Письма К И. С. Тургеневу

В. Н. КАШПЕРОВ

17 декабря 1859 г. И. С. Тургенев послал из Петербурга в Италию сердечные приветствия молодому русскому композитору Владимиру Никитичу Кашперову, проживавшему за границей и поставившему на сцене Миланского театра Каркаио оперу «Мария Тюдор». Тургенев писал Кашперову: «… поздравляю Вас с знаменательным и важным успехом — и дай бог, чтобы он служил только первым шагом на Вашем поприще! Идите вперед, пишите как можно больше, овладейте собой, своим искусством, всеми его трудностями и тайнами, сценой и ее условиями — и тогда являйтесь в Россию и сделайтесь наследником Глинки, подарите нам живую русскую оперу!» (Письма, т. III, стр. 389).

Тургенев познакомился с Кашперовым по рекомендации А. И. Герцена в 1856 г. в Париже и с тех пор внимательно следил за творческой деятельностью начинавшего композитора, в котором приняла участие и Полина Впардо, слушавшая его музыку, дарившая его своими советами и указаниями. Кашперов учился в Берлине у Зигфрида Дена теории музыки и у М. И. Глинки, в последний год его жизни, — фуге и оркестровке. Композиторов связывали не только общность музыкальных интересов, но и тесные дружеские отношения. Глинка умер в присутствии своего ученика, перед смертью диктовал ему свои последние произведения и, вероятно, глубоко верил в то, что Кашперов — «милый сынок», как он его называл (см.: М. И. Глинка. Литературное наследие, т. II. Л., 1953, стр. 046), — будет продолжателем его замыслов. Во всяком случае, именно Кашперова он просил быть «его пророком» и доверил ему продолжение своих «Записок» (см. письмо 1). Практический курс своего музыкального образования Кашперев завершил в Италии, где он и жил до 1866 г.

Известны семь писем Тургенева к Кашперову за 1856—1864 гг. (см.: Письма, тт. III—V) и 11 писем Кашперова к Тургеневу (1857—1865), которые публикуются ниже.

В переписке то и дело вспыхивает «тема» Глинки — и при жизни его и после смерти. В письме от 5 (17) января 1857 г. Тургенев вспоминает о своем давнем знакомстве с композитором: «Поклонитесь от меня Глинке; он, вероятно, меня не помнит — по я очень хорошо его помню. Он бывал у пас, когда мы жили вместе с братом — которого он, кажется, любил» (Письма, т. III, стр. 79—80). Николай Сергеевич и И пап Сергеевич Тургеневы жили вместе в Петербурге в 1834—1835 и в 1842—1843 гг. О каком из этих периодов говорится в письме, сказать со всей определенностью трудно, так как прямые свидетельства отсутствуют. Но упоминания о встречах лиц, близких к Тургеневу и Глинке, в большинстве своем относятся к 40-м годам (см. там же, стр. 489). Так, М. Н. Лонги нов, публикуя письма М. И. Глинки к К. Л. Булгакову, рассказывает в предисловии о том, как в зиму 1842—1843 гг. и особенно в следующую он «беспрестанно» виделся с Глинкой и много ночей проводил, слушая романсы Глинки и М. Ю. Виельгорского (см.: «Русский архив», 1869, № 2, стлб. 343). Именно к 1843—1844 гг. относится знакомство Тургенева с М. Н. Лонгиновым и Виельгорскими (см.: Письма, т. I, стр. (158; т. III, стр. 682). Среди общих знакомых Глинки и братьев Тургеневых в этот период известна также М. Н. Вевер (см. письмо В. П. Тургеневой к И. С. и Н. С. Тургеневым от 28 марта 1843 г.: ГПБ, ф. 795, № 99, л. 274; ср.: Сочинения, т. I, стр. 616; М. И. Глинка. Литературное наследие, т. Л, стр. 226).

И. С. Тургенев встречался с Глинкой и позднее. Незадолго до смерти композитора он навестил его в Берлине, в 1856 г. (см.: В. И. Кашперов. Воспоминание о М. И. Глинке. «Русский архив», 1869, № 7—8, стлб. 1142).

Глинка умер 3 февраля 1857 г. Известие об этой смерти вызвало глубоко скорбный отклик в письмах Тургенева к Кашперову (см.: Письма, т. III, стр. 95, 111). По просьбе писателя Кашпсров подробно описывает последние минуты жизни композитора и печальные обстоятельства его кончины, (см. письмо 1). Письмо это свидетельствует о том, что молодой друг Глинки не сумел разобраться в сложной психологии тяжело больного человека. Рассказ Кашперова натуралистичен и несколько жесток. Создается впечатление, что смерть Глинки поразила автора прежде всего неприглядностью процесса физического разрушения и сопутствовавшей ему нравственной депрессии.

Позднее, обратившись в своих воспоминаниях к тому же эпизоду, Кашперов расценил и осмыслил его совсем по-другому — несравненно гуманнее н глубже (см.: «Русский архив», 1869, № 7—8, стлб. 1141). Но в то время именно рассказ Кашперова о смерти Глинки привел Тургенева к заключению о цинизме и безверии умиравшего композитора (см.: Письма, т. III, стр. 111).

В письме Тургенева, посвященном смерти Глинки, обращают на себя внимание не только интерес к личности Глинки и не только философские размышления иа тему о бренности человеческого существования вообще — тема, особенно близкая Тургеневу в те годы, — но прежде всего интерес к Глинке как к русскому композитору, на которого возлагались большие надежды энтузиастами русской национальной музыки. Свидетельством этого являются замечательные и но существу пророческие слова писателя, которые еще в те далекие времена предрекали Глинке славу родоначальника русской классической музыки: «… как много мог этот человек сделать — и как мало оставил после себя. И за это малое будем ему благодарны. Имя его не забудется в истории русской музыки — и, если суждено ей когда-нибудь развиться, — от него поведет она свое начало» (Письма, т. III, стр. 95).

Суждение это не случайно; оно подтверждается устойчивым интересом Тургенева к первой опере Глинки «Иван Сусанин» («Жизнь за царя»). В «Литературных и житейских воспоминаниях» писатель рассказывает о том, как он восемнадцатилетним студентом был на первом представлении оперы в Петербурге. Музыка тогда не доставила ему большого удовольствия, не понравились и певцы-исполнители (Воробьева-Петрова, Степанова). Автор воспоминании с сожалением признает свою юношескую недальновидность и тут же заново оценивает события: «… та эпоха останется памятной в истории нашего духовного развития. .. С тех пор нрошло слишком тридцать лет, по мы все ещё живем под веянием и в тени того, что началось тогда; мы еще не произвели ничего равносильного. А именно: весною только что протекшего (18315 года) был дан в первый раз „Ревизор“, а несколько недель спустя, в феврале или марте 1837 года — „Жизнь за царя“» («Литературный вечер у П. А. Плетнева»).

Премьера оперы «Жизнь за царя» в Петербурге состоялась 27 ноября ст. ст. 1830 г. Сценическая жизнь этой оперы явно интересовала Тургенева. В 1850 г., когда предполагалось, что «Жизнь за царя» будет поставлена на сцепе Королевской оперы в Берлине, Тургенев через Кашперова узнает, как обстоят дела с этой постановкой (тут же сообщая, что г-жа Виардо — большая поклонница Глинки) (см.: Письма, т. Ill, стр. 80).

Через несколько лет после смерти композитора Тургенев выписывает из Петербурга в Париж партитуру оперы «Жизнь за царя» и «Камаринской», очевидно, с намерением познакомить с музыкой Глинки европейских слушателей. В письме к В. Я. Карташевской, которая выполняла поручение Тургенева по пересылке партитур, он пишет: «Я должен принести Вам искреннее спасибо за высылку Глинкинской музыки, которая может быть будет со временем представлена на суд здешней публики» (Письма, т. V, стр. 84). Об этом же писал П. В. Анненков Тургеневу 22 ноября (4 декабря) 1862 г.: «Если Вы во мне обрели друга, то уж в Варваре Яковлевне (Карташевской, — Ред.) — получили фанатика. Она обегала буквально весь Петербург и таки нашла „Жизнь за царя“ (фортепьянную) и „Камаринскую“ (партитурную) за баснословную цену 18 р. сер.» (ИРЛИ, ф. 7, № 8, л. 35).

Сохранились свидетельства и о том, что Тургенев проявлял интерес к романсам Глинки: он не только сам слушал их в Петербурге в мастерском исполнении певицы Александры Ивановны Гирс, но и «угощал» ими друзей. В письме к Гире от 3 (15) апреля 18(30 г. он просит разрешения привезти к ней на вечер Фета, большого любителя романсов Глинки. В воспоминаниях Фета этому вечеру посвящены следующие строки: «Зная мою страсть к романсам, и романсам Глинки в особенности, Тургенев однажды вечером повез меня к певице <…> хозяйка приступила к специальному исполнению романсов Глинки. Во всю жизнь я не мог забыть этого изящного и вдохновенного пения… Я никогда уже не слыхивал такого исполнения Глинки» (Письма, т. IV, стр. 61 и 465—466).

В литературе, посвященной Тургеневу, уже неоднократно обращалось внимание на то, как тесно переплетаются в произведениях писателя литературная и музыкальная стихии. Музыка, особенно часто песня и романс, наделены в рассказах и повестях Тургенева особой силой выразительности. Вспомним, как волнуют — не слушателей только, а и читателей — песни Якова и Рядчика в «Певцах», сколько красок и чувства в музыкальных эпизодах «Затишья». Так раскрыть и живописать обаяние народной песни, русского романса может только глубокий знаток и ценитель этой музыки. Романс Глинки («Только узнал я тебя») поет и завораживает своим пением таинственная Клара Милич в рассказе «После смерти».

Есть в произведениях Тургенева и прямые высказывания о Глинке. Давно уже учтены и, пожалуй, излишне канонизированы те страницы из романа «Дым», где Литвинов и Потуши спорят о Глинке. В. В. Стасов первый комментировал далеко не лестные для композитора речи Потугина, считающегося носителем многих авторских мыслей в романе «Дым». Напомним одну из таких речей — ту, которая легла в основу воспоминаний В. В. Стасова о спорах с Тургеневым. Поту гни говорит: «Сказать бы, например, что Глинка был действительно замечательный музыкант, которому обстоятельства, внешние и внутренние, помешали сделаться основателем русской оперы, никто бы спорить не стал; но пет, как можно! Сейчас надо его произвести в генерал-аншефы, в обер-гофмаршалы по части музыки, да другие народы кстати оборвать: ничего мол подобного у них нету, и тут же указывают вам на какого-нибудь „мощного доморощенного гения“».

В. В. Стасов рассказывает, что он долго спорил с Тургеневым по поводу этой тирады, потом спросил, неужели он и сам думает о Глинке то самое, что его Потугин: « — Ну, Потугин, не Потугин, — возразил Тургенев, — тут есть маленькая charge, я хотел представить совершенного западника, однако я и сам многое так думаю» (В. В. Стасов. Двадцать писем Тургенева и мое знакомство с ним. «Северный вестник», 1888, X, стр. 148—149; ср.: Е. Ардов (Апрелева). Из воспоминании об И. С. Тургеневе. «Русские ведомости», 18 января 1904 г., № 18). В своих письмах к Кашперову Тургенев действительно писал и о рано оборвавшейся жизни композитора, и о его странностях, выглядевших порой, как говорили некоторые современники, «генипальничаньем», и тем по менее именно в этих письмах содержится высокая оценка музыки Глинки, как первой зарницы русской музыкальной славы. Есть и еще одно важное доказательство того, что во всяком случае в конце 50-х годов Тургенев не только сочувствовал, по и способствовал процессу развития национальной музыки.

В том самом письме Тургенева к В. Н. Кашперову, с которого начинается эта статья и в котором писатель так горячо поздравляет молодого русского композитора с его первым успехом, имеются такие строки: «С нетерпением ожидаю обещанных отрывков из газет и тотчас же составлю из них статейку, которую тисну во всех здешних журналах. Ударить в колокол — наше дело!» (Письма, т. III, стр. 389).

Приблизительно через два месяца, 12 (24) февраля 18(30 г., Тургенев извещает А. А. Краевского городской запиской: «… статьи о Давыдове и Кашперове Вы получите завтра» (Письма, т. IV, стр. 31).

Исходя из этого извещения, М. О. Гершензон напечатал в 1915 г. в «Русских пропилеях» (т. 3, стр. 154) рецензию на «Сочинения Д. В. Давыдова», впервые появившуюся анонимно в «Отечественных записках» (1860, № 4, отд. III, стр. 105—106) и, по мнению Гершензона, принадлежащую перу Тургенева. С тех пор эта рецензия печаталась в составе основного текста критических статей Тургенева.

В 1933 г. Ю. Г. Оксман оспорил принадлежность статьи о «Сочинениях Д. В. Давыдова» Тургеневу на основании критического изучения текста по стилю и содержанию, а также обстоятельств появления этой статьи на страницах журнала, в котором Тургенев не печатался с 1856 г. Но в то же время Ю. Г. Оксман высказал предположение, что статьи о Кашперове и Давыдове не были написаны Тургеневым, а только переданы им в журнал Краевского, как была им передана статья К. Н. Леонтьева о «Накануне» (см.: Тургенев, Соч., т. XII, стр. 525).

Новый пересмотр материалов, связанных с этим вопросом, позволил установить, во-первых, что в письме А. А. Краевскому Тургенев имел в виду статью не о поэте Д. В. Давыдове, а о виолончелисте К. Ю. Давыдове (Давидове); во-вторых, что статья о Кашперове и Давыдове появилась через педелю после письма Тургенева не в «Отечественных записках», а в другом органе, редактировавшемся А. А. Краевским, — в газете «Санкт-Петербургские ведомости» («N» 38, от 19 февраля 18(30 г.), в фельетоне «Искусство», без подписи; в-третьих, что все, о чем пишется в интересующем пас разделе фельетона, имеет прямое соответствие в переписке Тургенева с Кашперовым.

В целом фельетон представляет собой обзор концертной хроники Петербурга. Статья информирует о деятельности сестер Ферни, Рубинштейна, г-жи НИссен-Саломан, г-жи Шоберлехнер, о программе концертного общества, о виолончелисте Нортоне, о г. Коласанти и о русских гастролерах за границей. Приводим часть фельетона о Кашперове и Давыдове.

«В заключение считаем нужным, сообщить читателям известия о двух русских артистах, находящихся за границею и уже приобретающих европейскую славу. Эти два артиста — гг. Кашперов и Давидов.

«Г. Кашперов написал оперу „Мария Тюдор“, данную в Милане, на театре Карка по. Успех был если судить по единодушным отзывам итальянских журналов — чрезвычайный: молодого маэстро сравнивают с величайшими светилами музыкального искусства. — „Г-н Кашперов (говорит один из первых итальянских журналов) может по справедливости гордиться перед своими соотечественниками тем, что он первый сорвал заслуженный лавр на итальянской земле, этой родине всего прекрасного“. Г. Кашперов находится теперь в Ницце, где он ставит свою оперу. Он уже получил либретто другой оперы — под заглавием „Риэнзи“. Г. Кашперов ученик знаменитого Глинки, который и умер на его руках в Берлине. До сих пор г. Кашперов был известен в музыкальном мире своими мелодическими романсами; приветствуем его при вступлении на более обширное поприще — и желаем ему всевозможных успехов. Не услышим ли мы его оперу здесь, в Петербурге?».

Далее следует информация об успешных гастролях по Германии русского виолончелиста Карла Юльевича Давыдова (Давидова). В этом разделе фельетона, так же как и в разделе о Кашперове, цитируются отклики местной прессы, в частности отзыв известного немецкого критика Л. Рельштаба, и упоминается статья, напечатанная «Всеобщей немецкой газетой» Ф. А. Брокгауза. К. 10. Давыдов (1838—1889) в 1859—1861 гг. состоял солистом лейпцигского оркестра и был профессором Лейпцигской консерватории; затем вернулся в Петербург, состоял солистом в оркестре итальянской оперы, был лектором и профессором, а с 1876 г. — ректором петербургской консерватории.

Вопрос о том, существовали ли у Тургенева какие-либо отношения с К. 10. Давыдовым и, следовательно, мог ли сам Тургенев составить информацию о Давыдове по присланным ему материалам, подлежит дальнейшему изучению. 18 января 1864 г. Тургенев сообщал Полине Виардо из Петербурга: «Сегодня я слушал 127-й (посмертный) квартет Бетховена, безукоризненно сыгранный Венявским и Давыдовым» (Письма, т. V, стр. 206, 442). Одна из учениц П. Виардо, русская певица М. Л. Василенко-Левитон, в своих воспоминаниях пишет: «Иван Сергеевич неоднократно мне говорил, что предпочитает виолончель любому другому музыкальному инструменту, особенно, если она в руках Брандукова или Давыдова. Он часто советовал мне и многим другим ученикам П. Виардо прислушиваться к игре на виолончели и стараться петь подобно Давыдову или Брандукову» (М. Л. Василенко-Левитон. Воспоминания о Тургеневе и Полине Виардо. «Советская музыка», 1951, № 7, стр. 75).

Что же касается Кашперова, то в информации, напечатанной в «С.-Петербургских ведомостях», обращают на себя внимание следующие моменты: упоминание о тех самых отзывах из итальянской прессы, которые Кашперов обещал прислать Тургеневу, а Тургенев — написать на основании этих материалов статью (см.: Письма, т. III, стр. 389); отзывы эти приведены анонимно, даже без указания места и времени публикации, т. е. вернее всего, что автору были посланы именно вырезки; автор хорошо осведомлен в делах и жизни композитора — подобные сведения сообщались Тургеневу в письмах Кашперова (вспомним письмо о смерти Глинки, из которого Тургенев узнал, что композитор умер на руках своего ученика); концовка информации почти полностью совпадает по тексту с пожеланием более обширного поприща, а также возвращения в Россию в письме Тургенева к Кашперову от 17 декабря 1859 г. При первой публикации этого письма В. Н. Кашперов сопроводил его следующим комментарием:

«Письмо Тургенева написано по поводу постановки первой моей оперы «Марии Тюдор». Она была поставлена в Милане в 1859 г. в театре Каркано, в декабре месяце, и, судя по вызовам, имела успех. В первое представление меня вызвали 17 раз, а в следующие представления не менее 14 и 12 раз. После этого мне было предложено поставить ее в Ницце, где в это время жила покойная императрица Александра Феодоровна.

«Опера и в Ницце имела успех <…>. Когда я получил письмо Тургенева, то он вскоре сильно заболел. Газетных статей по поводу „Марии Тюдор“ в Милане было много, и была еще в Париже в „Фигаро“ статья виолончелиста Серве. Не помню, посылал ли я их Тургеневу. Вернее, что нет, так как знал уже о его болезни» («Русское обозрение», 1893, № 11, стр. 535, сноска; ср. письмо 2, примеч. 2).

Все это вместе взятое приводит к заключению о том, что в «С.-Петербургских ведомостях» и была напечатана та статья, которую Тургенев обещал Кашперову «тиснуть» в русской печати.

Вся дальнейшая переписка В. Н. Кашперова и Тургенева посвящена волновавшей обоих корреспондентов проблеме создания русской оперы.

Так, в письме от 6 (18) апреля 1863 г. Тургенев, выражая Кашперову сочувствие по поводу политического скандала, разыгравшегося во время постановки его оперы «Риенци» во Флоренции, пишет: «Родина — как жена или мать: иногда жутко от нее приходится, но ведь не расстанешься же с нею. Повторяю: в таких случаях надо встряхнуться, стиснуть зубы — и опять за работу» (Письма, т. V, стр. 109). В словах писателя Кашперов справедливо услышал поощрение, и в письмах к Тургеневу он постоянно советуется с ним о сюжетах для русской оперы (см. письма 3, 5, 6, 10). Обсуждая возможные аспекты своей деятельности на родине, Кашперов сообщает Тургеневу о намерении собирать национальные напевы и издать отдельный сборник (см. письмо 10).

Интересы В. Н. Кашперова не были случайны. Они находились в русле весьма определенного, революционно-демократического на правления в русской фольклористике. В. Н. Кашперов не принадлежал к революционно-демократическим кругам, но в начале 60-х годов он находился под сильным идейным влиянием своего близкого и давнего друга Н. П. Огарева, который в агитационных целях широко использовал песенное народное творчество, приспосабливая к нему, по опыту декабристов, современные революционные тексты (см. об этом: Лит. наел., т. 63, кн. III,стр. 125). В сообщении Е. И. Каин-Новиковой приводятся также любопытные сведения о том, что не только народные мелодии, но и музыка Глинки распространялась в сопровождении новых текстов, например студенческий революционный гимн «Славься, свобода и честный наш труд» на мотив глинкинского «Славься» из «Сусанина» (в сб.: Свободные русские песни. Берн, 1863).

В одном из писем Ы. П. Огарева к В. И. Кашперову (от 15 ноября и. ст. 1862 г.) говорится о желательности сотрудничества Кашперова в интересовавшем поэта деле: «… если кто к вам явится от моего имени для подобра-ния народных напевов на слова новые и написания аккомпанементов для издания во вред царящему, то вы возьмитесь за этот труд с преданностью к делу, только в народном духе» (Лит. наел., т. 63, кн. III, стр, 126). Сборник, о котором пишет Ы. П. Огарев, не состоялся, но интерес к народному музыкальному творчеству как источнику знаний о народе вообще и основе музыкального национального развития надолго определил теоретические взгляды В. Ы. Кашперова. В ряде своих писем он делился этими взглядами с Тургеневым и встретил сочувственный отклик. Тургенев горячо приветствовал возвращение композитора на родину. «Там Вы найдете почву, на которой Вы можете попытаться строить, — пишет он, — <…> родной воздух необходим для художника» (Письма, т. V, стр. 293).

До нас дошла только часть писем Тургенева, адресованных Кашперову. Об этом свидетельствуют сохранившиеся ответные письма. Так, существовало письмо Тургенева Кашперову относительно певца Рудольфи, на которое Кашперов ответил 24 октября н. ст. 1864 г. (9), ответным же является письмо от 7-го августа н. ст. 1865 г. (10). ..

По тону уцелевших писем, становившихся все прохладнее, по задержкам в ответах (например, Тургенев долго не мог собраться просмотреть посланное ему Кашперовым либретто оперы «Пугачев» и сделать свои замечания, — Письма, т. V, стр. 129, 293) видно, что интерес писателя к деятельности Кашперова постепенно ослабевал. Композитор не оправдал всех возлагавшихся на него надежд. В 1865 г. в Венеции была поставлена опера Кашперова «Консуэло», но в Петербурге были исполнены только отдельные номера из этой оперы (см.: Лит. наел., т. 62, кн. II, стр. 152). В 1866 г. композитор переехал в Москву, но и на родине он не получил широкого признания. Русские оперы Кашперева, поставленные в Москве и Петербурге («Гроза» — 1867 г.; «Боярин Орша» — 1880 г.; «Тарас Булъба» — 1887 г.) имели ограниченный успех и быстро сошли со сцены (см.: А. Н. Островский и русские композиторы. Письма. Изд. «Искусство», М. — Л., 1937, стр. 68—71).

История отношений Тургенева с Кашперовым наглядно убеждает в том, что писателем руководило прежде всего желание видеть в молодом композиторе наследника и продолжателя великого дела Глинки. Тяга к русской национальной музыке, народной по своему духу, в частности к музыке Глинки, явственнее всего обнаружилась у Тургенева в конце 50-х—начале 60-х годов, как одно из проявлений демократизации во взглядах и вкусах писателя в период общественного подъема.

Ниже публикуются 11 писем Кашперова к Тургеневу. Первое из этих писем публикуется по подлиннику, хранящемуся в ГПБ (ф. 795, № 80); остальные десять печатаются по автографам, хранящимся в ИРЛИ (5802.ХХХб.92).

11

9-го марта <1857>.2 Берлин.

Сегодня получил я ваше письмо — Иван Сергеевич, — и спешу отвечать вам,3 — а то вы пожалуй пролетите и мимо нас грешных.4

Мне здесь не пусто и не скучно, — а потому я спокойно доканчиваю здесь свой теоретический курс и вероятно в июле отправлюсь в Милан на практический.

Глинка своею смертью научил меня смотреть, — до некоторой степени, — хладнокровно на смерть близкого — я впервые увидал нравственную необходимость смерти. — Его официяльная обстановка казалась так хороша, что лучшей трудно даже желать при его положении: и редкий успех и сильное стремление к развитию музыкальному должны бы были придать ему горячее желание жизни…

А взгляните-ка поближе на него или в него, — на всё то, что составляет неофицияльную сторону его существования: его семейная обстановка! его общественное положение (при его сильной дозе тщеславного честолюбия)! <…>. Он равно не сознавал как своих хороших качеств, так и дурных.5

Любил он много и нежно, но малейшее противуречие (в особенности его животным наклонностям) его выводило из себя; и он уж тогда не останавливался ни перед чем.

Впечатлительный — уж конечно — страшно, он не умел подчинить почти ни одного впечатления мало-мальски серьезного своей нравственной воле.

Возьмем на выдержку хоть последнее время его жизни. — Надо вам сказать, что он сохранил сознание, за исключением промежутка нескольких часов до последнего издыхания.

Три дня до его смерти, окруженный 2-мя публичными девками (кажется отлично за ним ухаживали — надо им отдать справедливость) — он, для того, чтобы их рассмешить, надел на себя ночной дамский чепчик и действительно рассмешил всех; <…>. — Я свернул разговор на музыку: он мне продиктовал какую-то тему для фуги и просил меня быть его пророком и окончить даже его записки… [Иногда говор<ил>].

Потом разговор — по обыкновению — сходил на то, что ему бы хотелось еще пожить года два и показать, что можно сделать для русской фуги — «а впрочем», — прибавлял он, — «за всю музыкальную славу я не променяю хорошенькой жёнки».

К вечеру что-то заговорил об вечности и сам же прибавил: «а! всё это вздор, — я в вечность не верю».

Не прошло и часу времени, как его видели усердно молящимся с старинным образом своей матушки на груди, — думая, что его никто не видит.

Следующий день он опять проделывал то же самое и т. д.

Умер он спокойно без всяких видимых признаков страдания.6

Его всегдашнее желание было умереть в Берлине и лишь бы не в Петербурге: его страшно терзало высокомерие петербургских друзей, которые 10 лет тому назад поклонялись ему, когда он был любимцем Николая Павловича, а теперь едва смотрели на него и [едва] из милости протягивали ему руку; он же, к несчастию, не мог стать выше их и страдал страшно.7

Будучи натуры привязчивой, он за меня — совершенно простого человека — ухватился как за якорь спасения, отдался мне действительно всей душою (кажется, что он меня за этот нравственный комфорт и в таланты-то произвел) <…>; но уже мне достался почти один труп Глинки.

Вот почему я сердечно простился с Глинкой, провожая его на Крейцберг,8 но без сожаления.

И как нарочно — в тот день, когда мы его хоронили — весеннее солнце жарко горело над нами и оживающая природа веселила душу…

Оживленный разговор в карете с русским, весьма образованным священником Сабининым9 сократил мне [удивительно] самым приятным образом длиннейшую дорогу; мы вылезли из кареты, — ручьи весело текли с Kreitzberg’a. Ден предложил понюхать табаку Сабинину и, переговорив о достоинстве табака, священник принялся за службу, — а Глинка, весь осыпанный свежими цветами, опускался в землю…

Мир праху его! — Ему где бы то ни было будет лучше, чем здесь… Что же до меня, то я по русской пословице «взялся за гуж, так не говори, что не дюж», — тяну. Семейная жизнь смягчает мне грубое и отчасти загробное существование немцев. — Теперь уж я занят, кроме фуги, еще оркестром — так оно — так себе — ничего…

Что это с вашим пузырем? — Попробуйте с Шенлейном 10 посоветоваться,

Да и вообще, ежели будет возможность, не забудьте повидаться с искренно вам преданным

В. Кашперовым.

P. S. К Столевскому п вероятно поеду недели через полторы дня на два.

От Грибовского 12 получил сегодня письмо из Рима, он едет в Неаполь. Он мне пишет о деньгах, которые я получу от Мельгу-нова,13 — вы видитесь вероятно с Мельгуновым — узнайте пожалуйста определенный срок — чтобы мне знать по крайней мере, как отвечать Грибовскому.

Ежели увидитесь с m-me Viardot, передайте ей мой почтительный поклон.

Нет ли у Вас книги Чичерина «О частном праве» и «Рассказов Щедрина»?14 — Снабдите, ежели можно.

1 Публикуется впервые (с пропусками мест, неудобных для печати). Упоминание и краткие цитаты — см.: М. И. Глинка. Литературное наследие, т. I. Госмузиздат, Л., 1952, стр. 465; М. И. Глинка. Летопись жизни и творчества, Госмузиздат, М., 1952, стр. 500 (с несправедливой оценкой Кашперова).

2 Датируется по сопоставлению с письмом Тургенева к Кашперову от 7 марта н. ст. 1857 г. (см. ниже).

3 В. Ы. Кашперов отвечает на письмо Тургенева от 23 февраля (7 марта) 1857 г., в котором писатель просил своего корреспондента рассказать об обстоятельствах смерти М. И. Глинки. В письме выражалось соболезнование Кашперову как ученику Глинки. «Останетесь ли Вы в Берлине после этой смерти? — спрашивал Тургенев. — Не покажется ли Вам пусто и скучно там?» (Письма, т. III, стр. 96).

4 В начале апреля Тургенев собирался выехать из Парижа и отправиться в Россию.

5 В. Н. Кашперов, который жил по соседству с М. И. Глинкой в Берлине, неотлучно находился подле него в пору его смертельной болезни, сопровождавшейся тяжелым нервным расстройством. В рассказе Кашперова об этом периоде сложный внутренний мир композитора получил одностороннее и субъективное освещение. Даже в тех словах и поступках больного человека, которые приводит и по-своему толкует Кашперов, обращают на себя внимание жизнелюбив Глинки и свойственное ему чувство юмора. Вообще в кашперовской оценке личности композитора звучат отголоски распространенных суждений о «безнравственном» образе жизни -Глинки, «осмелившегося» расторгнуть брак с нелюбимой женщиной, не скрывавшего ни своих увлечений, ни своих антипатий и отличавшегося независимостью характера.

Переписка М. И. Глинки последних лет его жизни не подтверждает некоторых заключений Кашперова. Несмотря на болезнь, композитор жил активной музыкальной жизнью, много и целеустремленно работал. В письмах к своим многочисленным друзьям (братьям Стасовым, А. Н. Серову, К. А. Булгакову, В. П. Энгельгардту, Н. В. Кукольнику, сестре Л. И. Шестаковой и др.) он сообщал летом 1856 г., что живется ему в Берлине хорошо, привольно и спокойно; «… хорошо, потому что есть художественная цель», — уточняет он в письме к Н. В. Кукольнику, написанном за несколько месяцев до смерти (М. И. Глинка. Литературное наследие, т. II. Госмузиздат, Л., 1953, стр. 592).

Из совокупности мыслей и признаний Глинки в его предсмертной переписке, как и из тех фактов, которые приводит в своем письме В. Н. Кашперов, никак не вытекает заключение об отсутствии убеждений, об ущербности «общественного положения», о «нравственной необходимости смерти» композитора.

6 О смерти Глинки см. также в статье: Л. И. Шестакова. Последние годы жизни и кончина М. И. Глинки. В кн.: М. И. Глинка. Записки. Под ред. В. В. Никольского. Изд. журнала «Русская старина», 1871; Н. Кукольник. Мои задушевные путевые записки. «Русская старина», 1870, № 12; М. С. Сабинина. Записки. «Русский архив», 1901, кн. II, стр. 582. — Н. А. Мельгунов в письме к А. И. Герцену от 28 февраля 1857 г. сообщает следующие сведения о смерти Глинки (в общих чертах сходные с теми, о которых Кашперов писал 9 марта Тургеневу, но совершенно иначе осмысленные): «Был я когда-то очень дружен и с музыкантом Глинкой: мы с ним были однокорытники и однокашники. Бедняк умер на днях в Берлине, и умер прекрасно: не только спокойно, даже почти весело, шутил над смертию еще за несколько часов до нее и ни под каким видом не хотел пустить к себе попа: „Я никогда, мол, не лицемерил, а теперь и подавно не хочу“» (Лит. насл., т. 62, кн. II, стр. 346).

7 По словам М. И. Глинки, в Берлине он «счастлив уже тем, что позабыл и бракоразводное дело и петербургские дрязги» (письмо к Л. И. Шестаковой от 2 октября н. ст. 1856 г.). «Петербург для вас полон, сколько мне известно, приятных воспоминаний, — писал Глинка В. П. Энгельгардту 18 (30) сентября того же года, — для меня же после бракоразводного дела он до такой степени гадок, что и вспомнить о нем не могу без особенного глубокого омерзения». В письме к тому же корреспонденту от 19 (31) октября 1856 г. снова Петербург сравнивается с Берлином: «О себе писать вам не стоит: та же единообразная, тихая и правильная жизнь и почти одно и то же препровождение времени: не веселюсь, но не скучаю, одним словом, я покоен, сколько это возможно. Это именно то состояние души, которого я давно домогался и которого никогда в Питере мне не найти, ибо я стал зело раздражителен, а здесь меня никто и ничто не трогает». Ни в одном из писем последнего берлинского периода отношение автора к Петербургу не ставится в связь с охлаждением к композитору придворных аристократических кругов.

8 Кладбище в Берлине.

9 Сабинин Стефан Карпович (1789—1863) — протоиерей, богослов, историк и археолог. С 1837 г. — настоятель церкви в Веймаре и духовник вел. кн. Марии Павловны. (О нем подробно см.: «Wissenschaftliche Zeitschrift der Friedrich-Schiller-Universität Jena», Jahrgang 8, 1958—1959, Gesellschafts- und Sprachwissenschaftliche Reihe, Heft 1, стр. 160, 163 и след.).

10 Шенлейн (Shönlein) Иоганн Лукас (1793—1864) — немецкий врач, профессор нескольких университетов (Вюрцбургского, Цюрихского, Берлинского).

11 В. Столевский — симбирский помещик, общий знакомый Тургенева и Кашперова.

12 Грибовский Петр Михайлович — симбирский помещик, родственник В. Н. Кашперова. С Тургеневым познакомился, как и Кашперов, в 1856 г., по рекомендации А. И. Герцена и Н. П. Огарева.

13 Мельгунов Николай Александрович (1804—1867) — писатель и музыкальный критик, сотрудничал в «Московском наблюдателе», «Современнике», «Отечественных записках», «Москвитянине».

14 В письме от 13 (25) марта 1857 г. Тургенев сообщил Кашперову: «Желаемых Вами книг выслать Вам не могу; их у меня нет…» (Письма, т. III, стр. 111). Имеются в виду «Губернские очерки» М. Е. Салтыкова-Щедрина и книга Б. Н. Чичерина «О частном праве».