Зайчиков (Иванов) — ДО

ЗАЙЧИКОВЪ.

Каковъ начальникъ, таковы и подчиненные. Народная поговорка.

I.

Какъ жилъ и гдѣ служилъ Зайчиковъ прежде, чѣмъ попалъ въ канцелярію губернатора — объ этомъ я доподлинно ничего не могу сказать; когда и какимъ образомъ удостоился онъ чести поступить въ губернаторскую канцелярію — исторія умалчиваетъ. Сослуживцы мои знаютъ объ этомъ неболѣе моего: всѣ они, поступая въ канцелярію, уже застали въ ней Зайчикова, и застали точь-въ-точь такимъ же, какимъ увидитъ его читатель этого разсказа. Извѣстно, кто и зачѣмъ поступаетъ въ канцелярію губернатора: одни — это маменькины сынки, богатые недоросли, желающіе безъ труда и познаній пріобрѣсть себѣ чинъ; другіе — небогатые молодые люди, жаждущіе и алчущіе тепленькаго мѣстечка. А получивши, что кому нужно, всѣ разъѣзжаются по собственнымъ надобностямъ. Ни къ тѣмъ, ни къ другимъ нельзя причислить Зайчикова: все его честолюбіе ограничивалось должностью переписчика; а о теплыхъ мѣстахъ онъ не дерзалъ и подумать. Его можно сравнить развѣ только съ чахлою, тонковерхою елью, ростущею среди оплошнаго лиственнаго лѣса: кто знаетъ, откуда и какой вѣтеръ занесъ ее сюда, какъ еще она не засохла и не заглохла, окруженная густою листвою совершенно-чуждыхъ ей деревъ, непропускающихъ къ ней ни луча солнечнаго. Вотъ почему я ничего не скажу ни о дѣтскихъ годахъ моего героя, ни о годахъ его юности; должно. Полагать, однакожь, что въ веснѣ его жизни — если только для него существовала весна — было немного красныхъ дней: что росъ онъ

Подъ туманомъ густымъ,

И что ждало его,

Онъ не видѣлъ за нимъ.

Я буду говорить только о томъ, чему я самъ былъ свидѣтелемъ и что знаю изъ самыхъ достовѣрныхъ источниковъ.

Если вѣрить Бальзаку, что всѣ умные люди никогда не бываютъ пропорціонально сложены, то Зайчикова можно причислить къ людямъ, одареннымъ отъ природы замѣчательнымъ запасомъ ума: это былъ маленькій и худенькій старичокъ, съ замѣчательно-большою головою и большою лысиной, съ маленькими подслѣповатыми глазами мутно-сѣраго цвѣта, бывшими, вѣроятно, въ его молодости свѣтло-голубыми и блестящими. Когда я представляю себѣ его лицо, не знаю почему, рядомъ съ нимъ всегда представляется мнѣ умное лицо Беранже. Въ-самомъ-дѣлѣ, сходство удивительное! По-крайней-мѣрѣ, я начинаю думать, что родись Зайчиковъ съ тѣмъ Беранже, котораго я знаю по портретамъ и его сочиненіямъ, и живи въ тѣхъ обстоятельствахъ, въ которыхъ родился и жилъ знаменитый французскій поэтъ, мы имѣли бы своего Беранже. Когда же припомню всѣ части туалета Зайчикова, то, по странному сцѣпленію идей, предо мной возстаетъ страдальческій образъ Руссо, и мнѣ слышатся слова его: «Я нарочно ходилъ на всѣ публичныя сходбища, чтобъ привыкнуть къ обиднымъ и насмѣшливымъ взорамъ толпы и не оскорбляться ими; но съ прискорбіемъ признаюсь, что не могъ этого достигнуть: послѣ трудныхъ и невѣроятныхъ усилій, меня такъ же легко привести въ смущеніе, въ прискорбіе и негодованіе, какъ и прежде.» Если это говорилъ Руссо, который такъ высоко стоялъ и въ собственномъ сознаніи и, въ общественномъ мнѣніи, то что же долженъ чувствовать герой мой въ подобныхъ обстоятельствахъ, неполучившій не только философскаго, но врядъ ли даже и какого-нибудь образованія? Я увѣренъ, что костюмъ его былъ одною изъ причинъ, дѣйствовавшихъ убійственно на его впечатлительную натуру. Ходилъ Зайчиковъ, и праздникъ и будни, въ одномъ и томъ же истертомъ и замасленномъ фрачишкѣ, Богъ знаетъ какого цвѣта, когда и кѣмъ сшитомъ и носимомъ, по всей вѣроятности, еще дѣдомъ и прадѣдомъ моего героя, служившимъ при царѣ Горохѣ — въ то время, когда огонь соломой тушили, а водой разводили, когда у чиновниковъ фалды опускались до пятъ, а талія взлѣзала на затылокъ. Нюхалъ табакъ Зайчиковъ изъ берестовой табакерки, вѣроятно, тоже прапрадѣдовскаго наслѣдія. Совершенно-непонятно, какъ такой человѣкъ могъ служить въ канцеляріи губернатора!

Правитель канцеляріи, Онисимъ Ѳедоровичъ, не разъ говаривалъ Зайчикову: «Что это, молъ, вы, Зайчиковъ, до-сихъ-поръ не сошьете себѣ новой пары? Вѣдь вотъ я уже болѣе десяти лѣтъ служу съ вами, а все вижу васъ въ одномъ и томъ же платьѣ. Да сапоги-то на васъ… посмотрите: ну, что это за сапоги! лукошки какія-то, и заплата на заплатѣ; только слава одна, что сапоги, а они и не пахнутъ сапогами… Что жь это такое! да на что же это похоже? Посудите вы сами: что скажутъ его превосходительство, увидѣвъ васъ въ такомъ нарядѣ? ну, что они скажутъ? Вѣдь его превосходительство, сами вы знаете, любятъ порядокъ; а вѣдь это, сами вы можете видѣть, ни на что не похоже! Всѣ люди, какъ люди, одинъ чортъ въ колпакѣ. „Да отчего же это такъ? да зачѣмъ же вы смотрите?“ скажутъ его превосходительство. „Вѣдь это“ скажутъ они „маскарадъ какой-то… неуваженіе къ заслугамъ и званію… либеральная петля…“ Вотъ что они скажутъ, а я и отдувайся за васъ. Эхъ, Зайчиковъ, Зайчиковъ! стыдно вамъ; вѣдь вы не должны же забывать, что вы чиновникъ… чиновникъ собственной канцеляріи его превосходительства, а не кто другой! Ну, и должны вести себя, какъ чиновникъ, стараться, чтобъ васъ уважали всѣ. А вѣдь вы, сударь, объ этомъ и не думаете; вы, просто, кладете пятно на нашу канцелярію; вы, можно сказать, срамите всѣхъ насъ… Вѣдь вотъ, недалѣе, какъ прошлые праздники, было дѣло: одинъ зубоскалъ возьми да и нарядись въ такое же платье, какъ ваше, и протягиваетъ руку съ просительнымъ письмомъ: „дескать, жена, семеро дѣтей малъ-мала меньше…“ А въ маскарадѣ-то были люди почтенные и заслуженные; сей-часъ и поняли, что это насмѣшка надъ чиновниками, и доложили объ этомъ его превосходительству. Вотъ молодца-то и упрятали въ мышиную норку чугунныя просвиры грызть… Эхъ, Зайчиковъ, Зайчиковъ! не доводите себя до этого! стыдно будетъ, худо будетъ…»

Такъ часто говаривалъ Онисимъ Ѳедоровичъ, глядя на Зайчикова и со вздохомъ покачивая головою: Онисимъ Ѳедоровичъ имѣлъ мягкое сердце и способенъ былъ растрогаться до слезъ, говоря о чести любезной ему канцеляріи. Но съ этой личностью не мѣшаетъ намъ покороче познакомиться. Онисимъ Ѳедоровичъ былъ порядочный человѣкъ: природа не одарила его замѣчательными способностями — этимъ терновымъ вѣнцомъ людей — но, любя его, она въ изобиліи дала ему все, что нужно человѣку для житейскаго обихода, съ чѣмъ могъ бы онъ прожить свой вѣкъ счастливо, въ собственномъ удовольствіи — словомъ, чтобъ былъ онъ вполнѣ-порядочнымъ человѣкомъ. Въ-самомъ-дѣлѣ, трудно представить себѣ физіономію болѣе-приличную: одѣвался Онисимъ Ѳедоровичъ щеголевато, со вкусомъ, носилъ прекрасное бѣлье, брился каждый день, стригся подъ гребенку. Ноги у него были жиденькія, туловище совершенно соотвѣтствовало ногамъ, а голова, словно по мѣркѣ, выточена была для его туловища. Она, начиная отъ ушей, постепенно съуживалась кверху и образовывала совершенно-правильный конусъ. Эта форма головы и, особенно, привычка Онисима Ѳедоровича вѣчно суетиться въ канцеляріи изъ ничего и ни для чего были причиною, что у насъ прозвали его Волчкомъ. Кто-то сочинилъ на него даже пѣсню, которую Цѣдулкинъ превосходно разыгрываетъ на гитарѣ; она начинается такъ:

Дай дорогу: чокъ, чокъ, чокъ —

Губернаторскій волчокъ…

Впрочемъ, прозвище «волчокъ» нисколько не вредило репутаціи Онисима Ѳедоровича: въ обществѣ онъ слылъ за самаго пріятнаго собесѣдника. Никто лучше его не могъ разсказать какой-нибудь анекдотецъ, вычитанный имъ наканунѣ изъ «Пчелки», или другой газетцы, устроить танцы, составить партію за зеленымъ столомъ, если хозяева были въ затрудненіи на этотъ счетъ. Никто лучше его не умѣлъ занимать старушекъ: Онисимъ Ѳедоровичъ еще за недѣлю узнавалъ, кто и въ какой церкви будетъ говорить проповѣдь и о чемъ будетъ говорить; молодымъ дамамъ и дѣвицамъ онъ ловко, при случаѣ, умѣетъ подсунуть конфектный билетикъ съ какой-нибудь такой надписью:

Вы, какъ ангелъ, хороши,

Вы — душа моей души;

или съ такою:

Полюбилъ бы васъ сердечно,

Да страдать боюся вѣчно.

Подобными билетиками Онисимъ Ѳедоровичъ запасался всегда заранѣе и носилъ ихъ въ жилетномъ карманѣ. Такимъ-образомъ, и старушки (особенно такія, на рукахъ которыхъ было по нѣскольку незамужнихъ дочерей и племянницъ) и молодыя были очень довольны Онисимомъ Ѳедоровичемъ. Что же касается до его служебныхъ отношеній, то, конечно, они не могли быть такія же пріятныя, какъ отношенія общественныя, и вы, слышавши въ какой-нибудь гостиной пріятный голосъ Онисима Ѳедоровича, на другой день крайне удивились бы слышавъ его рѣзкую фистулу, звенящую по комнатамъ канцеляріи; но, какъ бы то ни было, а справедливость требуетъ сказать, что и въ служебныхъ отношеніяхъ Онисимъ Ѳедоровичъ далеко не походилъ на большую часть начальниковъ. Онъ никому не говорилъ «ты», но всегда «вы», и если называлъ по фамиліи, то всегда прибавлялъ къ ней: «господинъ» или «мсьё», смотря по степени порядочности подчиненнаго: «вы, господинъ Синичкинъ; вы, мсьё Куропаткинъ». Распечь ли кого-нибудь захочетъ, онъ и тутъ поступитъ не такъ, какъ другіе начальники: никогда не скажетъ прямо: «Ахъ ты, молъ, такой-этакой! я, молъ, не посмотрю, что ты чиновникъ: велю вотъ съ тебя сапоги снять, и будешь ты у меня дежурить здѣсь цѣлую недѣлю» — нѣтъ, Онисимъ Ѳедоровичъ былъ деликатный человѣкъ. Подкрадется, бывало, тихонько къ виноватому, возьмется за лацканъ вицмундира или за пуговицу, да и заговоритъ сначала о чемъ-нибудь о другомъ, вовсе некасающемся распеканціи, да такъ плавно, мягко, что и не подумаешь, чтобъ тебя распекать хотѣли; спроситъ сначала: «Гдѣ это вы, господинъ Синичкинъ, изволили быть вчера? Я, кажется, не имѣлъ удовольствія видѣть васъ въ канцеляріи… а? Вѣдь вы не должны же забывать, что вы чиновникъ… чиновникъ собственной канцеляріи его превосходительства… такъ ли?»

Синичкинъ стоитъ и только хлопаетъ глазами. Онисимъ Ѳедоровичъ продолжаетъ, все чаще-и-чаще дергая его за лацканъ или за пуговицу: «Вотъ такъ-то, господинъ Синичкинъ! вамъ, какъ чиновнику собственной канцеляріи его превосходительства, и не слѣдовало бы играть въ бабки… понимаете ли вы меня?… въ бабки-то, говорю я, вамъ и не пристало бы играть — вотъ въ чемъ дѣло. Поймите вы меня: вѣдь вы — чиновникъ, а не уличный мальчишка: такъ въ бабки-то вамъ и не приходится играть — вотъ что!»

Онисимъ Ѳедоровичъ какъ-то особенно любилъ, въ такихъ случаяхъ, употреблять слово «бабки», и всю свою рѣчь до слова «бабки» онъ произноситъ чрезвычайно-мягкимъ и вкрадчивымъ голосомъ, а при этомъ словѣ даже улыбнется иногда. Но только слушатель его, одобренный и озаренный этою улыбкою, попробуетъ осклабить и свое лицо, какъ Онисимъ Ѳеооровичъ и не тотъ ужь сталъ: лицо осунулось, брови сдвинулись; онъ нотой или двумя подымаетъ голосъ и начинаетъ говорить по всѣмъ правиламъ начальнической декламаціи: «Какже-таки это, господинъ Синичкинъ? вѣдь канцелярія наша — не палата какая-нибудь и не уѣздный судъ какой-нибудь: у насъ, сударь, должны служить все люди порядочные, а не такіе, какіе служатъ тамъ, въ палатахъ да въ судахъ! Вѣдь канцелярія наша, сударь, есть гнѣздо, въ которомъ молодые чиновники получаютъ окончательное образованіе… укрѣпляются въ силахъ своихъ… понимаете ли вы меня?»

Синичкинъ начинаетъ хмуриться и переминаться съ ноги-на-ногу. Онисимъ Ѳедоровичъ возвышаетъ голосъ и все чаще-и-чаще дергаетъ Синичкина; наконецъ онъ вскрикиваетъ визгливымъ голосомъ:

— Эй! господинъ казначей!

Является сѣренькій, сутуловатый человѣчекъ.

— Господинъ казначей! кричитъ Онисимъ Ѳедоровичъ, не выпуская изъ рукъ несчастнаго господина Синичкина: — прошу васъ не выдавать за этотъ мѣсяцъ жалованья господину Синичкину; или: прошу васъ вычесть изъ жалованья господина Синичкина вотъ столько то — тѣмъ все дѣло и кончается.

Онисимъ Ѳедоровичъ былъ очень-порядочный человѣкъ! Если и бывали отъ него кой-какія непріятности по службѣ (да гдѣ жь ихъ и не бываетъ?), за-то ужь въ обществѣ онъ никого изъ своихъ подчиненныхъ не выдастъ. Попробуйте заговорить про кого-нибудь дурное — Онисимъ Ѳедоровичъ будетъ горой стоять за того человѣка! Если вы скажете, что сами видѣли, какъ Синичкинъ дотого выпилъ въ театрѣ, что вздумалъ на сцену гнилыя яблоки бросать, такъ-что полицейскіе едва могли выпроводить его, то, хотя бы Онисимъ Ѳедоровичъ и самъ видѣлъ всю эту сцену, и даже Синичкинъ, по его распоряженію, просидѣлъ бы недѣли двѣ на гаубтвахтѣ или въ казначейской канцеляріи, но онъ будетъ увѣрять васъ до слезъ, что съ его чиновниками ничего подобнаго не можетъ случиться; что у него, дескать, все служатъ люди порядочные и благонамѣренные, а не такіе, какіе тамъ служатъ въ палатахъ да въ судахъ, и проч. и проч. При этомъ онъ непремѣнно постарается отыскать въ какой-нибудь палатѣ или судѣ какого-нибудь другаго Синичкина и, безъ зазрѣнія совѣсти, свалитъ на него всю вину его однофамильца; а настоящаго буяна Синичкина, имѣющаго честь служить подъ его начальствомъ, Онисимъ Ѳедоровичъ беретъ подъ свое крылушко и представитъ вамъ его чуть ли не идеаломъ кротости и смиренномудрія. Онисимъ Ѳедоровичъ до страсти любитъ свою канцелярію и никогда не упускаетъ случая похвастаться существующимъ въ ней порядкомъ. Онъ всегда найдется кстати замѣтить (и притомъ такъ, чтобъ замѣчаніе его пришлось прямо въ пику какому-нибудь начальнику палаты или суда), что у него, дескать, служатъ все примѣрные чиновники, а Вотъ" скажетъ онъ «князь Залетаевъ» (на слово «князь» онъ любитъ особенно налегать и произносить съ особеннымъ выраженіемъ, слегка прищуривая лѣвый глазъ и наклоняя нѣсколько на бокъ голову), «Стрекачовъ»… Но здѣсь я долженъ замѣтить, что Онисимъ Ѳеодоровичъ нѣсколько увлекался заботами о чести своей канцеляріи и желаніемъ уколоть другихъ начальниковъ, говоря о Залетаевѣ и Стрекачовѣ: всѣ эти господа были дѣти богатыхъ и знатныхъ родителей, и только слава, что числились на службѣ въ канцеляріи, а на-самомъ-дѣлѣ нигдѣ не служили; всѣ ихъ обязанности по службѣ въ томъ только и состояли, что они дежурили у его превосходительства. Всѣ они, конечно, были люди достойные; но я не рѣшусь докучать читателю описаніемъ всѣхъ ихъ достоинствъ, мало касающихся нашего разсказа. Замѣчу только мимоходомъ, что Онисимъ Ѳедоровичъ, даже распекая чиновниковъ небогатаго и незначительнаго рода, рѣдко забываетъ прибавить: «стыдитесь, сударь! вы забываете, какіе съ вами люди служатъ! вѣдь князь Залетаевъ да Стрекачовъ такіе люди, сударь, которыхъ и его превосходительство отличаютъ своимъ вниманіемъ и къ столу своему приглашаютъ, такіе люди, которые бы сдѣлали честь любому департаменту, если бы захотѣли служить тамъ. А вы этого ничего не чувствуете — амбиціи въ васъ нѣтъ никакой! Стыдитесь! вѣдь стѣны смѣются, глядя на васъ, а вы этого ничего не чувствуете!»

Послѣ всего сказаннаго, понятно, что Зайчиковъ былъ для Онисима Ѳедоровича, какъ бѣльмо на глазу. Онисимъ Ѳедоровичъ былъ порядочный человѣкъ! Онъ не могъ равнодушно смотрѣть на жалкую фигуру Зайчикова и, проходя мимо его, всегда останавливается для какихъ-нибудь замѣчаній насчетъ его туалета, окинувъ его предварительно такимъ взглядомъ, что бѣднаго Зайчикова насквозь прошибали слезы. И стоитъ, бывало, бѣдный Зайчиковъ, вытянувшись въ-струнку, слушая увѣщанія Онисима Ѳедоровича, и не то, чтобы слово сказать, и глазомъ не моргнетъ только дрожитъ-дрожитъ. А когда Онисимъ Ѳедоровичъ отойдетъ отъ него, сядетъ Зайчиковъ на свое мѣсто, оботретъ рукавомъ навернувшіяся слезы и примется за переписку. О чемъ онъ думалъ тогда, одному Богу извѣстно! Достовѣрно одно, что бумаги, написанныя имъ въ то время, не отличались, по обыкновенію, твердымъ и чоткимъ почеркомъ, и походка его, по выходѣ изъ канцеляріи, измѣнялась замѣтно: онъ ступалъ осторожнѣй и робче, колѣни его сгибались и тряслись болѣе-обыкновеннаго, и голова какъ-будто старалась спрятаться въ туловище. Грустно и жалко было смотрѣть на него! Даже самые легкомысленные изъ насъ, и тѣ чувствовали при этомъ какую-то неловкость и непріятное сжиманіе сердца; а въ другихъ пробуждалось невольное какое-то злобное чувство… Татауровъ, сжимая кулаки, всегда говорилъ, что онъ, рано или поздно, а приколотитъ Точеную Голову (такъ онъ назвалъ Онисима Ѳедоровича). Татауровъ былъ человѣкъ храбраго десятка, который никому не позволялъ наступать себѣ на ноги; говорилъ онъ громко, ни предъ кѣмъ не измѣняя своего голоса, держалъ себя довольно-неряшливо, службой не занимался, отговариваясь тѣмъ, что онъ не длятого учился (онъ поступилъ въ канцелярію изъ лицея), чтобъ всякую чушь переписывать, и величайшее удовольствіе его и главное занятіе состояло въ томъ, чтобъ рисовать кзррикатуры на значительныхъ лицъ въ городѣ. За это онъ по всему городу прослылъ вольтерьянцемъ, человѣкомъ, какъ извѣстно, неуважающимъ ничего святаго; а почтмейстерша окрестила его даже скотомъ. Это было вотъ по какому случаю. Разъ, на вечерѣ у одного очень-почтеннаго семейства, кто-то упомянулъ о Татауровѣ. «И, мой батюшка» сказала почтмейстерша "охота же тебѣ о вольтерьянцѣ говорить! Извѣстно, пропащій человѣкъ: Бога не знаетъ, начальниковъ не почитаетъ — хуже скота такой человѣкъ! Вотъ и въ книгахъ такъ пишутъ. Какъ-то я распечатала пакетъ съ книгой — большая книга и цѣна-то ей немалая: думаю, вѣрно съ картинками, сама посмотрю и дѣтямъ дамъ позабавиться. Развертываю, глядь, а на первой же страницѣ и напечатано: Сочиненія Валтеръ Скота. Ну, подумала я, и подѣломъ ему, безбожнику, и плюнула на книгу-то… Вѣдь что! такой же, почитай, скотъ и тотъ, кто читаетъ, и покупаетъ такія книги. Извѣстно, чему отъ нихъ научиться можно! Съ-этихъ-поръ нѣкоторые стали называть Татаурова и Вальтеръ-Скоттомъ, чѣмъ онъ, конечно, нимало не об.ижался, но сталъ еще прилежнѣе заниматься каррикатурами. Онисимъ Ѳедоровичъ боялся его, какъ огня, но ничего не могъ сдѣлать ему: Татауровъ былъ изъ казеннокоштныхъ студентовъ и отставить его отъ службы не было никакой возможности, не дождавшись срока, когда онъ отслужитъ законные года. Онисимъ Ѳедоровичъ, чтобъ отдѣлаться отъ него, предлагалъ ему даже довольно-теплое мѣстечко въ уѣздѣ; но Татауровъ объ этомъ и слышать не хотѣлъ. Напротивъ, пользуясь правомъ казеннокоштнаго студента, котораго нельзя отставить отъ должности, онъ еще громче сталъ говорить о продѣлкахъ Онисима Ѳедоровича, на которыя, сколько я знаю, всѣ «точеныя головы большіе мастера». Нечего было дѣлать: Онисимъ Ѳедоровичъ, при имени Татаурова, только вздыхалъ и изъявлялъ свое сожалѣніе о немъ, какъ о человѣкѣ, который могъ далеко пойдти, еслибъ не портилъ самъ себѣ карьеры. Татауровъ горячо стоялъ за Зайчикова, и, благодаря ему, у насъ никто не отваживался надъ нимъ подтрунивать. Конечно, этому немало способствовала и самая безотвѣтность Зайчикова на всѣ насмѣшки. Ктому же, и человѣкъ онъ былъ услужливый: бывало, если Онисимъ Ѳедоровичъ, дастъ кому для переписки большую бумагу, и лѣнь ее переписывать, онъ и идетъ съ нею къ Зайчикову, скажетъ: «Онисимъ Ѳедоровичъ приказали вамъ переписать это — очень-нужное дѣло» — Зайчиковъ хоть бы слово сказалъ: оставитъ то, что писалъ, и сей-часъ же принимается за вашу бумагу. Когда, подъ праздники, раздадутъ чиновникамъ на домъ бумаги, Зайчиковъ за всѣхъ переписывалъ: стоило только попросить его; а иногда и просить было не нужно: если у него было немного работы, то онъ самъ подойдетъ къ тому-другому и такъ смотритъ, что всякій съ-разу пойметъ, что у него такъ и вертится на языкѣ: «что, молъ, почтеннѣйшій, не нужно ли что-нибудь переписать для васъ?» И даютъ ему. Конечно, за это каждый благодарилъ его по-возможности; но хорошо то, что онъ никогда не отказывался, къ сроку приготовлялъ бумаги и писалъ крупно, чотко, министерскимъ почеркомъ. Нужный былъ человѣкъ. Поэтому мы не разъ боялись, что вотъ-вотъ, въ одно прекрасное утро, Онисимъ Ѳедоровичъ подойдетъ къ нему, да и скажетъ ему: «такъ молъ и такъ, Зайчиковъ: я совѣтую вамъ поискать для себя гдѣ-нибудь другое мѣсто; канцелярія наша не палата какая-нибудь и не уѣздный судъ какой-нибудь: у насъ, сударь, должны служить люди порядочные», или что нибудь въ этомъ родѣ. Опасенія наши не были напрасны, хотя бѣда пришла и не съ той стороны, откуда мы ожидали ее: эта бѣда явилась Зайчикову не въ видѣ точеной головы Онисима Ѳедоровича, а въ грозномъ образѣ величественной особы самого его превосходительства. Его превосходительству вздумалось какъ-то посѣтить нашу канцелярію. Для насъ это еще не бѣда: мы объ этомъ событіи еще за недѣлю знали отъ Онисима Ѳедоровича; всѣ были налицо, въ виц-мундирахъ, застегнувшись на всѣ пуговицы. А Зайчиковъ? подите вы съ нимъ! Вѣдь Онисимъ Ѳедоровичъ еще наканунѣ говорилъ ему: «смотрите вы у меня, Зайчиковъ: завтра будутъ его превосходительство, такъ вы, какъ-нибудь тамъ, того… понимаете? ну, хоть займите у кого-нибудь фракъ и что нужно на завтрашній день. Его превосходительство любятъ порядокъ; у нихъ все чтобы было на приличную ногу… понимаете ли вы меня?» Хотя Зайчиковъ и очень-хорошо понималъ все, что ни говорилъ ему Онисимъ Ѳедоровичъ, но, неизвѣстно, по какой причинѣ — потому-ли, что не могъ нигдѣ достать платья, или не просилъ ни у кого — онъ явился въ канцелярію опять въ своемъ истасканномъ, прапрадѣдовскомъ фрачишкѣ, съ петлями, обмётанными бѣлыми нитками, выкрашенными въ чернилахъ. Бѣдный Зайчиковъ! лучше бы ему не родиться на свѣтъ; если ужь нельзя было миновать этой бѣды, то зачѣмъ онъ, въ такой торжественный день, явился въ канцелярію? Развѣ грозу нельзя было гдѣ-нибудь за угломъ переждать? И вѣдь прежде какимъ-то образомъ обходилъ онъ ее! Увы! Зайчикова вела злосчастная судьба его!

Онисимъ Ѳедоровичъ, занятый ожиданіемъ его превосходительства, на этотъ разъ и не обратилъ вниманія на Зайчикова. Какъ вотъ, слышимъ: «его превосходительство пріѣхали! его превосходительство пріѣхали!» Онисимъ Ѳедоровичъ со всѣхъ ногъ бросился къ подъѣзду; всѣ чиновники встали: кто началъ фракъ обдергивать, кто галстухъ поправлять; въ одномъ мѣстѣ послышалось шуршанье, въ другомъ — сморканье и чиханье, и затѣмъ настала такая тишина, что слышно было, какъ муха пролетитъ. Смотримъ — идутъ его превосходительство, такая важность! брови сдвинуты, эполеты такъ и трясутся… У — у! увѣряю васъ, чтобъ это время не одно чиновничье сердце забило тревогу подъ тугозастегнутымъ виц-мундиромъ! А Зайчиковъ? что дѣлаетъ нашъ Зайчиковъ? да про него и говорить нечего: стоитъ онъ ни живъ, ни мертвъ; а его превосходительство тутъ-какъ-тутъ, и стали противъ него, и начали его оглядывать со всѣхъ сторонъ. Ну, думаю себѣ, быть бѣдѣ. Взглянулъ я искоса на Зайчикова: мертвецъ, настоящій мертвецъ! Щоки его поднялись, да такъ и дрожатъ, такъ и дрожатъ; глаза его сдѣлались еще меньше, да такъ и готовы, такъ и готовы брызнуть слезами; минута еще — и того-гляди, что онъ зарыдаетъ на всю канцелярію! Но его превосходительство быстро повернули голову, посмотрѣли на Онисима Ѳедоровича, сморщили лицо, потянули воздухъ носомъ и прошли въ другую комнату. Слышимъ, говорятъ тамъ его превосходительство:

— Что же это такое? да кто же это такой?

— Это-съ… чиновникъ Зайчиковъ, отозвался Онисимъ Ѳедоровичъ дрожащимъ голосомъ.

— Зайчиковъ! не помню что-то… И еще чиновникъ, говорите вы? продолжалъ его превосходительство носовымъ басомъ.

— Точно такъ-съ… чиновникъ Зайчиковъ-съ, ваше превосходительство… свистѣла фистула Онисима Ѳедоровича.

— Чиновникъ Зайчиковъ! да откуда же вы набираете ихъ? ну, какже это? Вы знаете, что я люблю порядокъ… чтобъ у меня все было на приличную ногу… вы знаете…

Тутъ Онисимъ Ѳедоровичъ началъ говорить что-то такъ тихо, что ничего нельзя было разобрать. Чрезъ нѣсколько минутъ опять послышался носовой басъ его превосходительства:

— Ну, что жь такое! ну, можно бы, я думаю, какъ-нибудь… вѣдь на бѣдныхъ же собираются суммы! и говорилъ я вамъ! А вѣдь это только безпорядокъ, и больше ничего! Я знать ничего не хочу… мои чиновники не съ улицы должны набираться… чтобъ этого впередъ не было… У меня порядокъ прежде всего… а это ни на что не похоже…

Вслѣдъ за этими словами, опять блеснули предъ нами эполеты его превосходительства. Всевидящее око ихъ обратилось на шкафъ съ дѣлами: о, ужасъ! на одной картонкѣ не оказалось надписи.

— Это что? закричали его превосходительство, указывая на несчастную картонку.

У Онисима Ѳедоровича въ глазахъ зарябило. Не успѣлъ онъ и слова вымолвить, какъ его превосходительство, толкнувъ пальцемъ другую картонку, закричали громче прежняго:

— А это что?

Онисимъ Ѳедоровичъ схватился за голову — и обомлѣлъ отъ ужаса: ему показалось, что изъ-за дальней картонки калачъ выглядывалъ, хотя, на-самомъ-дѣлѣ, на этотъ разъ, никакого калача тамъ не было. Причиною же возгласа его превосходительства было не что иное, какъ странныя буквы, которыми на одной картонкѣ было написано: дѣла. Видно было, что каллиграфъ, желая угодить его превосходительству (такихъ теперь ужь мало: онъ болѣе всего любилъ и поощрялъ въ чиновникахъ каллиграфическое искусство), простеръ свое усердіе ужь слишкомъ-далеко и вмѣсто буквъ нарисовалъ какъ-то мохнатыхъ жучковъ съ рожками. Но Онисиму Ѳедоровичу не могло же придти въ голову, чтобъ его превосходительство остались недовольны мохнатыми буквами: Онисимъ Ѳедоровичъ очень-хорошо зналъ вкусъ его превосходительства и еще нарочно поставилъ на-видъ тѣ картонки, на которыхъ, вмѣсто буквъ, жучки ползали; что же касается до того, что между ними оказалась картонка безъ надписи, то, очевидно, это было дѣло вольтерьянца Татаурова. Поэтому Онисимъ Ѳедоровичъ очень-основательно заключилъ, что причина втораго гнѣвнаго возгласа его превосходительства заключалась въ калачѣ.

— Это… ваше превосходительство, кто-нибудь… негодяй какой-нибудь… я отыщу виновника… проговорилъ онъ, задыхаясь.

Но его превосходительство ничего не слушали, да и слушать не хотѣли: они только перебирали и бросали на полъ картонку за картонкой, приговаривая: «А это что? а это зачѣмъ?» Перебравши и перебросавши всѣ картонки, его превосходительство сложили по-наполеоновски руки, посмотрѣли на Онисима Ѳедоровича (точь-въ-точь такимъ взглядомъ, какимъ оглядывали они Зайчикова, при входѣ въ канцелярію) и обратили свое вниманіе на углы комнатъ, двери, окна и подоконники — ничто не укрылось отъ ихъ проницательнаго ока! Онисиму Ѳедоровичу порядкомъ досталось и за сломанную дверную ручку, и за чернильныя пятна на стѣнахъ, и еще за многое (кромѣ, разумѣется, того, за что ему, по всей справедливости, слѣдовало бы намылить голову). Затѣмъ его превосходительство еще разъ изволили остановить свой взоръ на Зайчиковѣ, какъ прежде, немилостиво сморщили лицо, выдвинули немилостиво нижнюю губу, потянули воздухъ носомъ и, сдѣлавъ полуоборотъ налѣво, также немилостиво направили стопы свои къ парадному выходу. Онисимъ Ѳедоровичъ поплелся за ними блѣдный-блѣдный, такой уничтоженный, такой убитый, что безъ жалости нельзя было смотрѣть на него. Мы ждемъ, что-то будетъ дальше. И ужь вышло тутъ нѣчто такое, что и разсказывать тяжело!

Какъ-только Онисимъ Ѳедоровичъ воротился въ канцелярію, и напустись онъ на Зайчикова… и вѣдь какъ напустился! никогда я его такимъ не видывалъ.

— Господинъ Зайчиковъ! господинъ Зайчиковъ! закричалъ онъ такимъ пронзительнымъ, визгливымъ голосомъ, что даже вчуже страшно стало. — Господинъ Зайчиковъ! повторилъ онъ, подбѣжавъ къ нему и схвативъ его за лацканъ: — такъ-то ты… не говорилъ я развѣ тебѣ… мартышка ты этакая!

Зайчиковъ стоялъ неподвижно и хоть бы глазомъ моргнулъ. Онисимъ Ѳедоровичъ продолжалъ, тряся его:

— Что жь ты молчишь, сморчокъ ты этакой… раковая клешня ты этакая… затычка ты… соръ ты трубочный…

Признаюсь, ничего подобнаго не ожидалъ я отъ Онисима Ѳедоровича! И стыдно и досадно мнѣ стало; а нашлись люди, которымъ это смѣшнымъ показалось, и они хихикать принялись.

— Молчать! закричалъ Онисимъ Ѳедоровичъ на всю канцелярію.

Смѣхъ утихъ; но изъ того угла, гдѣ сидѣлъ Татауровъ, послышался свистъ. «Молчать!» хотѣлъ-было еще закричать Онисимъ Ѳедоровичъ; но, встрѣтивъ сверкающіе глаза Татаурова, стоящаго съ сжатыми кулаками, онъ такъ и остановился съ разинутымъ ртомъ, выразивъ всѣмъ своимъ существомъ крайнюю степень удивленія и ужаса. Минуты черезъ двѣ, онъ, однакожь, опомнился, дернулъ со злости Зайчикова, такъ-что у него, бѣдняги, весь фракъ затрещалъ, сказалъ: «вотъ я тебя…» и, схвативъ шляпу, выбѣжалъ изъ канцеляріи. Прошло нѣсколько минутъ — никто не произнесъ ни слова. Всѣ сидѣли на своихъ мѣстахъ и только переглядывались между собою. И вдругъ, среди этой тишины, раздался такой отчаянный крикъ, что всѣ, кто ни былъ въ канцеляріи, вздрогнули и, по какому-то невольному сочувствію, въ одно мгновеніе вскочили съ своихъ мѣстъ… Нѣтъ! никогда еще не удавалось мнѣ слышать подобнаго крика! Я думаю, что и при самыхъ ужасныхъ пыткахъ инквизиціи не раздавалось крика болѣе-ужаснаго! Что-то почувствовалъ Онисимъ Ѳедоровичъ, заслышавъ его? а ужь я знаю, что онъ слышалъ его; онъ не могъ не услышать его, хотя бы былъ и за тысячу шаговъ отъ канцеляріи!

Глаза всѣхъ обратились на Зайчикова; а Зайчиковъ положилъ на столъ голову, закрылъ руками лицо и рыдалъ, рыдалъ, что было мочи рыдалъ! Обступили мы его, спрашиваемъ: «Что такое съ вами, Зайчиковъ? не больны ли вы, Зайчиковъ?» Не слушаетъ, знай реветъ благимъ-матомъ! Начинаемъ утѣшать его, говоримъ: «Вѣдь это ничего, Зайчиковъ: Онисимъ Ѳедоровичъ такъ только постращалъ» — куда тебѣ: ревомъ-реветъ! «У меня» плачетъ «жена, дѣти малъ-мала меньше: выгонятъ меня — пропала моя головушка!» Ужъ на что Залетаевъ, и тотъ расчувствовался: взялъ его за руку, говоритъ: «Не бойтесь ничего, Зайчиковъ: я самъ буду просить за васъ его превосходительство; увѣряю васъ, что вы останетесь на мѣстѣ, и жалованья вамъ прибавятъ.» Не слушаетъ ничего Зайчиковъ: реветъ все громче-и-громче! Посмотрѣли, посмотрѣли мы на него: жалко, да что дѣлать! Кто-то замѣтилъ: «Ужь половина пятаго, господа: что жь мы сидимъ? оставимъ его одного: пусть онъ выплачется хорошенько. Можетъ-быть, ему и легче станетъ.» И оставили мы его.

— Ужь доѣду же я эту Точеную-Голову, вотъ какъ доѣду, сказалъ Татауровъ, когда мы вышли изъ канцеляріи.

— Да, слѣдовало бы этой лисицѣ навязать камень на хвостъ, проворчалъ Синичкинъ, направляясь къ трактирному заведенію.

II.

На другой день сидимъ мы въ канцеляріи, ждемъ-пождемъ Зайчикова — нѣтъ-какъ-нѣтъ Зайчикова. Нѣсколько разъ принимался я за одну очень-нужную бумагу, врученную мнѣ самимъ Онисимомъ Ѳедоровичемъ — не пишется, да и только! Погляжу я, погляжу на то мѣсто, гдѣ обыкновенно сиживалъ Зайчиковъ — пусто мѣсто Зайчикова! Вотъ кто-то и дверью скрипнулъ, и чьи-то шаги застучали… глядь-поглядь — не видать Зайчикова!' «Что жь бы это значило?» думалъ я. «Зайчиковъ всегда былъ аккуратенъ: чуть-свѣтъ приходилъ и послѣ всѣхъ выходилъ. Ужь не стряслась ли надъ нимъ бѣда какая? Человѣкъ онъ робкій: съ испугу ему и невѣсть что можетъ привидѣться. Чего-добраго, пожалуй, еще руку наложитъ на себя!» Я сообщилъ свое опасеніе другимъ.

— Э! да это вѣрно, какъ дважды-два-четыре! отозвался Кочерыжкинъ. — Вотъ, прошлый годъ, точно такая же исторія была съ Перепелкинымъ… слышали, господа, про Перепелкина? Онъ служилъ въ губернскомъ правленіи и исправлялъ тамъ должность почтовой лошади: каждый божій день вьючили на него столько бумагъ, что и домой-то донести, такъ нужно разъ пять духъ перевести; а онъ, господа, долженъ былъ ихъ переписывать. Трудно, сами знаете, а онъ же былъ немолодой человѣкъ, вотъ какъ и Зайчиковъ нашъ. Вотъ, господа, Перепелкинъ-то, выходя изъ правленія, и повадился, на перепутье, въ Красный-Кабачокъ забѣгать, чтобъ этакъ подкрѣпиться немножко. Цаловальникъ-то кумомъ доводился ему: оно, знаете, и на-руку. Хорошо. Только разъ Перепелкинъ и затеряй какую-то бумажонку: вѣрно, съ хорошимъ человѣкомъ встрѣтился и подгулялъ. А какъ явился на другой день въ правленіе, то сначала столоначальникъ на него напустился, тамъ секретарь окрысился, а совѣтникъ прямо сказалъ ему, что для него и въ Сибири мало мѣста, что онъ, дескать, туда его упрячетъ, куда и воронъ костей не заноситъ! Что жь бы вы думали, господа? Перепелкинъ такъ перепугался, что у него и душа въ пятки ушла. Присѣлъ-было онъ на свое мѣсто, сталъ водить перомъ, а руки-то у него такъ и трясутся, перо стало каракульки выводить… Плохо дѣло! Посидѣлъ онъ, посидѣлъ… думаетъ: спастись нужно! Вотъ онъ осмотрѣлся осторожно, привсталъ тихонько, еще разъ осмотрѣлся, да только его и видѣли! Ждутъ-пождутъ Перепелкина — не приходитъ Перепелкинъ! туда, сюда — и слѣдъ простылъ! На другой день — нѣтъ; на третій — нѣтъ; а тамъ и нашли его на кладбищѣ, на липѣ. И вѣдь какой хитрецъ! подставилъ крестъ къ липѣ, взлѣзъ по немъ, привѣсилъ веревочку, тонкую веревочку (должно-быть, изъ казначейской утащилъ ее: какъ только она сдержала его!) и повѣсился! Правда, нѣкоторые говорили, что онъ давно имѣлъ это намѣреніе, и, лишь-только попалась веревочка ему подъ-руку, онъ и не вытерпѣлъ: взялъ да и повѣсился…

— Да это еще ничего, господа, перебилъ Куропаткинъ. — Веревка неважная вещь: можетъ-быть, онъ всегда носилъ ее съ собою, чтобъ быть готовымъ на всякій случай — вѣдь всякіе случаи бываютъ! — другіе для этого мышьякъ носятъ въ карманѣ… Все это понятно, господа; всему этому причиной трусость, господа; вѣдь у труса все двоится въ глазахъ: изъ одной козявки десять выростаетъ — вотъ отчего и самоубійства бываютъ! Все это ничего; а вотъ, господа, съ Фищовымъ была исторія, такъ ужь это настоящая исторія: самъ чортъ на ней ногу переломитъ! Фищовъ былъ не трусъ-человѣкъ, даже, можно сказать, былъ храбрый человѣкъ… да вѣдь что жь! пришлось къ дѣлу, такъ и онъ поступилъ не лучше Труса Ивановича. А и дѣло-то было пустое, господа; даже, можно сказать, совершенно-плевое дѣло! то-есть я хотѣлъ сказать, самое обыкновенное дѣло. У него, видите ли, какъ-то шинель стащили… хорошую шинель, только къ Рождеству сшилъ, жениться собирался, еще на тестевы денежки сшилъ: это, видите ли, было приданое за невѣстой; еще тесть обязывался три мѣсяца кормить его на свой счетъ. Вотъ, господа, безъ шинели-то Фищову и плохо пришлось: ни въ присутствіе пойдти — присутствіе далеко, а зима стояла суровая; ни къ тестю глаза показать — тесть-то шутить не любитъ: подумаетъ, что самъ промоталъ шинель, мотыгой назоветъ да еще, пожалуй, попотчуетъ гостинцемъ изъ-подъ воротъ! Плохо пришлось Фищову! Сталъ онъ каждый день на рынокъ навѣдываться; высматриваетъ: не попадется ли кто съ шинелью его. Ходитъ, бродитъ Фищовъ по рынку, раздумываетъ свою думу. Какъ-вотъ, однажды, глядь: э-э! да шинель его вся на-лицо! Какой-то старикашка расхаживаетъ да и помахиваетъ ею на всѣ стороны, дескать: «купите, купите, кому угодно». Обрадовался Фищовъ и, недолго думая, хвать за шинель, а самъ: «караулъ! караулъ!» Ну, извѣстно, народъ столпился; откуда не возьмись, и частный съ будочниками подскочилъ… Воръ-то, какъ всегда бываетъ, улизнулъ, а Фищова, какъ водится, въ часть взяли: «Кто такой и откуда?» Ну, видятъ, чиновникъ, отпустили его, а шинель оставили у себя, до рѣшенія дѣла, то-есть до отысканія вора. Ходитъ, ходитъ Фищовъ въ часть, каждый день по нѣскольку разъ навѣдывается — все одинъ отвѣтъ: «Отыщите, говорятъ ему, вора сперва, тогда и шинель получите.» Нечего дѣлать: сталъ Фищовъ опять по рынку шататься. Путь-свѣтъ, онъ ужь и шатается: продрогнетъ, прибѣжитъ домой, ототретъ, руки и ноги, да и опять на рынокъ… шатается! Все думаетъ: «Не укралъ ли, на мое счастье, воръ-то еще у кого-нибудь шинели: принесетъ ее продавать, а я его тутъ и цапъ-царапъ! шалишь, голубчикъ, не вывернешься!» Думаетъ онъ разъ такъ-то, а плюгавый старичишка и есть тутъ и суетъ ему подъ носъ жилетъ, дескать: «Купите, купите, баринъ! настоящій бархатный. Недорого возьму!» А Фищовъ, не будь простъ, за шиворотъ его: «Ахъ, ты такой-этакой! а пойдемъ-ка въ часть!» Разумѣется, при этомъ безъ треуховъ не обошлось дѣло: Фищовъ-то былъ изряднаго росту человѣкъ, ктому же озлобленный — готовъ чорта съѣсть! Приводитъ онъ воришку въ часть. Что жь оказалось, господа? Оказалось, что воришка-то былъ отставной капитанъ и ордена изъ кармана вынимаетъ: «Такъ молъ и такъ: оттого, говоритъ, не надѣваю ихъ, что платья приличнаго не имѣю.» Ну, извѣстно, за амбицію вступился: съ Фищова же сталъ за безчестье требовать. «Шинели вашей, говоритъ, я знать не знаю, а жилетъ мнѣ, говоритъ, благодѣтели подарили.» И пошелъ нашъ Фищовъ, кромѣ части, и по другимъ судебнымъ мѣстамъ шататься, чтобъ съ капитаномъ-то какъ-нибудь раздѣлаться. Да, видно, дѣла его плохо пошли: изъ службы его, за нехожденіе въ должность, выключили, а у капитана покровители нашлись: «Такъ молъ и такъ: вмѣстѣ въ ***** служили; ни въ какихъ такихъ ремеслахъ человѣкъ замѣченъ не былъ!» Вертится Фищовъ, какъ вьюнъ на сковородѣ; видитъ, что бѣда, а выкрутиться изъ ней никакъ не можетъ. А тутъ нужда грызетъ, козявка всякая смѣется надъ тобой… просто, до зарѣзу плохо пришлось Фищову! Пронеслись слухи, что въ шинели-то его письмоводитель частнаго щеголяетъ — это еще больнѣе! Вотъ, разъ, Фищовъ-то и приходитъ въ часть, да такой страшный, что и лица на немъ не видно, только глаза, какъ уголья, горятъ. «Отдайте, говоритъ, шинель мою: не выйду, говоритъ, пока не получу шинели» — такъ-таки и говоритъ, да такимъ, знаете, рѣшительнымъ тономъ, должно быть чувствовалъ свое право, и для храбрости еще выпилъ. Говоритъ онъ это, а самъ знай похаживаетъ да разглаживаетъ усы — въ отставкѣ-то онъ и усы себѣ отпустилъ: «дескать, знай нашихъ! теперь я не подначальный человѣкъ, не пѣшка какая-нибудь!» Разглаживаетъ онъ, этакъ, усы-то, а самъ такъ страшно на всѣхъ посматриваетъ. Да полицейскіе, знаете, не такой народъ, чтобъ испугались чего. Вотъ они и говорятъ ему: «Чего вы, говорятъ, расходились тутъ съ своими усами? али напугать насъ хотите? Нѣтъ, мы, говорятъ, и не этакихъ видали!» А Фищовъ все свое: «Отдайте, говоритъ, шинель мою: не выйду, говоритъ, безъ шинели!» — «Ну, говорятъ, ему, оставайтесь: у насъ, говорятъ, въ арестантской много мѣста.» Такъ-таки и рѣжутъ ему въ глаза. Злость Фищова беретъ, да дѣлать нечего: будочники наготовѣ стоятъ; стоитъ частному или квартальному глазомъ моргнуть — по клочкамъ разорвутъ! Смирился Фищовъ; а злость-то все больше въ сердцѣ накипала… Что жь онъ сдѣлалъ, господа? Вѣдь какъ чувашъ, господа, поступилъ! Не вышелъ-таки онъ изъ части, сдержалъ свое слово: дождался ночи, выбралъ удобную минуту, да какъ чувашъ, господа, взялъ да и повѣсился на воротахъ части! Подъ утро, дежурный будочникъ, протирая глаза, долго дивился на такое чудо и послѣ разсказывалъ, что ночью, сидя на лавочкѣ подлѣ воротъ, онъ ясно слышалъ, какъ кто-то проговорилъ: «Вотъ вамъ, разбойники! если за шинель ничего нельзя вамъ сдѣлать, такъ, можетъ-быть, за христіанскую душу, которую вы загубили, отвѣтите». Только будочникъ не зналъ навѣрное, около котораго часу онъ слышалъ эти слова: прежде полуночи, или послѣ полуночи; но былъ увѣренъ, что проговорившій ихъ былъ никто другой, какъ висѣвшій на воротахъ человѣкъ, безъ шинели, съ глазами навыкатѣ, и какъ-будто дразнилъ языкомъ кого-то и говорилъ кому слѣдуетъ: «Вотъ вамъ: глядите, какимъ хорошимъ ремесломъ здѣсь занимаются!» Такъ вотъ, господа, какіе странные случаи бываютъ на свѣтѣ! заключилъ Куропаткинъ. Да замѣтьте еще вотъ что, господа: дѣло-то это весной происходило, вотъ что странно! цѣлую зиму ходилъ человѣкъ безъ шинели и не вѣшался; а тутъ, когда совсѣмъ можно было обойдтись безъ шинели, онъ взялъ да и повѣсился.