Передовая статья о необходимости участия административной власти в вопросах возбуждения административного преследования и предания суду в отношении подведомственных ей должностных лиц

Судебная реформа

Чтобы дать себе точный отчет в тех нововведениях, которые мы получаем с новыми судебными уставами26, и составить ясное, раздельное, реальное о них представление, необходимо отделить в них то, что относится к общим началам или основным правилам суда, от всего того, что составляет техническую часть его, совокупность процессуальных обрядов и правил. Одно дело — уяснить себе, что имел в виду законодатель, какие он полагает существенные, необходимые условия суда, какие интересы имеет он в виду оградить, какие потребности желает он удовлетворить и каких целей достигнуть. Другое дело — определить, как предположил законодатель достигнуть этих целей, какие указал для этого пути и обряды и какие устроил органы, — сюда относится вся техническая часть судоустройства. Без сомнения, те и другие вопросы тесно между собою связаны, и одна часть законодательной работы должна вполне соответствовать другой. Не уяснив, что имеется в виду, законодатель не может определить с успехом, как достигнуть предположенных целей; с другой стороны, не составив реального понятия о способах, средствах, путях и органах, не определив во всей подробности, как все это будет, законодатель не может с полною уверенностью поставить и основные условия, ибо предписать к исполнению можно только возможное, а о возможности нельзя рассудить основательно, покуда мысль, сообразив и взвесив все условия действительности, все орудия и силы, не составила еще себе отчетливого представления, как все это будет, как все это двинется.

Но и разрешив с достаточною отчетливостью эти вопросы, ни один законодатель в мире в таком важном и сложном деле, каково дело суда, преобразуемого с верхнего края до нижнего, не может почить от дел своих, заключиться в круге своего творения и сказать себе с полною уверенностью Творца: все созданное мною прекрасно! Эта уверенность всего менее может относиться к технической части нового здания — к самой трудной части дела, ибо здесь вся работа законодателя состоит в комбинации вероятностей и предположений, основанных на бесчисленном множестве фактических данных, мелких и крупных. Выше силы человеческой сообразить вместе все эти данные, не упустив из виду ни одного факта, ни одного существующего состояния, ни одной из сил, долженствующих входить в расчет общего действия вновь устраиваемой машины. А что сказать, если общее состояние таково, что многие из этих данных открываются только случайно и нечаянно, много есть таких сил, которые, подобно физическим силам, еще не исследованным в науке, можно только чуять и испытывать, но нельзя еще взвесить, уяснить и подчинить себе? Вот почему в подобных случаях, как ни отрадно было бы с чувством уверенности успокоиться после тяжкой работы созидания, законодатель не может сказать себе: теперь все движется само собою по плану! Еще приходится ему стать на страже у своего дела, самому пускать в ход разные части машины и зорко следить за всем, что пущено в ход, все ли совершается по мысли и где что исправить следует.

Но оставим покуда в стороне техническую часть новых уставов суда и судоустройства; оставим также в стороне вопрос о способах ее осуществления и необходимого видоизменения при осуществлении. Осмотримся сперва в том, что нового представляется в тех общих началах, которые положены нашими уставами в основание суда и судебных отправлений.

В этом отношении наши судебные уставы (мы будем говорить покуда лишь о суде гражданском) составляют для нас драгоценное приобретение тем, что ясно выясняют истинные, руководящие начала суда: не новые, но старые, как сама истина, начала, которые или вовсе не касались нашего сознания, или пришли в забвение, но таковы по своему свойству, что от забвения их кривится и теряет свое значение всякий суд. Они драгоценны для нас тем, что отсекают многие формы производства, которые появились в истории нашего суда не в силу органического развития мысли о суде, но или вследствие тупого подражания чужеземным, дурно понятым формам, или вследствие того, что прямое законное понятие о суде затмилось приказною привычкою и канцелярскою обрядностью.

Вот, например, какие наши капитальные приобретения.

У нас во многих случаях совсем забылось понятие о том, что суд есть состязание двух сторон и что нельзя ни удовлетворить, ни обвинить одну сторону, не выслушав другой. Как ни просто это понятие, оно не присутствовало в сознании у многих судей; как ни безусловно это правило, оно нарушалось ежедневно и бессознательно, и оттого судебный приговор нередко принимал вид произвольного или случайного действия и служил не к исходу из неизвестности, а к возбуждению новых нескончаемых недоумений. Оживить в сознании это коренное начало всякого суда и поставить его так, чтобы оно впредь было ненарушимо, чтобы оно составляло азбуку правосудия, без которой нельзя шагу сделать в его книге, — это одно составляет уже для нас при нашей бедности важное приобретение.

Суд наш был до сих пор беден и внутреннею, и внешнею силой; но негде было ей развиться, когда ей простору не было, не было своего, резко очерченного круга, в котором она могла бы свободно и сознательно совершать свои отправления. В отправления суда имела право вмешиваться власть правительственная — если не прямо, то косвенно, и низшие органы суда были совсем подавлены надзором административной власти. Высшая администрация не могла уничтожать судебные приговоры, но могла ревизовать делопроизводство, требовать отчетов, налагать взыскания на суд и судей. Недобросовестным и ленивым судьям не было от этого помехи, но сколько бывало судей честных, горячих и деятельных, которым приходилось бросать свои должности только потому, что они чувствовали себя в зависимости от секретарей губернского правления или от правителя губернаторской канцелярии! Что может быть унизительнее для суда и какого суда можно ожидать при такой зависимости? Новый устав снимает с судьи это иго и предоставляет суду свой круг деятельности, в который ни прямо, ни косвенно не может вмешиваться общая администрация.

Вследствие отрывочности постановлений, вследствие недомолвок в законе, вследствие крайнего раздробления подсудности, сложности и запутанности сроков, тяжущиеся при существовании судов весьма часто находились в состоянии бессудности; длинное и утомительное производство оканчивалось для них нередко отказом в правосудии с указанием просить, где следует, по закону, тогда как в законе невозможно было найти ясного указания. Дела первой важности об исполнении договоров и о защите владения закон направлял прежде судебного к судебно-полицейскому производству, но где начиналось первое и где оканчивалось последнее, невозможно было и различить по неясности закона: в одном и том же деле судебное производство смешивалось с полицейским, так что между состязанием и следствием невозможно было провести ясную черту и самый добросовестный судья нередко должен был отказывать в правосудии людям, безгласно обвиненным и нигде еще по порядку не судившимся. Невозможно исчислить, сколько происходило путаницы, проволочки, раздражения, сколько терялось безвозвратно неоспоримых прав от этого смешения начал и беспорядка в формах производства. Новые уставы наши указывают для всех дел одну общую форму производства, чисто судебную, и разрушают лабиринт, в котором блуждали так часто наши просители между судом и полицией.

В так называемых следственных делах, соединенных с казенным интересом, беспорядок производства доходил у нас до крайней степени. Правила и формы, хотя и неполные, и не совсем ясные, которые установил сам закон для ограждения частных лиц от неправильных и произвольных исков со стороны казенного управления, пришли в забвение в судах, так что нарушение этих правил перестало и представляться нарушением. Без определенного иска, без всякой мысли об ответственности, без всякой заботы о доказательствах любое место казенного управления могло одним предписанием или сообщением суду привлечь к ответу частного владельца, волочить его в судах, заставить его оправдываться даже против притязания, ничем не подкрепленного, подвергать его всем случайностям следствия, в которое превращалась тяжба, всем последствиям ошибки или упущения, нередко невольного, в течение процесса. Новые уставы дают возможность прекратить всю эту бессудность под видом суда, устанавливая и для этих дел общие начала судебного производства, указывая всякому казенному управлению законное его место, ставя и его в положение истца или ответчика перед судом наравне с другой стороной.

Распространение письменности сделалось язвой нашего судебного производства, оно угрожает дойти до таких размеров, при которых сами отправления судебные не могли бы продолжаться. Бывали уже примеры такого накопления дел, что весь порядок канцелярской деятельности расстраивался и оказывалась необходимость приостановить ее в ожидании разборки и очистки. Но не в этом еще канцелярском свойстве нашего суда заключался главный его недостаток, без письменности никакой суд обойтись не может, и форма сама по себе еще не отвечает за злоупотребление формы, за излишество, за невежество и рутину. Главный недостаток нашей судебной организации в этом отношении состоял в том, что она вовсе не оставляла места и возможности для словесной формы суда даже в тех случаях, когда оказывались все нужные для того условия и когда заботливый и умный судья пожелал бы этой формой воспользоваться. Новые уставы дают полную к тому возможность и, устанавливая определительные правила и обряды суда словесного, по-видимому, стремятся к утверждению этой формы преимущественно перед письменною.

До сих пор чиновник в администрации или в судебном управлении мог считать себя на деле почти безответственным перед частными лицами за последствия своих действий и распоряжений или своего бездействия. Правда, закон объявлял, что чиновник должен отвечать перед частными лицами за убыток и вред, происшедший от его действий, но вместе с тем закон не открывал никому прямого пути и надежного способа для привлечения должностных лиц к ответственности. Правительственные места обыкновенно указывали обиженным обращаться к суду с иском, а суды отказывали в принятии исков, признавая себя не вправе судить о действиях должностных лиц, особливо тех, которые в рядах служебной иерархии занимали место выше той или другой степени суда. В редких случаях, когда просителю удавалось тем или другим способом двинуть свое требование по той или по другой дороге, оно оказывалось в результате бесплодным, потому что взять было уже нечего и не с кого: сами признаки действия, на котором требование основывалось, уничтожались за давностью времени, в конце сам же обиженный должен был расплачиваться за издержки бесплодного производства. Не говоря о крупных делах, при сложности и разнообразии нашей администрации и судебного управления нетрудно себе представить, какое множество встречалось ежедневных, мелких случаев, в которых частный человек должен был покоряться произвольным действиям, произвольной проволочке, произвольным сборам и нести на себе издержки вовсе излишние, не имея возможности требовать вознаграждения за ценность, по чужой вине растраченную, за имущество, по чужой вине разоренное. Таких случаев тысячи и десятки тысяч встречаются у нас в ежедневном обращении просителей у должностных лиц и в присутственных местах. Ужасно подумать, как, с одной стороны, должна была развиваться и усиливаться в должностных лицах до самых мелких чиновников привычка к произволу и лени, равнодушие к законным интересам просителей; сколько, с другой стороны, пропадало даром времени, труда и издержек, сколько накапливалось раздражения у просителей от этой бессудности во всем, что относилось до действий чиновников в канцелярии присутственного места. Если бы можно было развернуть и прочесть этот бесконечный свиток, поистине в нем прочли бы мы: «жалость и рыдание, и горе».

От этого зла, от безответственности и бессудности новые уставы дают возможность освободиться или, по крайней мере, значительно уменьшить его, указывая прямой, ясный и, по-видимому, скорый путь к заявлению и к разрешению всех подобных жалоб, так что будет возможность и в малозначительных суммах, без пространного производства искать управы на нерадение, неосмотрительность или медленность должностного лица. Кому доводилось испытать на себе всю тяжесть хождения по делу, всю невыносимость волокиты приказной, тот, конечно, оценит по достоинству значение статей нового устава, относящихся к этому важнейшему предмету, и вздохнет свободнее хоть надеждой на будущее.

Вот (не говоря о других) капитальные приобретения, которые обещают нам новые судебные уставы. Нельзя не радоваться этим драгоценным приобретениям, но, радуясь им, нельзя позабыть, что все они покуда не что иное как законная возможность, слово законное: да будет! Как превратить возможность в действительность, как слову придать реальность дела, как эти благие начала воплотить и утвердить таким оплотом, чтобы сквозь него пробиться нельзя было, — вот задача, которую решить еще предстоит. Слово оправдывается делом, а дело в сфере практической требует практического расчета и соображения.

Московские ведомости. — 1865. — 14 апреля. — № 79. — С. 1.

Давно уже законодательство наше в той части, к которой относятся по системе так называемые «учреждения государственные», не подвергалось такому коренному, такому решительному преобразованию, какое вводится теперь с обнародованием судебных уставов. Новые учреждения по крестьянскому управлению при всей важности своего государственного значения не могли в общей организации управления произвести такой переворот, какой суждено произвести новым учреждениям судебным. Крестьянские учреждения появились в виде особого цельного организма, который можно было без особенных затруднений, без решительной ломки ввести в старую, установившуюся и окрепну вшую систему «учреждения о губерниях». Теперь с изданием судебных уставов эта система в первый раз подвергается коренному изменению сверху донизу: в нее вводится новый чуждый организм, и не только вводится, но переплетается с нею, принося с собой начала новой системы, которым трудно привиться к старой конструкции и невозможно ее поглотить в себе. Легко предвидеть, с какими затруднениями сопряжено это соединение старой системы, существующей и действующей, с новой системой, только что очерченной в плане. Соединение механическое нетрудно, но и ненадежно: старая система может не выдержать, новая может покривиться и сойти с места. Но как устроить не механическое, а органическое соединение, как дойти до того, чтобы новая конструкция привилась к старой?

Задача эта затрудняется еще тем, что кроме новости в устройстве органов судебной власти и в их отношениях к другим соприкосновенным властям действие этих органов должно совершаться на новых началах, в новых, еще не испытанных формах и по правилам техники, вовсе еще нам незнакомой. Поэтому неудивительно, если вопрос о приведении в действие новой системы представит законодательству более трудностей, чем представляло начертание самих положений. Неудивительно также, что в ожидании законодательного разрешения этой задачи общественное мнение в высшей степени заинтересовано ею, что повсюду слышны вопросы и горячие толки о том, когда и как новые учреждения приведены будут в действие.

Мнения и желания, высказываемые по этому поводу, очень разнообразны.

Одни говорят: «Чего ждать? План готов. Пусть повсюду сразу приведется в действие новая система как общих, так и мировых судебных учреждений. Пускай на первый раз общее действие системы будет несовершенное, пускай будут ошибки, неровности, противоречия — все это мало-помалу сгладится и придет в порядок, дойдет до единства и цельности на практике, но по крайней мере во всей России откроется одинаковый суд и для всех будет повсюду равномерная защита. Не будет в одном месте осуждаем один подсудимый за то, за что в другой местности был бы оставлен в подозрении. Не будет противоречия в применении к одним частям государства форм и законов, которые в других частях отринуты как негодные и отжившие свое время. Старые дела, еще не решенные, если нельзя будет тотчас же перевести на новый лад, можно порешить как-нибудь скорее, в сокращенной форме, назначив для того срок, и затем повсюду место для нового суда очистится».

Другие, почитая невозможным одновременное и повсеместное введение в действие новой системы в полном виде, полагают наилучшим оставить на первое время в действии старую систему, ввести повсюду только мировые учреждения, а остальные судебные учреждения открывать в разных губерниях постепенно, по очереди. «Таким образом, — говорят они, — вся империя воспользуется хотя одною частью новых учреждений, и затем уже можно будет, без нарушения справедливости, вводить полное действие новой системы постепенно, соображаясь со средствами и пользуясь уроками опыта, в одной местности вслед за другою».

Наконец, слышится еще мнение, что всего удобнее и всего надежнее было бы на первый раз открыть полное действие как общих, так и мировых судебных учреждений в двух или трех местностях, избрав для того области столичные, где представляется наиболее удобств в приискании людей и способов к полному осуществлению преобразования, а затем уже, когда налицо будет, так сказать, живой образец новых учреждений в полном действии, вводить их мало-помалу в другие области и губернии.

Которое из этих мнений основательнее? Какой путь надежнее, какой соединяет в себе наиболее условий успеха?

Вопрос этот, конечно, разрешится в непродолжительное время законодательным порядком: слышно, что особая комиссия, состоящая при государственной канцелярии, уже почти окончила его разработку. Но в ожидании законодательного решения этого важного вопроса публика не может, конечно, не требовать, чтобы и периодическая печать высказалась о нем и постаралась свести к одному знаменателю разнообразные мнения, ходящие в обществе.

Мы знаем, как трудна эта задача, но не считаем себя вправе уклоняться от нее. Мы изложим взгляд, соглашающий, по нашему мнению, суждения специальных людей с заявлениями общественной потребности и общественной заботы. Но чтобы изложить этот взгляд с достаточною убедительностью, необходимо сперва привести в ясность его мотивы, и мы в интересах дела подчиняемся этой необходимости, как ни трудно удовлетворить ей в газетных статьях, от которых публика по праву требует решительных и ясных заключений, а не развития мотивов и доводов.

Начнем с замечания самого элементарного. При решении вопроса о том, как совершить переход от старых форм к новым, как ввести в новые формы и приладить к ним живую человеческую силу, всего опаснее горячее увлечение самой формой, всего вреднее — выставить перед собой эту форму и вообразить ее делом осуществившимся. Разве старая наша форма суда при всех своих несовершенствах была вовсе лишена основных начал судебного дела? Разве многие из новых начал не служат только обновлением и лучшим изъяснением старых, лежащих в основе старого суда, но забытых или никогда не приходивших в сознание на практике, хотя в сознании старого закона они присутствовали? Разве и теперь безобразие многих судебных действий не обличается перед лицом некоторых начал действующего закона, когда здравая мысль сумеет распознать их? И все-таки в массе судебных деятелей и судебного производства начала эти остаются без сознания, без жизни, без исполнения, и все-таки равнодушие и лень, и невежество гораздо еще сильнее, чем своекорыстие и умысел, успели оплести эти начала частою сетью приказного обычая, под которым и распознать их бывает трудно. Кто поручится, что с нашими новыми драгоценными приобретениями не случится то же, если мы не позаботимся сразу дать им всю жизненную реальность в лице первых деятелей так, чтобы последующие за ними не могли уже сбиться с толку?

Еще недавно с грустным чувством сравнивали мы отправления своего суда с отправлением суда у соседних народов и там чуяли присутствие крепкой действительной силы, которой у себя не примечали, видели там установившийся твердый порядок, которого у себя не находили. Изучив этот порядок, последовательно развившийся в систематической форме, более или менее стройной, более или менее совершенной, мы задумали, и задумали благоразумно, ввести у себя систематический строй, подобный тому строю, на деле испытанному. Но можно ли нам забыть о том, что не эта форма, не этот внешний строй придает у соседних народов силу и обеспечивает порядок судебному отправлению? Сила в том, что есть там неистощимый запас реального знания, опыта и предания, передаваемый в течение нескольких столетий от поколения к поколению; есть вековая история и практика судебная, в которой последовательно воспитываются и входят в силу один за другим целые ряды готовых деятелей; есть живой авторитет науки и практики, под сенью которого возрастают будущие авторитеты; есть вековые корпорации, разделившие между собою экономически труд судебного отправления и служащие специально для техники каждого отдельного рода; есть (и это ли не главное) основные начала суда, столь ясно утвердившиеся в сознании деятелей и в общем мнении, что перед этими началами, распознав их, всякий принужден остановиться, ибо перескочить через них нельзя, отрицать их или обойти невозможно, а дальше идти некуда.

Многого нет у нас, что есть у соседних народов, но со многими недостатками можно еще помириться, лишь бы удалось нам утвердить у себя основные начала суда, лишь бы те капитальные приобретения, которые мы перечислили вчера, из возможности перешли у нас в действительность и стали у нас крепкими столбами; на этих столбах установилась бы прочная основа правосудия, и рано или поздно воздвиглась бы сила, утвердился бы порядок.

Мы указали вчера на эти новые начала, которые почитаем основными, существенными приобретениями нового судебного порядка. Но как ни просты, по-видимому, эти начала, нет возможности предположить, что и они сами собою скажутся с первого раза в новых судах и новых судебных деятелях. Придется еще провести эти новые начала сквозь темную тучу утвердившегося обычая, который окажется тем упорнее и неподатливее, что образовался бессознательно, механическим накоплением, переходя от одного поколения к другому. Можно заранее предугадать, что эта громадная сила инерции и привычки обнаружится бессознательно в самих деятелях судебной реформы, ибо они сами, прежде всего, — сыны своего века, своей земли, своей истории. Сколько раз уже эта громадная сила вступала у нас в борьбу с новыми началами деятельности и одолевала в борьбе, потому что на стороне ее были природная лень и равнодушие — свойства, как известно, умеющие ужиться с самым восторженным сочувствием, с самым горячим стремлением к новому делу и в нем притаиться; на стороне ее были, и это главное, неопытность, неведение, недостаток сил, слабость реального сознания о предмете и способах деятельности! Легко было бы дело, когда бы надлежало только наблюдать и приказывать; но в трудном и сложном деле суда вся деятельность совершается посредством судебной техники, и эту-то технику, совершенно новую для нас, надлежит так устроить и направить, чтобы ее пружины и колеса все вместе действовали, не сбиваясь с указанного места и не уклоняясь от основных начал, на которых держится весь механизм.

Часто приходится слышать фразу, что само дело может создать для себя нужные силы, может поднять до себя людей. Полезно отдать себе отчет в смысле этой фразы. Да, дело поднимает людей, но только тогда, когда совершается само дело, а не подобие его. Живое дело сказывается только в живых людях. Живые личные силы притягивают к себе и воспитывают около себя другие личные силы; завязываются узлы или средоточия сил, а затем выступают целые ряды деятелей, возникает предание, создается школа. Тогда дело поднимает людей. Если же мы обратимся к началу зарождающейся деятельности, то вернее будет, обернув фразу, сказать, что люди поднимают дело.

Попробуем представить себе, например, учреждение словесного суда отдельно от экономии сил, посредством которых оно должно двинуться, и мы убедимся, что это дело у нас само себя поднять никак не в состоянии. Как бы решительно ни была высказана, как бы старательно ни была обставлена в новом уставе идея и форма словесного суда, в настоящую минуту никто не может представить себе, во что она обратится на деле. И если бы спросили: кто знает, не будет ли наш словесный суд только новым видоизменением старого суда, письменного? — это будет в настоящую минуту не вопрос праздного скептицизма, а серьезный вопрос испытующей мысли, обходить который ни в каком случае не следует. Но мы предоставляем себе поговорить об этом подробнее завтра.

Московские ведомости. — 1865. — 15 апреля. — № 80. — С. 1. Москва. 15 апреля

Словесное делопроизводство — вот главная характеристическая черта новопроектированной формы суда, ее существеннейшее достоинство, обещающее обеспечить нам суд, чинимый судьями, а не канцеляриями и, следовательно, освободить суд от его теперешнего приказного характера. Мы должны дорожить судом словесным. Будем ли мы довольны, если столь желаемый, столь нетерпеливо ожидаемый нами словесный суд на деле окажется таким же письменным судом, как теперешний, вызывающий столько горьких жалоб? К сожалению, это дело весьма возможное.

Решительно нет основания думать, что наше многописа-ние само собою прекратится только потому, что будет введена новая форма. Всякая форма примет тот вид, какой захотят и сумеют придать ей исполнители, а наша форма, как увидим сейчас, очень податлива и с письменностью может ужиться весьма удобно.

Нет суда, с которым не соединялось бы канцелярское дело. В нашем новом уставе очень многое заимствовано из французского судопроизводства, считающегося бесспорно за судопроизводство преимущественно словесное. Но именно во Франции на судебное многописание очень сильно жалуются: многописание производится только, помимо судебного места, в канцеляриях у стряпчих. У нас, по новому уставу, вся письменная часть производства должна совершаться под наблюдением и при непосредственном участии самого суда и его канцелярии: здесь зерно возможного развития письменности в наших новых судах, и притом письменности машинальной.

Мы должны взглянуть на дело без увлечения. Наша новая форма предоставляет судьям полную возможность ввести и поддержать суд словесный, но только возможность, не более. Наряду с этою законною возможностью есть другая возможность — положиться на бумагу и утвердить на письменной части производства всю силу судебного рассмотрения. По какой дороге пойдет судебное дело, как настроится основной тон его, это будет зависеть не только от желания, но и от умения тех людей, кому выпадет на долю почин новой деятельности.

Мы видим, что новый устав принял французскую систему разделения формы производства на общую и сокращенную. Не будем говорить здесь о том, какие могут быть удобства или неудобства такого раздвоения формы, заметим только, что от усмотрения суда зависит свести всякое дело с сокращенной формы на общую. Но общую форму суда невозможно признать чисто словесной формой; конечно, не без особой цели законодательство наше признало невозможным при существующих условиях требовать словесного суда во всех делах во что бы то ни стало. Существенною принадлежностью общей формы служит письменное производство: закон называет его предварительным и приготовительным и указывает вслед за ним словесное состязание тяжущихся. Но в этом обмене письменных объяснений, совершающемся под наблюдением суда и при его участии, нетрудно распознать основной тип нынешнего бумажного состязания. Нужна сильная рука, нужна большая твердость и ловкость для того, чтобы при этом типе развить и прочно утвердить на практике форму суда словесного, чтобы не поддаться тому тяготению к письменности, которому инстинктивно следует всякая канцелярская практика не только в лице судей, но и в лице самих тяжущихся. Напротив того, представим себе судебных деятелей слабосильных, малоопытных, не привыкших поддерживать в себе всегдашнее серьезное отношение к делу, а такие деятели, без сомнения, будут в большинстве на первое время, представим их лицом к лицу с такою податливою формою. Нетрудно себе вообразить, что последует: последует под видом словесного суда полнейшее повторение нынешнего приказного производства. И судьи, и тяжущиеся, и стряпчие их мало-помалу утвердятся в той мысли, что вся суть дела заключается в бумагах, на суд подаваемых. Доклад, производимый членом суда, может принять знакомую форму записки из дела. Словесные состязания, когда окажется, что они никому не нужны, совершенно уподобятся нынешнему присутствованию тяжущихся при докладе, а тогда и дела сокращенного производства незаметно поворотятся на удобную для слабости человеческой дорогу, указываемую общей формой. Немало уже видели мы у себя примеров тому, как суд, по намерению закона словесный, превращается в руках исполнителей в письменное производство. В уставе коммерческих судов начало словесного суда выражено еще решительнее, нежели в новом уставе судопроизводства; однако что мы видим на деле? Есть коммерческие суды, в которых действительно суд производится словесный. Это значит, что здесь с самого начала опытная рука дала направление судебной практике и утвердила в ней правильный обычай. Зато есть и такие коммерческие суды, в которых хотя суд и называется словесным, но на самом деле такового нет, а развилось письменное производство, и к нему все подладилось — как работа канцелярии, так и деятельность стряпчих; причина та, что не было человека, который в самом начале умел бы понять сущность новых начал в формах нового судебного механизма и, поняв, утвердить в новом деле новый обычай и новую практику.

Вот почему нашим судебным деятелям при самом начале действия новых уставов много надобно будет иметь не только желания, но умения, ловкости и технических сведений, чтобы провести в практику самое существенное начало уставов — начало словесного суда. Ошибутся многие, кто, не испытав еще этой деятельности, считают себя готовыми к ней и весело думают, что новое начало поднимет их. Нет, им предстоит поднять в суде новое начало, уразуметь его, поддержать его твердо и, главное, приучить людей неопытных к делу весьма трудному, к тонкой и сложной судебной технике. Как не согласиться, что для этого требуется немалая сила?

Итак, форма нашего состязательного производства сама по себе нисколько еще не дает нам уверенности в том, что оно будет словесное. Но вот еще: в самом конце производства после решения открывается широкая дверь, в которую может мало-помалу проникнуть самая пространная письменность и все заполнить снова. Когда состоялось и объявлено решение суда, начинается новая работа: надобно изложить его на письме во всей полноте не только юридической, но и фактической. Надобно составить для выдачи тяжущимся акт судебного решения с прописанием всех обстоятельств дела, ибо для определения законной силы решения повсюду признается необходимым разуметь его в связи со всеми обстоятельствами дела, выяснившимися во время состязательного судопроизводства. Оттого составление судебного решения или протокола повсюду сопряжено с большою письменностью. Эта письменная работа ложится всею тяжестью либо на канцелярию, либо на самих тяжущихся. Известно, что, например, во Франции стряпчие для этой цели подают на суд свои записки с изложением всех обстоятельств дела, доводов, опровержений, доказательств, представленных во время процесса, и приговор составляется по соглашению стряпчих двух сторон, лишь слегка поверяемому председателем суда; таким образом, помимо суда и судебной канцелярии совершается эта письменная работа, достигающая нередко огромных размеров. Известно, что во Франции эта система, выгодная для стряпчих, дает повод ко многим злоупотреблениям. Наши судебные уставы отвергли ее, да и трудно было бы ее принять, потому что сословия стряпчих мы покуда не имеем. У нас эта работа возложена на канцелярии, под надзором судей. Фактическое изложение у нас было всегда камнем преткновения для делопроизводителей и главным узлом, в котором завязывалась письменность и от которого вместе с тем зависела медленность производства. Для того чтобы изложить фактическое содержание дела без повторений, без путаницы, во всей полноте и сжатости слова, требуется и верность анализа, и умение владеть речью — качества, приобретаемые серьезным учением, которое редко достается на долю наших молодых людей при существующей у нас учебной системе. Вот почему, хотя многие из них не затрудняются рассуждать о том или другом деле и разрешать самые отвлеченные вопросы, весьма немногие умеют без крайнего затруднения изложить на письме, в кратком, полном и последовательном очерке обстоятельства дела, имеющего некоторую сложность, изложить так, чтобы в этом очерке обе стороны признали содержание своего дела исчерпанным. Между тем от неполноты или пропусков в таком изложении нередко зависит соблюдение или потеря прав, принадлежащих тяжущимся или за ними признанных, и потому наши делопроизводители, чувствуя себя слабосильными для этого дела или избегая умственного, иногда очень тяжелого труда, с ним соединенного, предпочитали, по большей части, механическую работу работе умственной и краткое изложение заменяли механической перепиской бумаг из подлинного дела, зная, что хотя при этом много будет лишнего, но уже пропусков не будет. Тяжущиеся тоже при существующих условиях находили в этом и для себя более обеспечения, и таким образом являлась в делопроизводстве пространная записка, входившая затем в состав приговора. Это обычай безобразный; но практикам, которые заправляли канцелярским делом, известно, каких трудов стоит поднимать борьбу с этим обычаем, укреплять слабосильных и оживлять равнодушных работников и сколько раз многим приходилось после бесплодных усилий предпочитать надежную плодовитость пространного многописания ненадежной краткости аналитического изложения и успокаиваться на стороне обычая. Вся эта борьба, вся эта трудная работа еще в большей степени предстоит новым деятелям. Победа, без сомнения, останется за сильными и счастливыми, но вот вопрос: много ли сразу найдется и тех и других, и те, которые найдутся, много ли они сделают, если при повсеместном и единовременном введении новых судебных уставов будут разбросаны по пространству всей России?

Московские ведомости. — 1865. — 16 апреля. — № 81. — С. 1, 2. Москва. 16 апреля

Новый суд тем дорог нам, что обещает утвердить и осуществить в нашей публичной жизни понятие о законе, которому негде было приютиться среди всюду господствовавшего, благонамеренного и неблагонамеренного, произвола. Но чтобы суд был верным хранителем и истолкователем закона, для этого сам закон о суде должен стать посреди нас истиной. Довольно уже было у нас построено великолепных зданий, оставшихся необитаемыми; довольно было освящено мест, на которых водворилось запустение. Ныне готовится новое место свято в наших учреждения — не следует ли всячески озаботиться, чтобы и оно не запустело? Велика ли была бы радость увидеть тотчас же повсюду в действии полный механизм нового судебного устройства, когда в большей части местностей это действие было бы только призрачное?