочности земной славы, о человѣческой неблагодарности, погибъ мизантропомъ, оставивъ жену съ пятерыми дѣтьми и роялистомъ-гувернеромъ въ крайне затруднительномъ положеніи…»

Такія свѣдѣнія о нашемъ родѣ можно было получить отъ каждаго изъ его наличныхъ членовъ мужескаго и женскаго пола; разница заключалась въ томъ, что въ разсказахъ мужчинъ проявлялось болѣе суровой, такъ сказать, погодинской сжатости, а въ разсказахъ женщинъ преобладала Карамзинская наклонность къ истерикѣ. Сущность же повторялась съ такою точностью, что можно было думать о существованіи рукописной лѣтописи. Однако, лѣтописи не имѣлось; вмѣсто нея въ семьѣ хранилась картина, представлявшая родословное дерево, выросшее изъ живота лежащаго на землѣ рыцаря Шупа; эта картина не мало занимала меня въ дѣтствѣ. Разсказы же сохранились въ младенческо-наивной формѣ преданія, что придавало имъ особенную прелесть. Слушая ихъ, невольно вспоминалъ человѣкъ знакомыя слова: «отецъ передавалъ сыну, сынъ своимъ дѣтямъ, и такъ переходило изъ рода въ родъ, покуда люди не развратились…» Вы знаете, что за развращеніемъ послѣдовала письменность. Я первый рѣшился, изложить на бумагѣ сущность нашей семейной исторіи и описать подробно ея новѣйшія событія. Это произошло, вѣроятно, отъ того, что я развратился и пересталъ вѣрить въ возможность сохранять историческія факты въ изустномъ преданіи…

Въ большой гостиной Шуповскаго дома сидѣли господинъ въ военной формѣ, ему было лѣтъ тридцать пять, и женщина лѣтъ шестидесяти, съ довольно свѣжимъ лицомъ, имѣвшимъ особенное свойство не блѣднѣть и не краснѣть въ теченіе всего дня, что дѣйствовало весьма непріятно на свѣжаго человѣка и порождало въ его головѣ странный вопросъ: что таится подъ этой маской? Барыня эта была старою дѣвственницей, носила фамилію Шуповой и приходилась родной теткой господину, сидѣвшему съ ней въ гостиной, — Константину Павловичу Шупову. Собесѣдники молчали. Мужчина задумчиво чертилъ вензеля на оберткѣ французской книжки, барыня равномѣрно покачивала головой и, подъ тактъ качанью, касалась пальцами до ручки кресла, какъ будто напѣвая въ умѣ какой-то веселенькій и вызывающій на пляску мотивъ. Но это только такъ казалось, бѣдняжка по волѣ судьбы вѣчно находилась въ этомъ положеніи поющей про себя артистки: у нея, со времени непріятностей въ деревнѣ брата Павла, начала отъ испуга трястись голова и съ тѣхъ поръ она всячески старалась скрыть трясеніе, представляя его признакомъ веселаго расположенія духа. Состояніе тѣмъ болѣе непріятное, что съ нимъ соединились страшныя для шуповскихъ сердецъ воспоминанія. Бывало, начнетъ кто-нибудь изъ Шуповыхъ разсуждать о своей любви къ мужикамъ, и взглянетъ случайно на барыню, а она таково весело головкой со стороны на сторону покачиваетъ, да улыбается — ядовито она улыбалась! — и стихнетъ, неизвѣстно почему, сконфуженный ораторъ. Въ минуту, съ которой начинается разсказъ, о подобныхъ- разговорахъ не было и помину. Въ домѣ царствовала тишина, люди (т. е. прислуга, пользующаяся исключительною привилегіею носить это названіе) ходили на цыпочкахъ, говорили болѣе руками и глазами, и, можетъ-быть, только гдѣ-нибудь въ отдаленномъ коридорѣ какая-нибудь горничная ругала преобидными словами распрегадкаго лакея за его непрошенные щипки и щекотанья, выражавшіе крайнюю степень галантности всѣхъ русскихъ крѣпостныхъ лакеевъ. Мертвая тишина всегда предшествуетъ живому событію, какъ ночь — дню, какъ сонъ пробужденью; то же было и здѣсь: въ домѣ ожидалось рожденіе человѣка, и не просто такъ себѣ какого-нибудь человѣка-пѣшки, а лица, уже во чревѣ матери предназначеннаго для занятія мѣста въ историческихъ преданіяхъ, короче — рожденіе Шупова.

Въ гостиную неслышными шагами вошелъ докторъ.

— Ну, что? — нетерпѣливо спросилъ Константинъ Павловичъ.

Докторъ важно пожалъ плечами.

— Ждемъ.

— Этому конца не будетъ!

— Вы смѣшны, — замѣтила не безъ ѣдкости барыня. — Это не дѣлается по командѣ.

— Не опасна она? — освѣдомился Шуповъ, не обративъ вниканія на слова тетки.

— О, нѣтъ! — флегматически процѣдилъ докторъ и глубокомысленно посмотрѣлъ на часы, словно что-то соображая.

Ученый мужъ, подобно самымъ простымъ смертнымъ, любилъ и умѣлъ ломаться въ тѣ минуты, когда онъ чувствовалъ, что и онъ есть нѣчто, а не ничто.

Всѣ задумались, по всей вѣроятности, объ участи будущаго человѣка и, прилично предмету размышленій, помолчали.

— Однако, это будетъ ужасно! — почти безсознательно воскликнулъ хозяинъ.

— Что ужасно? — спросила тетка.

— Четвертый Павелъ, — неужели и онъ умретъ?

— Можетъ-быть, дѣвочка? — утѣшилъ докторъ.

— Можетъ-быть, очень можетъ-быть, — согласился Шуповъ. — А если мальчикъ? вѣдь это четвертый Павелъ!

— Дайте другое имя, если васъ смущаетъ только оно.

— Это невозможно!

— Почему же?

— Потому что онъ долженъ быть Павломъ.

Подъ словомъ онъ Шуповъ подразумѣвалъ: мои наслѣдникъ — и въ его головѣ промелькнула достойная всякой похвалы родительская мысль: братъ умретъ, тетка умретъ, дядя умретъ, и все сосредоточится въ нашихъ рукахъ.

— Но отчего же долженъ? — допрашивалъ докторъ.

— Вы, докторъ, этого не поймете, — полунасмѣшливо, полусострадательно произнесла барыня, глядѣвшая на докторишку, навѣрное бывшаго студентишкомъ, свысока, и только въ крайнихъ случаяхъ говорившая съ нимъ. — О перемѣнахъ именъ тутъ не можетъ быть и рѣчи.

Докторъ пожалъ плечами; ему было совершенно неизвѣстно, что съ рожденіемъ Павла должно начаться по шуповскимъ соображеніямъ, основаннымъ на прежнихъ опытахъ, процвѣтаніе семьи.

— Возьми въ крестные отцы перваго встрѣчнаго, — наставительно посовѣтовала тетушка.

— Что же изъ этого будетъ?

— Ребенокъ будетъ жить.

— Глуп… — началъ Константинъ Павловичъ.

— Ты ошибаешься, — холодно прервала тетка нечестивую фразу племянника. — У дѣда Павла умерли два Константина, и когда родился третій, то дѣдъ взялъ въ крестные отцы перваго встрѣчнаго, и мой отецъ, а твой дѣдъ, остался живъ. Кажется, ты не могъ забыть, такія вещи не забываются.

Шуповъ закусилъ губу, должно быть, почувствовавъ всю справедливость упрека за невниманіе къ преданіямъ и правиламъ жизни, выработаннымъ шуповскою мудростью. И что же было бы, если бы эти правила забылись? Каждый сталъ бы дѣйствовать по своему, слабому разумѣнію, принимался бы за все зря, безъ твердаго сознанія, что такой-то его поступокъ требуется самою хранящею насъ судьбою; на землѣ насталъ бы полнѣйшій разладъ. Не такъ поступали Шуповы. Рядомъ съ основательнымъ знаніемъ французскаго языка и завѣтною, хотя и тщетною надеждой попасть ко двору, они принимали отъ отцовъ указанія, какъ поступать въ тѣхъ или другихъ сомнительныхъ случаяхъ жизни, и тѣмъ стяжали въ своемъ кругу должное уваженіе. Всѣмъ шуповскимъ знакомымъ было извѣстно, что Шуповы бросали горсточку соли черезъ плечо лакея, если, онъ просыпалъ соль; это дѣйствіе съ отличнымъ успѣхомъ предупреждало ссору, конечно, не съ лакеемъ, — его и безъ ссоры можно было посѣчь, — а съ кѣмъ-нибудь другимъ. На шуповскихъ столахъ никогда не зажигалось разомъ трехъ свѣчей, предвѣстницъ смерти. По журналу шуповскаго дворецкаго можно было усмотрѣть, что Шуповы никогда не отправлялись въ дальній путь по понедѣльникамъ, такъ какъ понедѣльнику самою судьбой назначено быть, тяжелымъ днемъ, и, отправляясь въ путь, сначала присаживались всей семьей на нѣсколько минутъ, потомъ же наблюдали, чтобы въ воротахъ никто не попался съ пустой посудиной, какъ-то: съ ведрами, кадками, мисками и т. п. Говорятъ даже, что въ былыя времена у Шуповыхъ ставился на окно башмакъ подошвою къ стеклу; въ то время, когда на улицѣ выла собака передъ покойникомъ, т. е. уткнувъ морду, внизъ и царапая лапами землю (передъ пожаромъ собаки воютъ, поднявъ морду вверхъ, не царапая земли, и тогда на окно не башмаки выставляются), но это правило уничтожено, за ненужностью, съ тѣхъ поръ, какъ выстроились шуповскія хоромы, отъ которыхъ отгоняются всевозможныя собаки. — И совершенно непостижимая странность! Шуповы стали въ этомъ случаѣ опасно либеральничать, подсмѣиваясь надъ тѣми, которые, за неимѣніемъ хоромъ и швейцаровъ, еще пускали въ ходъ прогоняющій смерть башмакъ… Но, сдѣлавъ это необходимое отступленіе, я отклонился отъ сцены въ гостиной; перехожу къ ней снова.

— Вы бы сходили, докторъ, къ ней, — сказалъ Константинъ Павловичъ.

Докторъ повиновался. Хозяинъ снова принялся за черченіе вензелей, тетушка, по обыкновенію, мысленно напѣвала веселенькій мотивъ. Прошло четверть часа, полчаса, часъ. Наконецъ, въ комнату явился лакей.

— Ну, что? — встрепенулся Шуповъ.

— Пришла какая-то женщина, говоритъ, что ей нужно васъ видѣть.

— Кто-такая?

Брови Константина Павловича нахмурились.

— Не могу знать-съ, въ траурѣ…

— Въ траурѣ? Гони, гони каналью!

Шуповъ вышелъ изъ себя и выразился немного рѣзко, забывъ, что онъ не въ казармѣ, а въ своихъ хоромахъ.

— Отвратительный народъ эти попрошайки. Вѣдь вѣрно по случаю рожденія пришла канючить на бѣдность. И въ такое время въ траурѣ! Пріучила ихъ Мари на свою голову, — заговорила тетка съ такимъ жаромъ, что было видно, какъ близко касался предметъ до ея дѣвственнаго сердца.

— Что это, предзнаменованье, что ли?

— Очень можетъ быть, весьма можетъ быть! А все Мари виновата со своими благодѣяніями. И на что и кому благодѣтельствуетъ? Нищимъ, тунеядцамъ, лѣнтяямъ! Я думаю, всѣ они воры страшные, пьютъ мертвую… И тебѣ, голубчикъ, я удивляюсь, ты ни во что не входишь, ты у себя какъ въ гостяхъ…

Въ комнату вошелъ другой лакей и прервалъ рѣчь барыни, принявшую язвительный тонъ и грозившую окончиться войной.

— Что? — послышался вопросъ.

— Все благополучно-съ.

Барыня презрительно и какъ-то злобно усмѣхнулась надъ стереотипной лакейской фразой.

— Павелъ? — спросилъ Шуповъ.

— Мальчикъ-съ.

— Ступай! Тетушка, вы пройдете къ Мари, а я пойду сейчасъ же искать крестнаго отца.

Шуповъ рѣшился прежде застраховать ребенка отъ смерти и уже потомъ разсмотрѣть его и дать ему первый отцовскій поцѣлуй; онъ былъ не идеалистъ, не дорожилъ поцѣлуями и рѣдко расточалъ ихъ.

Первое попавшееся Константину Павловичу лицо былъ одинъ изъ петербургскихъ чиновниковъ, котораго и пригласили окрестить ребенка. Такимъ образомъ, я родился на свѣтъ, былъ окрещенъ первымъ встрѣчнымъ и, благодаря этой затѣѣ, остался жить, не послѣдовавъ благому примѣру Павловъ, перваго, второго и третьяго.

Человѣческая память очень похожа на безпорядочный архивъ, гдѣ каждому бросается въ глаза ни на что не годное дѣло о расквашенномъ носѣ полицейскаго солдата, пострадавшаго въ схваткѣ съ пьяною бабою, между тѣмъ какъ нѣтъ никакой возможности отыскать дѣло о какомъ-нибудь терпѣливомъ мученикѣ, сгубленномъ всякими людскими неправдами. То же самое случилось и съ моей памятью. Я вполнѣ ясно помню длинную-предлинную, тощую, какъ щепка, фигуру мадамъ Бурдонъ, моей первой гувернантки, пробудившей во мнѣ впервые военныя наклонности и страсть къ битвамъ; но за этимъ своего рода расквашеннымъ носомъ совершенно исчезаетъ образъ моей матери, являющейся мнѣ какою-то призрачною тѣнью, безъ ясныхъ очертаній. Сколько я ни стараюсь теперь всмотрѣться въ этотъ образъ, — онъ попрежнему остается смутнымъ, и вижу я въ немъ только одно опредѣленное выраженіе: это выраженіе страдальчески-кроткой покорности! Я не люблю покорности ни въ какомъ видѣ, но если бы тѣнь матери явилась безъ этого выраженія, то я разлюбилъ бы ее, — это, кажется, странно, но вполнѣ понятно для меня: она не могла, не должна была существовать съ другимъ выраженіемъ на лицѣ среди той обстановки, гдѣ я ее видѣлъ. Объ этой-то обстановкѣ я и буду говорить…

Помнится мнѣ большой барскій домъ, роскошно убранный, съ швейцаромъ на парадной лѣстницѣ, со множествомъ крѣпостныхъ слугъ въ комнатахъ, лакеи во фракахъ и бѣлыхъ галстукахъ, полы вездѣ натерты воскомъ, у оконъ задернуты внизу бѣлыя, синія и зеленыя, смотря по мебели, шелковыя занавѣсочки, прикрѣпленныя бронзовыми кольцами къ бронзовымъ прутьямъ. Съ улицы и изъ противоположнаго дома не можетъ заглянуть къ намъ никакой мусоръ человѣческаго рода, никакой шлепающій по грязи пасынокъ городской жизни. Изъ нашихъ комнатъ тоже не видно проходящихъ людей, какъ изъ школьнаго класса, и не мозолятъ нашихъ глазъ ихъ рваныя рубища и невѣрныя болѣзненныя походки. Виденъ отъ насъ только верхній этажъ огромнаго, плохо выкрашеннаго дома по ту сторону улицы. Тамъ постоянно грязны стекла, отливающія всѣми цвѣтами радуги, на окнахъ множество горшечковъ съ гераніями, бальзаминами и бѣлыми китайскими розами, тамъ поютъ чижи и канарейки, часто появляются дѣтскія лица, замаранныя леденцами и чернымъ хлѣбомъ. Иногда эти дѣти высовываются изъ окна — бывало даже страшно за нить, казалось, такъ вотъ и вылетятъ на мостовую — они спускаютъ бумажныхъ змѣйковъ на ниткахъ и мыльные пузыри. За ними, кажется, никто не смотритъ. Рты у нихъ всегда чѣмъ-нибудь набиты, и оттого, какъ у обезьянъ, вѣчно оттопырена одна щека, наполненная ѣдой. Мнѣ хотѣлось заглянуть въ этотъ домъ, узнать, отчего тамъ такъ того людей, отчего несется оттуда и визгъ, и грохотъ, словно всѣ живущіе въ немъ къ чему-то приготовляются, что-то подлаживаютъ, чтобы совершить какое-нибудь важное дѣло. Я уже успѣлъ въ то время прочесть исторію крестовыхъ походовъ, написанную для дѣтей, и мнѣ казалось, что въ большомъ домѣ собрались крестоносцы и готовятся къ походу, что имъ некогда умыть и одѣть дѣтей, что они сунули послѣднимъ хлѣба и леденцовъ, лишь бы дѣти не мѣшали ихъ приготовленіямъ. Нашъ тихій домъ съ своимъ соннымъ порядкомъ и чинностью представлялся мнѣ дворцомъ султана, который и не чаетъ, что затѣяли крестоносцы, и спокойно спитъ въ своихъ душистыхъ покояхъ. Задумчиво сидя гдѣ-нибудь въ углу дѣтской, я переживалъ самыя страшныя битвы, побѣждалъ враговъ и, покрытый ранами, несомый на носилкахъ, потухающимъ взоромъ глядѣлъ на цвѣты, которыми усыпали мой путь… Далеко уносила меня фантазія отъ праздничной обстановки, среди которой я и моя сестра ходили какъ маленькія куклы на пружинахъ, чинно и скромно. Играли мы только въ дѣтской, если же намъ приходила охота побѣгать по заламъ, гдѣ полъ былъ гладокъ, какъ ледъ, то мадамъ Бурдонъ дѣлала намъ выговоръ и уводила насъ въ дѣтскую, пугая, что пожалуется отцу. — «Это пахнетъ мѣщанствомъ», говорила она на французскомъ діалектѣ, заставая насъ играющими въ лошадки или смотрящими изъ-за занавѣсокъ на большой домъ. Только лѣтомъ немного освобождались мы отъ этого полицейскаго солдата и проводили большую часть дня съ матерью, которую на время избавляли отъ своихъ посѣщеній разные знакомые.

Мы любили мать и особенно охотно играли зимой въ ея кабинетѣ. Тамъ было множество цвѣтовъ, книгъ съ картинами, у окна стояла клѣтка съ попугаемъ. Въ эту комнату мы приходили сами, когда не было гостей; звали же насъ въ нее, когда пріѣзжала знакомая читателю тетка. Моя сестра помнила во всю жизнь, что тетка, во время посѣщеній, бранила передъ матушкою нашего отца за картежную игру и еще за что-то, чего сестра не понимала въ тѣ годы.

— Надо же это когда-нибудь кончить, объ этомъ весь городъ трубитъ, — говорила тетка.

— Весь городъ! но развѣ они лучше живутъ? — съ презрѣніемъ воскликнула матушка.

— Не о томъ рѣчь, кто живетъ лучше, кто хуже. Но онъ разоряется на нее; дозволять это съ вашей стороны непростительная слабость, въ васъ нѣтъ энергіи…

— Тетушка!..

— Наконецъ, я не понимаю вашихъ отношеній къ нему, вашихъ чувствъ, вы хладнокровно уступаете мужа какой-нибудь…

— Тетушка! здѣсь дѣти, — перебивала матушка.

Тетка умолкала и черезъ нѣсколько минутъ замѣчала совершенно простодушнымъ тономъ:

— Развѣ мадамъ Бурдонъ уѣхала, что они здѣсь?

— Нѣтъ, они всегда со мною.

— Охота возиться! — тетушка надувала губы и сильно трясла головой.

Она и не подозрѣвала, что мы играли роль громоотвода, а она сама роль молніеносной тучи.

Тотъ, о комъ, по ея словамъ, трубилъ весь городъ, вселялъ въ насъ страхъ и трепетъ. Слыша его металлическій голосъ, мы дрожали; ровный, звучный, оглушающій, онъ проносился по всѣмъ комнатамъ, когда отецъ кричалъ на кого-нибудь. Впрочемъ, я невѣрно выразился: отецъ никогда не кричалъ; крикъ предполагаетъ усиліе, болѣзненную раздражительность кричащаго, надсаживанье имъ собственной груди, — этого не бывало съ отцомъ, онъ гремѣлъ безъ усилій надъ собою, какъ громъ, доходя отъ едва слышнаго шопота до оглушающихъ звуковъ. Особенно памятна мнѣ одна сцена ужаса. Однажды я и сестра, украдкою отъ мадамъ Бурдонъ, убѣжали въ залу. Вдругъ къ подъѣзду подкатилъ экипажъ, мы въ первую минуту растерялись, потомъ бросились бѣжать; но было уже поздно: у самыхъ дверей зала, въ коридорѣ, послышался голосъ отца.

— Что ты дѣлаешь, ска-а-тина? спишь? — гремѣлъ отецъ на швейцара, который былъ не на своемъ мѣстѣ, а попался ему въ коридорѣ.

— Никакъ нѣтъ-съ.

— Врешь, мерзавецъ! Я те-бя на конюшнѣ запорю, отчетливо и безпощадно произнесъ отецъ, сдѣлавъ удареніе на словѣ «тебя». — Гдѣ ты былъ, когда я пріѣхалъ?

— Я относилъ къ барынѣ письма.

— А Андрюшка же гдѣ былъ?

— Не могу знать-съ.

— Позвать Андрюшку! Я васъ проучу, мерзавцы!

Отецъ взялся за ручку двери, ведущей въ залъ.

Мы притаились въ углу.

— Зачѣмъ вы здѣсь? — гнѣвно спросилъ отецъ.

— Мы, papa… — началъ я, трясясь всѣмъ тѣломъ.

— Зачѣмъ вы здѣсь? зачѣмъ вы здѣсь? Я васъ спрашиваю, — говорилъ отецъ глухимъ шопотомъ, наклонившись къ намъ и сверкая глазами. — Мадамъ Бурдонъ гдѣ? — онъ схватился за ручку сонетки и началъ трезвонить.

Мы дрожали въ углу. Въ домѣ царствовала могильная тишина, только визгливо звенѣлъ колокольчикъ… Наконецъ, сонетка съ трескомъ лопнула и осталась въ рукѣ отца, жалобнымъ стономъ звякнулъ въ послѣдній разъ колокольчикъ, словно призывая кого-то на помощь… Отецъ рванулся впередъ съ криками: — «Бурдонъ, Андрюшка, Гришка!» Никто не являлся на зовъ, всѣ забились въ углы… Эта сцена и эти прятки повторялись не разъ и не два.

— Другъ мой, Константинъ! — послышался кроткій и мелодическій голосъ матери.,

Ея рука опустилась на плечо отца, онъ отшатнулся отъ нея съ гнѣвомъ и, кажется, готовъ былъ уничтожить эту жертву.

— Что это значить? что дѣлается у меня въ домѣ, сударыня? всѣ сговорились бѣжать отъ меня? Я ихъ запорю!

— Ну, полно, мой другъ! — прервала его матушка и поднесла его руку къ своимъ губамъ. — Дѣти, идите къ себѣ въ комнату!

Мы пошли. Я побѣжалъ въ дѣтскую, а сестра не могла, побѣдить любопытства и приникла къ замочной скважинѣ. Ей казалось, что отецъ станетъ убивать матушку, и она приготовилась защитить ее. Матушка была въ бѣломъ платьѣ, худенькая, стройная, съ темными волосами, гладко зачесанными, съ густой и тяжелой косой. Послѣ нашего ухода она обвила одною рукою шею отца, другою снова взяла его руку и поднесла къ своимъ губамъ, потомъ повернула его лицо къ себѣ, стала на него смотрѣть, какъ будто желая что-то прочесть въ его глазахъ. Онъ стоялъ какъ ягненокъ, опустивъ въ землю глаза. Наконецъ, они сѣли. Сестра почти не слыхала ихъ разговора: до ея слуха долетали только отрывистыя фразы.

— Ну, ты не будешь болѣе сердиться? Вѣдь они всѣ тебя боятся, ты ихъ запугалъ. Милый мой, зачѣмъ ты себя раздражаешь? Вѣдь это и тебѣ вредно, и людей ожесточаетъ противъ тебя. Ты вѣрно былъ недоволенъ смотромъ? — говорила матушка.

— Всѣмъ, всѣмъ! — какъ-то отчаянно-глухо произнесъ отецъ. — Это каторжная жизнь, хуже каторжной! И служба, и люди, и обстоятельства, — все, все невыносимо!

— Полно. Погляди на меня, ты не сердишься? Нѣтъ? Другъ мой, миленькій!..

Матушка цѣловала и руки, губы, и глаза отца, и жалась къ нему, какъ ребенокъ, съ улыбкой на губахъ.

— Славная ты женщина, добрая женщина! — проговорилъ онъ. — Я не умѣю тебя цѣнить…

— Тс! молчи! — она весело зажала его ротъ своею рукою.

Онъ ее поцѣловалъ, и какое-то странное, непонятное для сестры въ тѣ годы выраженіе страсти пробѣжало по его лицу. Сестра убѣжала въ дѣтскую. Черезъ полчаса насъ позвали къ завтраку. За столомъ отецъ былъ веселъ и шутилъ, даже говорилъ съ лакеемъ, чего въ обыкновенное время онъ не дѣлалъ, считая неприличнымъ говорить съ прислугой.

— Куда вы спрятались, когда я пріѣхалъ? — спрашивалъ онъ у мадамъ Бурдонъ.

— Я не пряталась, но я не слыхала, что вы меня звали, — сконфуженнымъ голосомъ отвѣчала она.

— Хитрите! — погрозилъ ей отецъ.

— Право, нѣтъ.

— Гроша не стоять, какъ я погляжу, всѣ люди передъ моею Мари. А ужъ тебѣ когда-нибудь достанется, Андрюшка, за то, что ты зайца разыгрываешь! — замѣтилъ отецъ лакею, подававшему блюдо,

— Воля ваша-съ! — съ необычайною смѣлостью брякнулъ Андрюшка, и въ его лихой головѣ, навѣрно, промелькнуло извѣстное нецензурное присловье къ этой лакейской фразѣ, по крайней мѣрѣ, такъ можно было думать, судя по его улыбкѣ.

— Знаю, что моя воля, — произнесъ отецъ. — Призови сегодня портного и сапожника; барыня говоритъ, что у васъ одежды порядочной нѣтъ. Надо заказать. Слышишь?

— Слушаю-съ.

— Вы все молчите. Вѣдь не ходить же мнѣ самому осматривать вашъ гардеробъ! Вы сами должны говорить, чего у васъ недостаетъ.

«Скажи-ка тебѣ нашъ братъ, такъ и костей своихъ не соберешь», думалъ Андрюшка. Въ этотъ день вся прислуга сіяла; баринъ дѣлалъ все, о чемъ люди тайкомъ просили барыню. Матушка улыбалась, хотя ее душилъ кашель. — Вечеромъ отецъ уѣхалъ въ театръ. Когда мы пошли прощаться на ночь съ матушкой, она полулежала въ креслѣ; ея глаза были красны отъ слезъ, руки мертвенно-неподвижно лежали на колѣняхъ, батистовый платокъ былъ мокръ.

— Перекрести насъ, мама, мы спать идемъ.

Матушка очнулась.

— Спите, дѣти, покойно, — сказала она и перекрестила насъ.

Когда она цѣловала меня, на мой лобъ упала слеза.

— Мама, ты плачешь? — спросилъ я.

— Нѣтъ, мой другъ, это отъ кашля слезы текутъ, — улыбнулась она.

— А отъ чего ты кашляешь?

— Простудилась, дитя мое. Ты помолись обо мнѣ, я и буду здорова.

— Я буду, мама, молиться.

— И я, и я буду молиться, мы оба будемъ молиться, — заговорила сестра.

— Христосъ съ вами, дѣти!

Матушка проводила насъ до дверей и прислонилась въ косяку. Она долго слѣдила за нами, покуда мы шли по освѣщеннымъ комнатамъ.

— Я буду за маму молиться, — сказалъ я сестрѣ.

— И я тоже.

— Знаешь, что? Мы ляжемъ и будемъ въ постеляхъ долго-долго, всю ночь будемъ молиться, а такъ намъ долго не позволятъ…

И мы молились…

«Блаженъ мужъ, иже не иде на совѣтъ нечестивыхъ, и на пути грѣшныхъ не ста, и на сѣдалищи губителей не сѣде…» читалъ дьячокъ черезъ три мѣсяца послѣ описанной сцены. Зала была обита черной фланелью, посрединѣ стоялъ бѣлый глазетовый гробъ, въ гробу лежала женщина въ бѣломъ, кругомъ теплились восковыя свѣчи, толпились разносословные люди, слышались французскія фразы сожалѣнія и незатѣйливыя, но искреннія русскія восклицанія: «благодѣтельница наша, голубка чистая, ангелъ небесный!..» Въ этомъ чуялось сознаніе потери… Женщина эта была моя мать. Недалеко отъ гроба, прислонясь къ стѣнѣ, стоялъ, какъ статуя, мужчина въ бѣломъ военномъ мундирѣ и тупо глядѣлъ на покойницу.

— Константинъ Павловичъ, вы бы сѣли, — говорили ему родные. — Онъ садился. — Вы бы пошли въ гостиную подышать свѣжимъ воздухомъ. — Онъ выходилъ въ гостиную, становился къ окну и барабанилъ по мраморному подоконнику.

— Панихида началась, пожалуйте, — докладывалъ барину лакей.

Баринъ шелъ на панихиду.

Такъ прошло три дня, на четвертый совершалось послѣднее отпѣваніе. Наконецъ, кончилось и оно, принесли крышу гроба и стали закрывать покойницу.

— Не закрывайте маму, не запирайте ее въ этотъ ящикъ! — крикнули въ одинъ голосъ я и сестра

Отецъ очнулся, схватилъ насъ обѣими руками, упалъ на колѣни и зарыдалъ, какъ дитя.

— Несчастныя дѣти! — вырвалось изъ его груди.

Точно, несчастныя дѣти! Но, можетъ-быть, ни одинъ человѣкъ изъ пышнаго собранія слетѣвшихся ради поминокъ господъ не понялъ, сколько правды, самой страшной правды, заключалось въ этомъ восклицаніи; едва ли понималъ это и самъ отецъ.

Гробъ торжественно вынесли изъ дома, и съ нимъ вынесли и прежнюю жизнь этого дома. Насталъ какой-то переломъ въ семейномъ быту, всѣ вдругъ почувствовали, что чего-то недостаетъ, стали хлопотать, какъ бы устроить новую жизнь, искали формы, куда ее отлить, и въ этихъ исканіяхъ пронеслись годы, тяжелые годы моего дѣтства.

II.

Я знакомлюсь съ нашей прислугой и знакомлю съ ней читателя.

Послѣ смерти матушки, отецъ, какъ-будто, боялся своего дома и пропадалъ изъ него по цѣлымъ днямъ, даже по нѣскольку дней, возвращаясь въ свое жилище, чтобы выспаться, переодѣться, захватить денегъ и всполошить всѣхъ страшнымъ шумомъ. «Поѣхалъ разгуливать!» говорила прислуга, заслышавъ звуки его голоса, и, видимо, радовалась его отъѣзду. Мадамъ Бурдонъ попрежнему занималась съ нами уроками въ назначенные часы и гуляла съ нами по Дворцовой набережной, для пищеваренія, но остальное время дня проводила за чтеніемъ французскихъ романовъ и оставляла насъ безъ присмотра, на полной свободѣ. Иногда заѣзжала къ намъ, неизвѣстно зачѣмъ, наша тетка и, покачавъ со стороны на сторону головой, сказавъ нѣсколько ничего незначащихъ фразъ, убиралась во-свояси. Она могла бы быть столько же полезною для насъ, сидя дома. Сестра, — ей шелъ пятнадцатый годъ, — сильно потрясенная уѣратой, сдѣлалась какъ-то не дѣтски серьезна и задумчива.. Она просиживала по часамъ въ кабинетѣ матушки, читала находившіяся тамъ книги, отрыла дневникъ матери, не разлучалась съ этой страдальческою исповѣдью и часто неутѣшно плакала надъ нею. Ея серьезность была непонятна для меня, — мнѣ еще не было восьми лѣтъ, — и я думалъ, что сестра сердится на меня; когда она не соглашалась на мою просьбу поиграть попрежнему.

— Ты дитя, Поль, — говорила мнѣ она.

— А развѣ ты большая?

— Я большая, я все знаю.

— Ничего ты не знаешь; ты и училась хуже меня у мадамъ Бурдонъ, только на фортепьяно бренчать умѣешь, — сердито упрекалъ я сестру.

— Я ее ненавижу, и никогда не стану хорошо учиться у нея, и ты не сталъ бы учиться, если бы ты былъ большой. На что мнѣ ея французскія басни? Что я стану дѣлать съ ея діалогами? Они и никому не нужны, это всѣ большіе знаютъ, умные знаютъ…

— А вотъ я пожалуюсь ей, она и накажетъ тебя, большую-то! Тебѣ и будетъ стыдно, — угрожалъ я.

— Ты злой, ты злой! Ты на папу похожъ, ты хотѣлъ бы, чтобы всѣ отъ тебя плакали, вотъ ты какой!

— Такъ ты и папу бранишь? Постой же!

— Да, да, браню! Если бы папа не былъ злой, наша добрая мама не умерла бы, не бросили бы насъ, какъ собаченекъ, было бы кому насъ приласкать. Ты тоже злой, ты тоже не любилъ маму, тебѣ ея не жаль, ты радъ, что безъ нея бѣгать можно!..

Изъ сверкающихъ гнѣвомъ глазенокъ сестры катились крупныя капли слезъ, лицо горѣло огнемъ и какъ-то трепетало; она была необыкновенно хороша. Упреки задѣвали меня за живое и, рыдая, я просилъ у нея прощенья, клялся, что я любилъ матушку, что люблю и ее. Я припадалъ губами къ ея рукѣ, и на мою голову одна за другою лились горячія слезы, сыпались поцѣлуи; мнѣ чудилось, что меня снова ласкаетъ моя любимая мать…

Послѣ нѣсколькихъ подобныхъ разговоровъ я оставилъ сестру въ покоѣ, и между нами установились довольно странныя, полныя поэзіи, отношенія: она смотрѣла на меня какъ мать, кротко и снисходительно, я уважалъ ее и искалъ случая угодить ей, заслужить ея одобреніе и ласку. Съ дѣтской наивностью пряталъ я свою порцію лакомствъ для того, чтобы отдать ее сестрѣ; если она не брала моего приношенія, то я дѣлался грустнымъ. Мнѣ казалось, что пирожное и конфеты должны непремѣнно утѣшить сестру, такъ сказать, подсластить горечь ея жизни. Такимъ образомъ, я остался совсѣмъ одинокимъ, и меня потянуло въ людскую, въ переднюю, въ общество нашей прислуги. Тамъ слышались живые разговоры, громкій смѣхъ, и мнѣ захотѣлось узнать, отчего эти люди веселы, и развеселиться самому. Мало-по-малу я коротко познакомился со всѣми личностями этого своеобразнаго міра. До сихъ поръ свѣжо во мнѣ воспоминаніе о нашей старой ключницѣ Аринѣ Прокофьевнѣ, носившей чепецъ съ широчайшими оборками, объ Андрюшкѣ — разлюбезномъ человѣкѣ, какъ онъ величалъ себя, о накрахмаленномъ камердинерѣ отца, Григорьѣ Ивановичѣ, изъ вольнонаемныхъ, и о моемъ миломъ, неоцѣненномъ дядькѣ Митричѣ, старомъ младенцѣ, котораго я почти не замѣчалъ при жизни матушки. Съ наслажденіемъ слушалъ я въ зимніе вечера сказки Арины Прокофьевны, дрожалъ отъ ужаса при разсказахъ о змѣѣ-горыничѣ, кощеѣ безсмертномъ, трехъ роковыхъ дорогахъ, волкѣ крылатомъ, холодѣлъ всѣмъ тѣломъ, когда Арина Прокофьевна очень искусно шипѣла по-змѣиному, свистала по-разбойничьи и, поразительно вѣрно поддѣлываясь подъ голосъ бабы-яги, стуча вмѣсто песта ногою, сопѣла: «фу-фу, здѣсь русскимъ духомъ пахнетъ…» тутъ ужъ я окончательно замиралъ. Долго ежился въ своей постели, завернувшись годовой въ одѣяло и тщетно стараясь уснуть. Если бы міру были очень нужны трусы, то я посовѣтовалъ бы только одно: съ колыбели, лѣтъ до пятнадцати, каждый день разсказывать человѣку эти сказки тѣмъ монотонно-воющимъ, гробовымъ голосомъ, которымъ разсказывала мнѣ ихъ Арина Прокофьевна, во всѣхъ другихъ случаяхъ очень голосистая женщина, и, въ концѣ-концовъ, получился бы идеалъ трусости, безотчетной, глупой, но непобѣдимой никакими доводами разсудка. И я хватилъ этого чувства на свою долю; наводила на меня страхъ темная комната, Всячески старался я скрыться ночью отъ своей собственной рубашки, лежавшей на стулѣ и озаренной луной, и еще болѣе боялся того неизвѣстнаго человѣка, который съ недѣлю преслѣдовалъ меня, шурша по полу своими невидимыми ногами; долго я не могъ повѣрить, что этотъ человѣкъ былъ просто миѳъ, игра моего воображенія, и что шуршали по полу не его ноги, а мои собственные панталоны, сдѣланные не въ мѣру длинными: панталоны обрѣзались и давнымъ-давно износились, а страхъ оставался во мнѣ попрежнему и многими годами пережилъ ихъ. Можетъ-быти, я сталъ бы и совсѣмъ трусомъ, если-бы Арина Прокофьевна была для меня болѣе привлекательна, чѣмъ Андрюшка и Митричъ.