Гладиатор нашего времени (Иванов) — ДО

ГЛАДІАТОРЪ НАШЕГО ВРЕМЕНИ.

СЦЕНЫ.

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА:

Воротиловъ.

Докторъ.

Чибисовъ.

Маша.

Арина Ивановна.

Соничка, дочь Чибисова, лѣтъ восьми.

Два жандармскихъ офицера.

Полийіймейстеръ.

Швейцаръ.

Дворникъ.

Жандармы, слуги и проч.

I. НЕВСКІЙ ПРОСПЕКТЪ.

Два мальчика (перетираютъ окна магазина).

1-й Мальчикъ. — Ну, ну, три знай; полно-те зѣвать-то! Мало спалъ? Какъ бы хозяинъ трёпку не задалъ.

2-й Мальчикъ, — Такъ я и дался ему!

1-й Мальчикъ. — 'Дашься, какъ за хохолъ возьметъ.

2-й Мальчикъ. — Да, такъ-таки и взять ему: руки еще не выросли… Я ему удеру штуку.

1-й Мальчикъ. — Ужь ты удерешь! Такъ, небось, заорешь, что и съ толкучки народъ сбѣжится… Знаю я тебя.

2-й Мальчикъ. — Я ему удеру штуку — будетъ почесывать правую руку! Время деньги сгребать, да нёчего будетъ считать....

1-й Мальчикъ. — Ну, ужь ловокъ больно! Не на того напалъ.

2-й Мальчикъ. — А вотъ, дай срокъ: я ему подведу мину… Ай-ай! экое богатство! Глянь-ка, глянь-ка сюда: вотъ барыни-то запляшутъ!

1-й Мальчикъ. — Да что имъ дѣлать-то, какъ не плясать? Пить, ѣсть — готовое: наѣлась, напилась, расфуфырилась — и пошла хвостомъ вертѣть… Этимъ манеромъ и торговля вся держится.

2-й Мальчикъ. Ужь что и говорить! Все пустошь одна, турусы на колёсахъ: купить — дай тысячу, а продать — и пятьдесятъ напросишься… Одначе, смотри и тутъ надо умѣючи вести дѣло?

1-й Мальчикъ. — Оно такъ… Да что, велика ли наука! Разставляй только повальяжнѣй… чтобъ въ глаза бросаюсь. Идетъ какая — и глянетъ; ну, а тамъ, поглядитъ, поглядитъ — и не утерпитъ…

2-й Мальчикъ. — Гдѣ имъ утерпѣть!

1-й Мальчикъ. — Любопытство такое, что смѣхъ беретъ! Помнишь, третьеводня… да нѣтъ, тебя, кажись, не было. Глядимъ въ окно — идетъ этакая, вся расфуфыриная… такая-то пава, что Фу-ти, канальство: сторонись да прочь поди! Михей Петровичъ, какъ увидѣлъ ее, чуть плясать не пустился: «Ахъ, барыня, сударыня»… Да ты слушай, что выйдетъ: остановилась она, глядитъ… То съ того боку зайдетъ, то съ другаго… а потомъ и въ магазинъ… Тутъ ужь совсѣмъ въ нашихъ рукахъ, такъ не выйдетъ. Глядимъ — то то возьметъ, то другое… Глазёнки разгорѣлись, да такъ и бѣгаютъ… Одна браслетка ей наибольше полюбилась — смекаемъ. Вертитъ, вертитъ еNo въ рукахъ — и такъ и этакъ, то надѣнетъ, то сниметъ — и все передъ зеркаломъ, а сама такъ и таетъ, такъ и таетъ, только слюнки не текутъ… малина! А тутъ мусье влетаетъ, да прямо къ ней: «Тра-ла-ла-лау». — «Лу-лу-лу-лу»… Пошли тарабарить. «Сколько стоитъ?» а самъ ужь и надѣваетъ ей на руку и пальчики у ней цалуетъ… то чуть на мѣстѣ устоялъ: экая благодать! И гусь, видитъ, лапчатый, и линія подошла, да какъ заломитъ, ально намъ страшно стало! Самъ мусье поморщился и съежился; одначе ничего:, вынулъ бумаашикъ и отсчиталъ денежки… «Тра-ла-ла-ла», «лу-лу-лу-лу» — и пошли изъ магазина: должно полагать, снюхались.

2-й Мальчикъ. — Какъ не снюхаться! штука хорошая… А лупоглазую-то какъ міл обмишулили, что съ Мишелемъ какимъ-то приходила".. помнишь? Уморушки!

І и Мальчикъ. — Много ихъ, лупоглазых-то! Ну что ты, совсѣмъ готовъ?

2-й Мальчикъ. — А куды торопиться? Вонъ глянь-ка, глянь-ка, какой идетъ: у-у, сердитый! Угадай, какого сорту? (Показывается Воротиловъ).

1-й Мальчикъ. — А кто его знаетъ! На мазурика, никакъ, непохожъ.

2-й Мальчикъ. — Нѣтъ, непохожъ.

1-й Мальчикъ. — И не баринъ?

2-й Мальчикъ. — Какой чортъ баринъ! Шляпенка — охъ! сертучишко — плохъ: пригрѣй насъ Богъ!

1-й Мальчикъ. — И вѣдь не лакей какой-нибудь?

2-й Мальчикъ. — Нѣтъ, не лакей.

1-й Мальчикъ. — Должно полагать, петля какая ни-на-есть?

2-й Мальчикъ. — Можетъ, и петля.

1-й Мальчикъ. — Или затычка?

2-й Мальчикъ. — Можетъ, и затычка.

1-й Мальчикъ. — А можетъ… Онъ остановился и говоритъ что-то… Послушаемъ.

Воротиловъ. — Шумъ, громъ, толкотня… И чиновники и барышники, и шарманщики и карманщики, и всякаго рода негодяи — всѣ на бездѣлье поднялись! Пошли скалить зубы и гримасничать, да другъ-другу ноги подставлять… О черти! Вотъ онъ гдѣ, настоящій-то адъ! Что ни домъ — вертепъ осужденныхъ; каждое окно — око демона, слѣдящаго за своею добычей; каждая дверь — пасть, поглощающая все, что есть человѣческаго въ душѣ каждаго человѣка! А вокругъ — туманъ и туманъ, непроглядный туманъ… И въ немъ, въ этомъ гадкомъ туманѣ, сотни тысячъ человѣческихъ существъ плаваютъ и копошатся, какъ инфузоріи въ стаканѣ болотной воды: и давятъ другъ-друга, и пожираютъ другъ-друга — какъ только они не захлебнутся этою мерзостью! Кажется, и девяти часовъ, нѣтъ, а ихъ черти подняли на ноги.

2-й Мальчикъ. — Эге! Да онъ того…

1-й Мальчикъ. — Того… англичанинъ, поди?

2-й Мальчикъ. — И то, поди, англичанинъ. У нихъ, сказываютъ, никого не отличишь: что попъ, что баринъ, что лакей аль купецъ… И все такіе… у-у! на кулакахъ важнѣйшимъ манеромъ дерутся…

1-й Мальчикъ. — А что имъ дѣлать? дерутся.

Воротиловъ. — Вы что тутъ дѣлаете?

1-й Мальчикъ. — Что дѣлали — сдѣлали, а больше ни о чемъ васъ не спросили.

Воротиловъ. — А успѣли ужъ капканы разставить? На какихъ это звѣрей?

2-й Мальчикъ. — Какіе навернутся; только волковъ мы не ловимъ…

Воротиловъ. — Волковъ не ловите… Что жь, боитесь?

1-й Мальчикъ. — А чего намъ бояться?

2-й Мальчикъ. — Не съ руки, не годятся.

Оба (смѣясь, вскакиваютъ съ подмостокъ къ и бѣгутъ дверямъ). — Ату, эту его! (Скрываются.)

Воротиловъ. — Бойкіе мальчишки. Какъ, подумаешь, бездѣльничество рано развиваетъ людей!

Булочникъ. — Калачи, калачи… горячіе калачи! Господинъ, купите калачиковъ.

Воротиловъ. — Тебя… мнѣ не нужно.

Булочникъ. — Какъ, то-есть, меня?

Воротиловъ. — Ты — калачъ, только не на мои зубы.

Булочникъ. — Калачъ? какой я калачъ?

Воротиловъ. — Тёртый и черствый… Но это ничего: хозяинъ твой не побрезгуетъ скушать тебя съ чайкомъ въ харчевнѣ.

Булочникъ. — Какъ это, господинъ, скушаетъ… Что это вы говорите?

Воротиловъ. Я говорю, что ты калачъ; а не калачъ, такъ корыто, въ которомъ мѣсится тѣсто для калачей. Что выпучилъ глаза? Ты бы лучше сходилъ помыться.

Булочникъ. — Эхъ, рехнулся баринъ! (Уходитъ).

Барышникъ (съ платьемъ). Купите, баринъ: пальто теплое, на ватѣ, важнѣйшее пальто: трико аглицкое, воротникъ бобровый — недорого возьму.

Воротиловъ. Ты его съ кого снялъ?

Барышникъ. — Намъ съ кого не снять, только бъ деньги взять.

Воротиловъ. — Я не любитель мертвечины: поищи охотниковъ для нея между собаками.

Барышникъ. — Самъ-то ты, я вижу, собака не послѣдняя. Что носъ-то дерешь — ни шиша не возьмешь! (Уходитъ).

Мальчикъ (съ сапогами въ рукахъ). — Баринъ, купите: съ графской ножки, подержаны немножко… Ай-да сапожки!

Воротиловъ. — Кто тебя воровать выучилъ?

Мальчикъ. — Нужда-тётка да отцовская плетка. Наука немудреная, учителямъ не надо денегъ платить. Куда ни пошелъ — работу нашелъ: дѣло скорое и скорое — деньги сами въ ротъ валятся… Купите, что ли?

Воротиловъ. — Куплю, куплю… тогда, когда ты будешь на висилицѣ болтаться.

Мальчикъ. — Долгонько же мнѣ дожидаться! (Уходитъ).

Старуха. — Подайте, батюшка, ради-Христа.

Воротиловъ — Что тебя сдѣлало пьяницей?

Старуха. — Охъ, родимый, длинна исторія… долго разсказывать.

Воротиловъ (даетъ ей монету). — Ну, и не разсказывай: ступай и похорони ее въ кабакѣ.

Старуха (крестясь). — Охъ, царь небесный! Нонѣ знать и добры одни бѣдные. Вѣрно, онъ самъ, голубчикъ, испиваетъ, знаетъ нужду — оттого и добрый такой (Уходитъ).

Разнощикъ газетъ. — Баринъ, купите: свѣжій, только изъ типографіи… Пять копеечекъ листъ, а куды-какъ рѣчистъ: недѣлю смѣяться, а въ годъ не уняться! (Уходитъ).

Воротиловъ. — Что за мерзость! Скоро на все печатное нельзя будетъ смотрѣть безъ омерзѣнія!

Два чернорабочихъ (на-веселѣ; оба поютъ).

Хлысть, хлысть, похлыбысть — набулындалася:

Что и знала, надвигала — и умызгалася…

1-й Чернорабочій. — Глянько-съ, глянько-съ, мазурикъ стоитъ.

2-й Чернорабочій. — Много ихъ есть, всѣхъ не перечесть! Что въ день наберетъ, прогуляетъ, пропьетъ; а на ночь въ полицію опохмѣляться пойдетъ — живи не тужи!

1-й Чернорабочій. — Одначе, парень, и ихъ трудна работа?

2-й Чернорабочій, — А ништо, работа (Проходятъ).

Два офицера.

1-й Офицеръ. — И нѣмчикъ тутъ: знать погоду носъ чуетъ.

2-й Офицеръ. — А въ карманѣ дыра: вѣтеръ пыли надуетъ (Уходятъ).

Воротиловъ (вслѣдъ имъ). — Свѣтляки, свѣтляки! Въ головахъ — пороша; купить ихъ — два гроша, а продать — добрый человѣкъ и полушки не дастъ! Смрадъ, копоть, и — черви, черви, черви! И хотя бы шелковичные черви и приносили своимъ заводчикамъ какую-нибудь пользу; тѣ ихъ плодятъ, а эти на нихъ зубы вострятъ! Господи!

Куда ни кинешь взоры —

Иль жертва, иль палачъ:

Тамъ сдержанное горе,

Здѣсь дѣтскій крикъ и плачъ.

Орудья пытки всюду,

Весь свѣтъ глядитъ тюрьмой —

И всюду люди, люди…

И заступъ гробовой!

Вездѣ и во всемъ обманъ, обманъ, одинъ самый безсовѣстный обманъ! Великолѣпныя зданія — что они, какъ не разукрашенные гробы — памятники человѣческаго безумія! Великолѣпныя вывѣски — льстивыя и громкія эпитафіи, самая вѣрная приманка для червей! Смрадъ и копоть, черви и черви — всѣ признаки разложенія… Какое богатое и обширное кладбище! одной вывѣской). А вотъ и могильщикъ тутъ… У людей непреоборимая страсть называть вещи несвойственными имъ именами! Тотъ, кто отправляетъ ихъ на тотъ свѣтъ, у нихъ докторъ; и чѣмъ онъ болѣе отправляетъ ихъ туда, тѣмъ онъ знаменитѣе. Вотъ какъ этотъ… Ишь, бездѣльникъ, недалеко отъ машины и квартиру себѣ нанялъ: знаетъ, небось, гдѣ раки зимуютъ… то-есть, гдѣ больше бездѣльниковъ водится. Не зайти ли къ нему? Посмотрю, что это за чучело такое? Главное дѣло въ жизни — знаніе, а все остальное выѣденнаго яйца не стоитъ. Нужно, нужно взглянуть на этого разбойника (Выходитъ дворникъ съ метлой). Эй, дворникъ! Не слышитъ.

Дворникъ (остановись, почесывается и зѣваетъ). — Народу-то народу — какъ муравьи кишатъ! Экая пропасть! И откуда только онъ набирается — нѣтъ на него погибели! Такая ужь эта сторона промысловая… Всякій, чуть продралъ глаза — и за промысломъ… Всякая тварь ѣсть-нить хочетъ… И какихъ, подумаешь, промысловъ нѣтъ на свѣтѣ! Даве Аксинья помои выливала, да увидѣла въ нихъ бумагу, и ту взяла; «Высушу, говоритъ, да отдамъ въ мелочную лавочку: годится, говоритъ, пироги, завертывать; все, говоритъ, получу за нее что-нибудь — хоть щепотку табаку да получу… Или, говоритъ, уваженіе какое на провизіи — все одно, говоритъ»… Экіе промыслы, подумаешь… Нудно даже, право, чудно… Экіе промыслы!

Воротиловъ. — Да онъ философъ! Шути ты съ русскимъ человѣкомъ! Эй, любезный! Дворникъ! Насилу-то… Гдѣ тутъ могильщикъ живетъ?

Дворникъ. — Могильщикъ? какой могильщикъ?

Воротиловъ. — Ну, тотъ, который отправляетъ людей на тотъ свѣтъ… понятно?

Дворникъ. — Да вамъ могила нужна, что ли?

Воротиловъ. — Не могила, а видъ, чтобъ отправиться туда безпрепятственно… понимаешь?

Дворникъ. — Да какъ понимать-то? Видъ… извѣстно, что такое видѣ…

Воротиловъ. — Чего жь ты испугался? до этихъ видовъ полиція не касается.

Дворникъ. — Нѣтъ, баринъ, тутъ нѣтъ такихъ .

Воротиловъ. — Какъ, докторовъ-то нѣтъ? что ты!

Дворникъ. — А вамъ развѣ доктора надо?

Воротиловъ. — А о комъ же я тебя спрашиваю?

Дворникъ. — Ну, доктора, такъ доктора… Такъ бы и сначала сказали. Много ихъ тутъ есть, докторовъ-то этихъ. Вамъ какого надо?

Воротиловъ — Мнѣ-то? А того, который больше на бездѣльника похожъ.

Дворникъ (почесываясь и поглядывая — Мудрено, баринъ… Здѣсь Питеръ.

Воротиловъ. — На свѣтѣ ничего нѣтъ мудренаго. Подумай хорошенько. А вотъ тебѣ и ключъ отъ загадки (даетъ ему гривенникъ).

Дворникъ (однимъ глазомъ посматривая на гривенникъ, а другимъ косясь на Воротилова). — Да вамъ изъ которыхъ: богатаго, аль бѣднаго?

Воротиловъ. — Экой ты, братецъ, недогадливый! Да когда же бездѣльники бываютъ бѣдными? Ты вотъ честный человѣкъ, трудишься съ утра до вечера, а много ли нажилъ всего?

Дворникъ. — Гдѣ, баринъ, намъ наживать! Только побоевъ напримаешься. Нашему брату что! Кто даетъ изъ милости гривенничекъ, вотъ какъ ваша милость, дай Богъ здоровье, тѣмъ только и душу отведешь.

Воротиловъ. — Ну то-то же. Такъ много здѣсь бездѣльниковъ живетъ? докторовъ-то, хотѣлъ я сказать…

Дворникъ. — убудетъ ихъ! Здѣсь Питеръ… какого только народу нѣтъ, и Господи! А хозяинъ нашъ не пускаетъ къ себѣ худыхъ жильцовъ. У насъ все знатные господа живутъ… въ каретахъ прокатываются.

Воротиловъ. — Ну, ну, ну! Попалъ любезный… Вотъ этого-то, что въ каретѣ прокатывается, и надо мнѣ.

Дворникъ (подозрительно осмотрѣвъ Воротилова и подумавъ). — А я было-думалъ, что вамъ подешевле надо. Тутъ есть одинъ, изъ молодыхъ… И денегъ не платитъ, и съ квартиры его не выгонишь! Придешь къ нему, такъ ажь зубами скрипитъ, сердечный… И какъ вскинется, вскинется — и не знаешь, куда дѣваться отъ него! Сердитый, пресердитый… какъ собака цѣпная! Затѣмъ-то, знать, къ нему и не ходитъ никто. Такой-то сердитый, такой-то… Такъ я думалъ, не къ нему ли вы?

Воротиловъ. — Къ цѣпной собакѣ-то?

Дворникъ. — Да Богъ его знаетъ, что съ нимъ дѣлается! Докторъ-то онъ настоящій, какъ есть докторъ… и дипломъ имѣетъ; а лечить ему некого: ни къ нему никто, ни онъ никуда. А денегъ про него никто не принесъ; оттого-то, знать, онъ и сердитый такой: извѣстно, въ нуждѣ человѣкъ. Такъ я думалъ… Ну, а коли вамъ богатаго надо… Вамъ съ какой лѣстницы: съ черной, али съ парадной?

Воротиловъ. — Экой ты, братецъ! да вѣдь я не къ лакеямъ его иду.

Дворникъ. — Ну, а коли съ парадной, то идите въ эти двери: какъ подыметесь, возьмите направо — тутъ онъ и есть, богатый-то докторъ.

Воротиловъ. — Ну, ну, найду теперь (.Уходитъ).

Дворникъ. — А что-то онъ больно того… Платышко-то на немъ небольно зазористо, а самъ глядитъ, какъ-быть баринъ какой… Не мазурикъ ли онъ? Нужно Павла Иваныча повѣстить. (Заглядывая въ дверь, въ которую вошелъ Воротиловъ). Павелъ Иванычъ! Павелъ Иванычъ!

Швейцаръ (за сценой). — Что тамъ еще разорался?

Дворникъ. — Да я на счетъ того… Примѣрно… Видѣли, что прошелъ?

Швейцаръ. — Ну?

Дворникъ. — Какъ бы онъ того… докладываю вамъ — не смазурничалъ чего?

Швейцаръ. — Это мы увидимъ.

Дворникъ (притворивъ дверь, отходитъ). — Хитеръ, хитеръ народъ сталъ! У самаго, можетъ, только и былъ одинъ гривенникъ, такъ-на — дескать, знай нашихъ! А можетъ, у него и больше… можетъ мошенниками подосланъ… Онъ повысмотритъ, да обнюхаетъ все — и за дѣло… хитеръ, хитеръ сталъ народъ! «Бездѣльниковъ, говоритъ, подавай мнѣ!» Охъ, Господи, что это за городъ такой? И какого только народу нѣтъ! Другой и богатый съ виду, и знатный такой, а норовитъ, какъ бы тебя въ харчевню завесть… Тамъ чайкомъ, травничкомъ поподчуетъ, слово за слово развѣдаетъ что ему надо — и жди бѣды! Хитеръ, куды-какъ хитеръ сталъ народъ! А вотъ по деревнямъ этого не слыхать; по деревнямъ у насъ просто, и заведенія этого нѣтъ. Чѣмъ у насъ не жизнь? Только лѣтомъ поработаешь, сколько нинаесть, а пришла зима — хоть не слѣзай съ печи: никакой то-есть заботы не знаешь! А вѣдь тутъ угомону нѣтъ: не успѣлъ глаза продрать — дрова припасай, воду носи… то то, то другое… Не успѣешь спины разогнуть — на дохтуари гонятъ… Управляющій поѣдомъ-ѣстъ: зачѣмъ жильцовъ мало, зачѣмъ то не такъ; а тутъ и жильцы на тебя! Эта — «та-та-та, я, говоритъ, тебя въ полицію», а этотъ съ кулаками лѣзетъ… Онъ и чина-то никакого не имѣетъ, а. норовитъ тебя все въ скулы да въ скулы… оказія! Тутъ городовой съ палкой, тутъ квартальный… Экая жизнь, подумаешь! И праздниковъ божіихъ не знаешь! А въ деревнѣ у насъ хорошо, въ деревнѣ просто… Только деньги не часто перепадаютъ, на выпивку не скоро собьешься… Ну, а на счетъ этой оказіи, здѣсь поспорѣе: и жалованье отъ хозяина идетъ, и господа жалуютъ… пріятели любезные попадутся — на счетъ выпивки здѣсь хорошо… Вотъ и не чаялъ — гривенникъ получилъ: на косушку, глядишь, и есть… Натощакъ оно и хорошо, и будетъ съ меня натощакъ… Э-э-эхъ! спина, спина! Пойду-ка я, съ-устатку… (Уходитъ).

II. КАБИНЕТЪ ДОКТОРА.

Слуга. Воротиловъ.

Слуга (въ дверяхъ). — Пожалуйте. Они сейчасъ выйдутъ (Уходитъ).

Воротилонъ. — Бездѣльникъ, по рожѣ видно, что бездѣльникъ! По господинѣ и слуга. Съ какою гримасою осматривалъ онъ мою шляпу… сапоги! А когда я сталъ снимать пальто, онъ чуть не фыркнулъ мнѣ въ лицо. Этому-то, вѣроятно, я и обязанъ, что онъ впустилъ меня. О, черти болотные! какъ я вамъ завидую: вы не нуждаетесь ни въ модныхъ фракахъ, ни въ лакированныхъ сапогахъ! (Прохаживается).

«У этихъ бездѣльниковъ все приведено въ систему: есть особенныя гримасы при встрѣчѣ, при прощаніи… особенный голосъ — собаки! И собака собаку отлично понимаетъ: этотъ негодяй и ничего особеннаго не скажетъ обо мнѣ, а я увѣренъ, что мнѣ будетъ пріемъ по платью-: часа два прождешь, какъ водится, а послѣ… если и не скажутъ, что не могутъ принять, то выбѣжитъ какой-нибудь бездѣльникъ, точно съ цѣпи сорвавшійся, и начнетъ извиняться, что онъ не можетъ удѣлить мнѣ много времени. Это ужь такъ.

«И этотъ докторъ, сейчасъ замѣтно, долженъ быть бездѣльникъ не послѣдней руки; все у него есть, какъ и у всѣхъ порядочныхъ бездѣльниковъ этого разбору: и шкафъ съ старинными фоліантами, и физическіе инструменты, и скелетъ… Безъ этого нельзя! (Подходитъ къ скелету и пробуетъ черепъ). Черепъ, хорошъ: тонкій, крѣпкій — звенитъ, точно изъ металла выкованъ, и вдобавокъ — органъ честности особенно развитъ… о, несчастный! Знаю, и безъ книгъ знаю твою исторію: ты былъ бѣденъ; всю жизнь корчился и хоронился отъ всякаго бездѣльническаго взгляда, трепеталъ отъ всякаго предположенія объ оскорбленіи, трудился до пота лица, думалъ быть и тѣмъ, и другимъ, мечталъ о жизни въ человѣчествѣ, когда люди отказывали тебѣ въ кускѣ хлѣба, а умеръ — сдѣлался тѣмъ, чѣмъ и не снилось тебѣ: шутомъ бездѣльника и потѣхою его лакеевъ!

«Миръ праху твоему, благородный мужъ! Какъ гляжу на твое благодушное лицо и любуюсь на твою грустную улыбку — вывѣску глубоко-любящаго сердца. Ты весь въ ней. Вотъ твоя жизнь: ты немного жилъ, но много прожилъ. Съ ногъ до головы обглодала и обсосала тебя проклятая бѣдность, но не сдѣлала ничьимъ рабомъ. Ты много учился, много зналъ, но не сдѣлался педантомъ и ремесленникомъ: ты былъ слишкомъ гордъ, чтобъ выкраивать лоскутки изъ забытыхъ системъ и сшивать изъ нихъ для себя арлекинскій плащъ, на диво черни; слишкомъ уменъ, чтобъ мыльные пузыри принимать за свѣтила науки, и слишкомъ честенъ, чтобъ свѣтъ своего ночника выдавать за солнечный лучъ. Ты не пошелъ ни тропами избитыми, ни большими дорогами, гдѣ о камень ноги не преткнешь: ты все бился, бился, какъ рыба объ ледъ, объ устарѣлыя и ни на что негодныя формы человѣческаго знанія — устарѣлыя, но все еще довольно крѣпкія для того, чтобъ разбить не одну, самую крѣпкую, голову! Ты смѣло врубился въ дремучій лѣсъ жизни и сталъ пробираться сквозь бурьянъ и тернія, не жалѣя ни ногъ, ни лица. Осмотрѣлся, и ужасъ обхватилъ тебя: ни земли, ни неба, ни единаго звука человѣческаго! Глухо, мертво. Ты одинъ, одинъ! Й холоденъ, и голоденъ… Отчаянье ужь распустило надъ тобой желѣзныя когти свои и обдало тебя съ ногъ до головы смертельнымъ холодомъ, но ты не палъ: «Крѣпись и мужайся!» сказалъ ты и, проглотивъ кровавыя слезы, пошелъ далѣе.

«Вотъ начинаютъ попадаться тебѣ кой-какіе просвѣты; присматриваешься: видишь, что это просѣки, сдѣланныя когда-то людьми, но онѣ совсѣмъ заросли или близко къ тому. Начинаешь прислушиваться: ты не такъ далеко, какъ казалось тебѣ: эти просѣки всѣ доходили до большихъ дорогъ. Тебѣ даже слышатся отдаленные звуки рѣчей и пѣснь счастливцевъ, ѣдущихъ но дорогѣ. Ты обрадовался, подалъ голосъ: одинъ ребяческій смѣхъ былъ тебѣ отвѣтомъ!

(«Дальше, дальше отсюда!» говоришь ты — и пошелъ. Не разъ ты спотыкался и падалъ, по скоро оправлялся и вставалъ. «Крѣпись и мужайся!» говорилъ ты, проглатывая накипѣвшія слезы — и опять шелъ, и шелъ.

«Изрѣдка попадались тебѣ и поляны, освѣщенныя солнцемъ: ты молился и плакалъ отъ радости, какъ дитя. Попадались тебѣ и свѣжіе ручьи: ты опять молился и плакалъ, утолялъ жажду, умывалъ лицо и руки — и все шелъ и шелъ.

«Но вотъ, на полпути, встало предъ тобой нѣкое зданіе неимовѣрной величины и самого отвратительнаго вида. Оно стояло во внѣ, въ глубокой и обширной долинѣ; только по верхушкѣ его чуть-чуть скользилъ блѣдный лучъ какого-то отдаленнаго свѣтила и, при свѣтѣ его, ты прочиталъ на зданіи надпись, написанную золотыми буквами по черному полю: «невѣжество.»

«Идешь ты къ нему: множество череповъ и костей человѣческихъ попадаетъ тебѣ подъ ноги: «Это все жертвы невѣжества, говоришь ты: — сокрушу я его!» и начинаешь осматривать зданіе. Леденящимъ ужасомъ пахнуло на тебя при этомъ осмотрѣ: крѣпки столбы невѣжества и не силѣ одного человѣка сокрушить ихъ! «Но, можетъ-быть», подумалъ ты, «онѣ только на видъ крѣпки, а внутри хилы и наполнены Прахомъ» — и начинаешь биться о нихъ: Тщетныя усилія! «Нѣтъ, сказалъ ты: — сначала нужно осмотрѣть ихъ хорошенько, и внутри и снаружи, подмѣтить и изучить слабыя мѣста, кликнуть работниковъ и потомъ ужъ приняться за дѣло». Осматриваешь: кой-гдѣ выбито нѣсколько кирпичей, а мѣстами сдѣланы и довольно значительные проломы. Надъ каждымъ проломомъ — золотая надпись; читаешь: все имена великихъ учителей человѣчества, шедшихъ и трудившихся подобно тебѣ и погибшихъ мученическою смертію, едва успѣвъ оттиснуть на стѣнахъ собственное имя. И надолго ли? Ты замѣчаешь, что нѣкоторыя изъ надписей трудно разобрать, а другія и совсѣмъ невозможно; и тутъ же видишь, что проломы искусно задѣлываются снова… «Это все ночные разбойники работаютъ», говоришь ты, и съ грустью начинаешь раздумывать о своей собственной судьбѣ. И вотъ, вся энергія твоя начинаетъ гаснуть. Ты чувствуешь слабость и потребность въ отдыхѣ. «Пойду, осмотрю внутренность», говоришь ты — и вошелъ.

«Идешь ты длиннымъ-длиннымъ коридоромъ, которому, кажется, и конца нѣтъ. Никогда не заглядывало въ него солнце, но взамѣнъ его онъ освященъ искусственнымъ свѣтомъ. По обѣ стороны двери. Заглядываешь ты въ двери направо: темь, смрадъ и холодъ… обнаженные и гніющіе трупы, гнилая солома… стонъ, вопли и скрежетъ зубовъ умирающихъ отъ голода и холода — вотъ, что увидѣлъ и услышалъ ты. Одному закрылъ глаза, другому пожалъ руку — и только: ты не могъ дать имъ того, въ чемъ нуждались они всѣ — хлѣба и одежды. Дрожа отъ боли и ужаса, отворяешь ты двери налѣво: шумъ, крикъ, чоканье бокаловъ, неистовыя и безстыдныя пѣсни! «Вы тутъ пируете, а ваши братья мрутъ съ голода», говоришь ты. Смѣхъ и ругательства посыпались на тебя, вмѣсто отвѣта. Ты хлопнулъ дверью: «Кто образумитъ этихъ безумцевъ»? сказалъ — и пошелъ; а выскочившіе ребятишки начинаютъ бросать въ тебя, чѣмъ попало.

«Впереди что-то синѣло. «Не выходъ ли изъ этого вертепа?» думаешь ты — и спѣшишь къ нему. Вотъ ужь близко… Но у самыхъ дверей силы оставляютъ тебя. Ты видишь солому, голый камень и заплеснѣвніую корку хлѣба. «Здѣсь умеръ бѣднякъ, подобный мнѣ: умру и я», говоришь ты, и опускаешься на солому. Вынулъ изъ кармана перо и небольшой пузырекъ съ чернилами; развернулъ свертокъ бумагъ… «Прежде, чѣмъ умру, запишу все, что я видѣлъ здѣсь, а потомъ»… Но чернила замерзли. Ты хочешь разогрѣть ихъ своимъ дыханіемъ; но пальцы костенѣютъ, пузырекъ валится изъ рукъ… «Ну, вѣрно ужь смерть моя пришла», шепчешь ты — и слышишь голосъ: «Пріидите вси, труждающіеся и обремененніи, и азъ упокою вы». Ты повертываешь голову къ выходу и видишь: великолѣпный храмъ, со множествомъ растворенныхъ дверей и толпу народа, тѣснящуюся къ дверямъ, и повторяющую слова Спасителя: «Пріидите всѣ, труждающіеся и обремененніи, и азъ упокою вы». Ты только могъ проговорить: «Господи!» и испустилъ духъ.

«А къ трупу твоему прибѣжала твоя хозяйка, Татьяна Ивановна, всплеснула руками, покачала-покачала головой и рѣшила, что нужно о тебѣ заявить въ полицію. Потомъ подобрала она твои, мелко и блѣдно-желтыми чернилами исписанныя бумаги и спрятала ихъ подъ платокъ на груди: дескать, годятся на зиму окна оклеивать; при этомъ, она и пузырька съ чернилами не забыла: «выростетъ внучекъ — будетъ ходить съ нимъ въ училище». Тщательно осмотрѣла она все твое имущество, вздохнула, сказала, что жидъ больше полтинника не дастъ за него и подумала тутъ же, что большое ученіе никогда до добра не доводитъ. А тамъ пришелъ за тобой и квартальный съ будочниками, далъ тебѣ хорошаго пинка въ бокъ и сказалъ, что вѣрно ты "былъ отъявленный негодяй, когда вздумалъ разсчитывать на казенныя похороны! Видя же, что вокругъ тебя собралась толпа, какъ будто тоже съ желаніемъ казенныхъ похоронъ, квартальный счелъ долгомъ и ей сказать нѣсколько словъ въ поученіе. Онъ сказалъ, что христіанину совѣстно доводить себя до того, что объ его хоронили, какъ собаку, и что съ казенныхъ похоронъ и на томъ свѣтѣ никто не разжирѣетъ… А тамъ будочники взвалили тебя на плечи, добрый, честный и бѣдный человѣкъ! А тамъ… а тамъ и все покончено съ тобою, благородный человѣкъ! Миръ тебѣ.

«Потомство никогда не узнаетъ твоего имени; но благородная тѣнь твоя скорбѣть объ этомъ не будетъ: ты имѣлъ въ виду не собственную славу — громкую, но пустую, а существенное благо человѣчества! Ты зналъ, что ни одна мысль, въ чьей бы головѣ они ни зародилась, но мысль созрѣвшая и хорошо-переваренная, никогда не пропадаетъ даромъ для міра. Ты мыслилъ — и мысли твои, освобожденныя отъ своей темницы, витаютъ, можетъ-быть, и теперь около насъ, подобно рою пчелъ, ища для себя пріюта. И западутъ онѣ, твои мысли, въ добрый часъ да въ добрую голову — въ видѣ ли толстой книги, или твоего страдающаго, но и въ страданіи кротко-улыбающагося лица — и принесутъ достойный плодъ — сочную и здоровую пищу для человѣчества! Миръ тебѣ.

(Ударяя по черепу) «Такъ ли, братъ? Не скалъ зубы: мы рыбаки съ одной рѣки. Лучше разскажи мнѣ что-нибудь о своемъ хозяинѣ. Вѣдь онъ бездѣльникъ? И можетъ ли быть иначе? Какъ гляжу на него: зеленыя очки, трость съ изображеніемъ на набалдашникѣ головы какого-нибудь древняго философа, объемистая золотая табакерка, толстый хронометръ у толстѣйшаго брюха — вотъ всѣ его аттрибуты, всѣ права на знаменитость! Больше къ его физіономіи, кажется, и прибавлять нечего. Манеры у этихъ знаменитостей однѣ: съ мужчинами — глубокомысленная важность и недоступность, съ женщинами — салонная любезность и угодливость… (Замѣтивъ на письменномъ столь женскій портретъ) Ну, вотъ и еще вѣрнѣйшій признакъ бездѣльника! (Разсматриваетъ портретъ). Рожица немудрая, а не одного честнаго человѣка сдѣлала бездѣльникомъ! Она съ любовникомъ поссорилась, или захотѣла мужу досадить — нельзя безъ доктора! Влетаетъ онъ, нашъ докторъ, тогда еще молодой и, можетъ-быть, подающій большія надежды: „А-а! вы больны, больны — Боже мой! дайте руку… Ахъ, какая миленькая ручка!“ Цалуетъ. „И вы больны, больны?“.. Та развѣситъ уши и забудетъ про намѣреніе свое. А постѣ встала и пошла хвостомъ вертѣть, и давай увѣрять каждаго, что ее такой-то докторъ отъ смерти спасъ. Мужъ, болванъ, поддакиваетъ, любовники заодно — а докторъ нашъ вошелъ въ славу. За докторомъ нашимъ шлютъ коляски и кареты, и доктору нашему некуда денегъ дѣвать! И сдѣлался онъ изъ человѣка ни то, ни се, но могшаго быть честнымъ человѣкомъ — такимъ же бездѣльникомъ, какъ другіе, бездѣльникомъ но профессіи. Человѣкъ, въ его глазахъ, сталъ двойнымъ ящикомъ: въ одно отдѣленіе его онъ безъ разбора началъ бросать всякую дрянь, а изъ другаго вынимать чистыя денежки… Нашъ докторъ сдѣлался великимъ человѣкомъ! Съ трусишками, развратниками всякаго рода онъ дѣлаетъ все, что ему угодно. Онъ постигъ великое правило житейской мудрости: „хочешь прожить счастливо — наживи копейку; а хочешь нашить копейку — разсчитывай на людскую подлость: тутъ, какъ ни бей, все будетъ въ цѣль“… А честность… Да полно, есть ли честные люди? Ты вотъ голъ, какъ соколъ — и честенъ; а есть ли другіе признаки честности? И есть ли что-нибудь мерзѣе этихъ признаковъ и подлѣе этой честности? (докторъ).

Докторъ. — Что вамъ угодно отъ меня?

Воротиловъ. — Мнѣ? Я шелъ къ доктору и, надѣюсь, нашелъ въ васъ то, что мнѣ нужно: вѣдь вы есть то, за что себя выдаете?

Докторъ. — Да, я докторъ, къ вашимъ услугамъ.

Воротиловъ. — Очень-пріятно видѣть въ человѣкѣ то, что онъ есть: нынѣ вѣдь это большая рѣдкость!

Докторъ. — Право? Садитесь, пожалуйста. Извините, у меня немного времени: разскажите, въ чемъ дѣло?

Воротиловъ. — Да вотъ, нашла такая дурь — полечиться вздумалось. Я, знаете, всю жизнь съ одними бездѣльниками вожусь; а бездѣльничество прилипчиво: боюсь, не сдѣлался ли и я такимъ же, какъ другіе?

Докторъ (пожавъ плечами, въ сторону). — Да это, должно-быть, изъ сумасшедшаго дому? Господи!

Воротиловъ. — Я къ вамъ пришелъ: что же это такое, если не трусость? А трусость — всѣмъ извѣстно — родная сестра всякой подлости.

Докторъ. — Боюсь, такъ ли я понялъ васъ: вы пришли ко мнѣ лечиться отъ трусости?

Воротиловъ. — Не совсѣмъ, а похоже на то. Я уже сказалъ, что меня привело къ вамъ. Если же я трусъ — должна быть этому причина: угадайте мою болѣзнь, а вылечить ее ужь не трудно: всякій фершалишка отъ любой болѣзни пропишетъ рецептъ.

Докторъ. — Я васъ не понимаю. Что жь, вамъ только угодно испытать мое знаніе?

Воротиловъ. — Совсѣмъ нѣтъ! Просто я пришелъ къ вамъ, какъ къ умному человѣку… посовѣтоваться насчетъ кой-чего, поучиться отъ васъ кой-чему. Вѣдь вы есть то, за что себя выдаете, а отъ такого человѣка всегда можно чему-нибудь поучиться… Видите ли… всмотритесь въ меня хорошенько: мнѣ тридцать лѣтъ, а виски мои посѣдѣли и черепъ, какъ у Карла ХИ, послѣ полтавской битвы… Вы френологъ?

Докторъ. — Только не очень искусный.

Воротиловъ. — Ничего. Я думаю мозгъ свой завѣщать анатомическому театру: въ немъ вѣрныхъ четыре фунта вѣсу — есть надъ чѣмъ поработать!

Докторъ. — Очень-хорошо-съ. Только извините…

Воротиловъ. — Безъ извиненій! Я хочу отъ васъ только узнать: похожъ ли я на бездѣльника, и къ лицу ли мнѣ начать теперь учиться бездѣльничать?

Докторъ (поворачиваясь въ креслахъ). — Но, позвольте же и мнѣ узнать: какое отношеніе имѣетъ все это къ моей профессіи, и… и… вы извините меня — къ вашему визиту?

Воротиловъ. — Э, Боже мои! Отношеніе, думаю, самое прямое, а потому и самое кратчайшее… Подумайте-ка хорошенько.

Докторъ. — Думаю (беретъ его за руку щупаетъ пульсъ). — Если вы больны, въ чемъ я и не сомнѣваюсь, то скажите, по-крайней-мѣрѣ, какъ вы себя чувствуете, чѣмъ вы особенно страдаете?

Воротиловъ (дѣлая нетерпѣливое движеніе). — Что я чувствую — легко сказать! Да всего этого и на десяти печатныхъ листахъ не умѣстишь. Чѣмъ я страдаю? Да я тѣмъ и страдаю, что не могу всего міра вверхъ ногами перевернуть, чтобъ бездѣльники посломали себѣ головы, а тѣ, которые не успѣли еще обездѣльничиться, сдѣлались бы мало-мальски похожими на честныхъ людей!

Докторъ (улыбаясь). — Да вы очень-любопытный… Извините, я хотѣлъ сказать: очень-странный субъектъ (въ сторону). Чортъ-знаетъ, что за люди пошли! Посижу съ нимъ ': онъ можетъ пригодиться для моихъ работъ.

Воротиловъ. — Да людямъ всегда будетъ казаться страннымъ, что не по зубамъ имъ: вѣдь они привыкли кушать сапоги въ-смятку да колотушки обсахаренныя…

Докторъ. — Вы извините мою нескромность; но, какъ медику, мнѣ нужно все знать: вашъ образъ жизни, обыкновенныя занятія… Вы служите?

Воротиловъ. — Да, служу. Когда въ присутствіи сижу — зубами скрежещу; домой приду — кулаками стучу: мнѣ все представляются бездѣльники разнаго сорта и не даютъ мнѣ покоя. Колотить ихъ — охота смертная, да воли чортъ не даетъ… Что тутъ будешь дѣлать! Вотъ, взгляните на мои руки: всѣ обилъ, а онѣ могли бы пригодиться на что-нибудь лучшее… Бездѣльникамъ что дѣлается! Они только посвистываютъ да смѣются изнодтишка… Можете теперь представить, въ чемъ состоитъ моя служба?

Докторъ (улыбаясь). — Несовсѣмъ.

Воротиловъ. — Въ такомъ случаѣ, я долженъ сказать вамъ еще нѣсколько словъ: я технологъ, агрономъ и юристъ, немного медикъ, немного инженеръ… да, немного все, что вы хотите! А заработываю себѣ хлѣбъ… чѣмъ, какъ бы вы думали?

Докторъ (улыбаясь). — Скажите, я буду знать.

Воготиловъ. — Однимъ мухобойствомъ!

Докторъ. — Вы шутите!

Воротиловъ. — Ни мало. Вы вѣдь, думаю, читали статью Рукомойкина о вредѣ, происходящемъ отъ размноженія мухъ, для государственной экономіи?

Докторъ. — Что-то подобное… можетъ-быть…

Воротиловъ. — Какъ же, она надѣлала много шуму. Хлопушки страшно вздорожали; мухобои пошли въ ходъ — стали заработывать порядочныя деньги, хотѣлъ я сказать… Нужда заставила и меня записаться въ ихъ ряды.

Докторъ. — Но, мнѣ кажется, съ вашими познаніями, вы могли бы съ большею пользою упражняться и на другомъ поприщѣ: у насъ очень-нуждаются въ образованныхъ спеціалистахъ. Отчего бы вамъ не попробовать?

Воротиловъ. — Э, Боже мой! Да кто же вамъ говорилъ, что я не пробовалъ? Вы спросите только, гдѣ я не былъ, за что не хватался: это хорошо извѣстно дьяволу, завѣдывающему дѣлами, но части человѣческаго благополучія! Не хотѣлось мнѣ поступать въ писцы, на пять, на шесть рублей жалованья: вѣдь я же не для того учился, чтобъ мое ученье мнѣ въ упрекъ ставили? Да и притомъ, мнѣ хотѣлось дѣло дѣлать, а не бумагу марать… Ищу частнаго мѣста — да гдѣ его возьмешь! Я былъ одинъ, одинъ! Докторъ, понимаете ли вы все значеніе этого страшнаго слова? У васъ были товарищи, можетъ-быть, и еще кто-нибудь, кто слѣдилъ за вами и могъ поддержать васъ на краю пропасти, наконецъ, профессора, которые, если и не могли усладить для васъ дорогу къ свѣту божьему, то могли, по-крайней-мѣрѣ, указать ее и вывесть васъ на нее… А я былъ одинъ! Я походилъ на человѣка, застигнутаго ночью въ дремучемъ лѣсу и окруженнаго отовсюду разбойниками: ему наносятъ удары, а онъ не только не въ-состояніи защищаться отъ нихъ, но своимъ воображеніемъ еще болѣе увеличиваетъ весь ужасъ своего положенія: каждое дерево кажется ему рогатымъ чудовищемъ, изъ-за каждаго пня видятся ему когти дьявола… Но вѣрно мнѣ много дано силы… жизненной экономіи, какъ вы говорите — и вотъ я вышелъ цѣлъ и невредимъ! Я говорю „невредимъ“, потому-что на такую вещь, какъ чахотка, въ дѣлѣ нравственнаго развитія, едва ли слѣдуетъ обращать большое вниманіе. Я бы могъ еще, пожалуй, и гордиться ею, потому-что недаромъ получилъ ее, и потому-что… все-таки она стоитъ сабельныхъ рубцовъ, которые такъ гордо выставляютъ на показъ ветераны войны, и за которые нѣкоторые изъ нихъ слывутъ даже великими людьми! О, страшно положеніе человѣка, полжизни проведшаго съ завязанными глазами и вдругъ прозрѣвшаго и видѣвшаго себя со всѣхъ сторонъ окруженнымъ жабами, змѣями и всевозможными гадами! Не въ-нравѣ ли онъ послать тогда проклятіе тѣмъ, которые открыли ему глаза? О, при одномъ воспоминаніи объ этомъ времени, вся желчь моя бросается къ горлу — и душитъ, душитъ меня! (Начинаетъ кашлять).