Глупый Федька (Немирович-Данченко) — ДО

В. Немировичъ-Данченко.

МОСКВА.

Типографія И. Я. Полякова. Покровка, Лялинъ пер., д. № 13.

1899.

I.Мальчикъ на улицѣ — ловите мальчика!

Дверь изъ подвала быстро отворилась. Въ черную, стоявшую на улицѣ, ночь выкинуло бѣлое облако пара. Въ этомъ облакѣ выскочилъ какой-то мальчишка, споткнулся о мокрыя ступени, разбилъ лицо объ ихъ холодный камень, поднялся и стремглавъ скользнулъ въ мракъ, такъ что брошенное за нимъ полѣно только прокатилось по тротуару… Тьма точно проглотила мальчика; еще не прошло и секунды, а его уже не было нигдѣ. Изъ подвала выбѣжалъ взъерошенный оборванецъ, сунулся направо, метнулся налѣво, со слѣпу наскочилъ на тумбу и крикнулъ во все горло: «Ѳедька!.. Ишь чортъ проклятый!.. Ѳедька!» Но улица была тиха, такъ тиха, что откуда-то издали доносились скрипъ полозьевъ и хрустѣніе снѣга подъ ними, такое жалобное, точно ему больно выдерживать тяжесть саней, точно и самимъ полозьямъ мучительно стираться на неровномъ, усталомъ бѣгу заскорузлой, тяжело дышавшей лошаденки.

— Мальчикъ на улицѣ — ловите мальчика!..

И заоравшій это оборванецъ, въ свою очередь, былъ проглоченъ тьмою, въ которую онъ ринулся вслѣдъ за бѣглецомъ.

На зовъ выскочили изъ подвала еще двое, такіе же бродяги. Одинъ запасся даже полѣномъ, что, оазумѣется, будь мальчикъ близко, не могло бы шутить ему довѣрія къ ихъ добрымъ намѣреніямъ.

— Глюпи Ѳедька, комъ гиръ!..

— Ишь проклеты шортъ! — нацѣливался другой полѣномъ въ темноту.

Единственное освѣщенное на противоположной сторонѣ улицы окно за красною занавѣскою точно налилось кровью, принявъ на свой счетъ эту угрозу.

— Мальчикъ на улицѣ — ловите мальчика! — доносилось издали!

Но кругомъ только безсильно мигали масляные фонари, которымъ до того хотѣлось спать, что они, едва открывая утомленные желтые глаза, недовольно взглядывали на оборванца съ полѣномъ и опять смыкали отяжелѣвшія вѣки.

— Нишво… этто нишво! На улицъ очень калядно… Глюпи Ѳедька скоро будитъ прикадить домой нужно его даволна карошо наказайтъ. Пайдемъ пить нашъ биръ!

И двое джентльменовъ, одушевленныхъ столь благими цѣлями по отношенію къ Ѳедькѣ, выбросили еще во мракъ молчаливой улицы бѣлое облако пара и скрылись за болѣзненно проскрипѣвшею дверью подвала. Вслѣдъ за ними туда же проскользнулъ и оборванецъ, приглашавшій до сихъ поръ мирные фонари ловить мальчика на улицѣ.

— Ну, вернешься, бестія… я тебѣ колѣни переломаю, чтобы не бѣгалъ! — погрозилъ онъ окну, еще злобнѣе налившемуся кровью.

Опять заплакала дверь, жалуясь и этому безлюдью, и этому мраку. Улица точно этого только и ждала. Сонно мигнули фонари и совсѣмъ заснули. Только сквозь неплотно еще сомкнувшіяся вѣки они смотрѣли на ночную темноту, которая, въ свою очередь, заслонивъ всю улицу, съ любопытствомъ всматривалась въ ихъ закоптѣлыя стекла.

Еслибы мальчику и хотѣлось вернуться, то кроткія обѣтованія преслѣдовавшихъ его враговъ несомнѣнно заставили бы глупаго Ѳедьку призадуматься, прежде чѣмъ освободить изъ подвала еще одно бѣлое облако и заставить проскрипѣть и заплакать на всю улицу ржавыя петли двери, дряхлой до того, что ей и зимою, и лѣтомъ было одинаково холодно. Именно холодно. Потому что только это слово протяжно, назойливо скрипѣли петли. Мальчикъ, въ долгія ночи, чутко прислушивался къ нимъ и отлично сталъ понимать ихъ старческую жалобу.

Но мальчикъ и безъ этого не думалъ возвращаться.

Онъ забѣжалъ въ открытую калитку какого-то совсѣмъ слѣпого дома, слѣпого потому, что всѣ его окна потухли и онъ теперь ничего не видѣлъ передъ собою. Мальчикъ прижался тамъ къ забору, точно хотѣлъ врости въ него, замеръ и даже глаза закрылъ, боясь, что они его выдадутъ. Мальчикъ слышалъ, какъ мимо пробѣжалъ его преслѣдователь. Онъ даже боль въ колѣняхъ почувствовалъ, точно полѣно было уже вотъ тутъ, у самыхъ его ногъ. Взъерошенные волоса шевельнулись на головѣ. Мальчикъ сталъ даже гладить калитку, чтобы и она не вздумала заскрипѣть: хо-лод-но, хо-лод-но, холод-но! и не выдала его. Безсознательно погладилъ — это вѣдь помогаетъ. На что злющая собачонка Волчокъ, всякому норовитъ впустить въ икры свои острые зубы, а когда глупый Ѳедька ее гладилъ — и она утихала, свертываясь около него калачикомъ. Развѣ только поварчивала, чтобы не потерять своей важности и не подвергнуться упреку въ излишней чувствительности.

— Мальчикъ на улицѣ — ловите мальчика!..

Онъ слышалъ этотъ крикъ, и несмотря на то, что едва еще переросъ Волчка, уже хорошо понималъ всю незаконность, все безобразіе этого появленія мальчика на улицѣ. Что дѣлать мальчику на улицѣ?.. Онъ долженъ сидѣть въ грязномъ углу подвала, служить старшимъ, молчать, когда его бьютъ полѣномъ, не кричать подъ розгами, голодать, когда ѣдятъ другіе, смотрѣть въ глаза нѣмцу Фридриху — и по первому его знаку лаять какъ собака, мяукать какъ кошка, перекидываться на рукахъ, проскакивать сквозь обручъ, подымать простуженными зубами табуретки и вертѣться колесомъ по комнатѣ. Вотъ что долженъ былъ дѣлать мальчикъ. На улицѣ ему не мѣсто, и нѣмецъ Фридрихъ съ полѣномъ совершенно правъ… Но глупый Ѳедька до того закоснѣлъ въ испорченности, что, вполнѣ сознавая незаконность своего появленія на улицѣ, тѣмъ не менѣе рѣшился остаться нераскаяннымъ грѣшникомъ. Безнравственный мальчикъ даже и завтра не желалъ вернуться въ подвалъ къ своимъ обязанностямъ: молчанію, голоду, проскакиванію сквозь обручъ, взвѣшиванію табуретки зубами и прохожденію колесомъ въ комнатѣ вокругъ Фридриха съ арапникомъ, столь же правильному, сколь правильно обращается земля вокругъ солнца.

— Мальчикъ на улицѣ — ловите мальчика!..

Онъ слышалъ этотъ крикъ, и когда шаги затихли, онъ, переступивъ черезъ добрую (она не скрипѣла: «холодно») калитку на улицу, припалъ къ землѣ, присѣлъ на корточки, словно волкъ, отбивающійся отъ травли, и сталъ слушать, нервно, чутко слушать, до боли въ ушахъ. Эта тьма казалась ему наполненною чьими-то осторожными, крадущимися, подстерегающими, сдерживаемыми дыханіями… именно дыханіями. Дышали за углами, дышали въ воротахъ, дышали подъ воротами, дышали вверху. Вотъ вѣдь, только-что онъ выскользнулъ изъ-за забора, а тамъ уже тоже дышутъ, и какъ лукаво!.. Только шевельнись!.. Господи! да и надъ самымъ ухомъ кто-то дышетъ… холодомъ въ лицо ему вѣетъ… Даже фонарей боялся глупый Ѳедька!.. Таковы мученія преступной совѣсти (помилуйте, мальчикъ — и на улицѣ!), что его пугало теперь ихъ сонное миганіе! Положимъ, они спятъ; вотъ этотъ даже весь закутался паромъ — ничего не разсмотришь. Положимъ, они теперь еще не видятъ, а какъ вдругъ онъ только шевельнется — они и откроютъ свои тусклые желтые глаза и изо всѣхъ воротъ выскочатъ эти невидимо-дышущіе, и за нимъ въ догонку… Вѣдь ихъ много… ишь сколько!.. Да и не одни они… Вонъ сапогъ на желѣзномъ прутѣ; крендель, когда-то золотой, а теперь точно побывавшій въ гостяхъ у трубочиста — ясное для моралиста изображеніе запятнанной грѣхами совѣсти; вывѣска, сорвавшаяся со стѣны и однимъ концомъ висящая внизъ; ставня, которую забыли запереть, все это — и сапогъ, и подружившійся съ трубочистомъ крендель, и вывѣска, и ставня, вмѣстѣ съ тысячами невидимыхъ дыханій, вмѣстѣ съ фонарями, которые, пожалуй, только притворялись спящими — все это, озленное отъ холода, натерпѣвшееся отъ скуки, протянется къ нему и заскрипитъ, заплачетъ, заоретъ, зашепчетъ:

— Мальчикъ на улицѣ — ловите мальчика! Мальчикъ на улицѣ — ловите мальчика!..

А изъ того краснаго, налившагося кровью окна протянется вдругъ рука, длинная красная рука…

И глупый Ѳедька уже видѣлъ, какъ она неслышно, но быстро скользитъ за нимъ по улицѣ… Чѣмъ далѣе онъ убѣгаетъ — тѣмъ и она длиннѣе, тѣмъ больше становятся ея цѣпкіе пальцы… Отъ нея не уйдешь…

А тутъ какъ нарочно фонарь близко…

«Не мигай такъ, пожалуйста, не мигай, закрой глаза свои!.. Зачѣмъ тебѣ смотрѣть на бѣднаго мальчика?.. Вѣдь онъ ничего не сдѣлалъ тебѣ!..»

Свѣтлый кругъ на снѣгу и на тротуарѣ подъ фонаремъ особенно пугалъ глупаго Ѳедьку… Только выбѣжитъ — и этотъ кругъ двинется, нагонитъ и, куда ни кинешься, все будешь въ немъ, какъ на блюдѣ, на виду, такъ что всякій можетъ замѣтить, схватить и вернуть опять назадъ за эту плачущую всѣми своими петлями дверь, чтобы опять сидѣть въ грязномъ углу, молчать, когда тебѣ ломаютъ колѣни, не плакать подъ розгами, голодать, когда ѣдятъ другіе, и, по первому знаку нѣмца Фридриха, перекидываться на рукахъ, проскакивать въ обручъ, вертѣться колесомъ и подымать больными зубами, простуженными, больными зубами, табуретку…

Чу? Что это?.. Сапогъ заскрипѣлъ на своемъ желѣзномъ прутѣ… Неужели и ему надоѣло висѣть? Неужели и крендель закачался потому, что ему захотѣлось еще разъ отправиться къ трубочисту въ гости?.. Или это они жалуются на него, глупаго Ѳедьку, и качаются укоризненно?.. Нѣтъ, не должно быть!.. Вѣдь они каждый день слушали, какъ онъ рыдаетъ подъ колотушками Фридриха; развѣ они не видѣли, какъ его не разъ тащили домой за волосы по этой самой улицѣ, надѣляя побоями, точно не могли дождаться, когда за ними проскрипятъ дряхлыя петли дверей?..

Нѣтъ, не должно быть!.. Это вѣтромъ потянуло…

Фонари все такъ же мигали — дремотно, сонно…

Дыханія за угломъ замирали, точно они улетали отсюда по домамъ; пятно свѣта вокругъ фонаря все было на томъ же мѣстѣ и только дрожало, а когда вѣтеръ пробѣгалъ по улицѣ — вздрагивало еще сильнѣе: вѣрно и ему было здѣсь холодно, какъ холодно было огоньку, трепетавшему въ фонарѣ…

Мальчикъ осмѣлился.

Всталъ, какъ битая собака, оглянулся, чуть переставилъ ногу… робкій шагъ… другой…

«А. что, если тутъ вотъ… за угломъ?..»

И вдругъ, зажмуривъ глаза, онъ кинулся впередъ, все впередъ, самъ не зная куда… Фонари удивленно открывали ему на-встрѣчу свои глаза; свѣтлыя пятна ихъ, также вздрагивая, какъ искры на водѣ, бѣжали за нимъ; вѣтеръ хотѣлъ его догнать, да пожалѣлъ глупаго Ѳедьку, свернулъ въ переулокъ направо и поднялъ тамъ бѣлую струйку снѣга; сапогъ неистово скрипѣлъ вслѣдъ ему: «мальчикъ на улицѣ, ловите мальчика!..» Въ темнотѣ улицы, на поворотѣ, двинулся ему наперерѣзъ громадный черный паукъ, съ двумя ярко горящими глазами на выкатѣ и цѣпкими ногами впереди, разбрасывавшими по сторонамъ комья окрѣпшаго снѣга; тяжело грохоча, тянулось за нимъ черное туловище. И только когда карета исчезла вдали, когда безлюдная улица смѣнилась другой, съ ярко сіявшими окнами, ярко свѣтившимися лавками, людьми на панеляхъ, извозчиками на мостовой, мальчикъ, у котораго сердце уже съ болью билось въ груди, остановился и оглядѣлся. Уши у него, какъ у зайца, были отведены назадъ, съ натугой отведены… Ноги подкашивались, взъерошенные волоса обмокли, но грязному лицу струился потъ, въ горлѣ что-то хрипѣло…

Глупый Ѳедька сталъ посреди улицы…

Онъ сообразилъ, что если побѣжитъ, то примутъ за вора — и опять назадъ подъ полѣно… Разъ уже случилось такъ: какой-то добрый человѣкъ пожалѣлъ, «какъ бы не пропалъ! чего болтается!» — схватилъ за шиворотъ и отдалъ «бѣднаго ребенка» городовому… И до сихъ поръ не зажили рубцы на спинѣ…

Мальчикъ перешелъ на тротуаръ и сталъ вглядываться въ лица проходящихъ… Скоро онъ успокоился — никто на него не обращалъ вниманія; всѣ ему были чужіе и онъ всѣмъ былъ здѣсь чужой… Взгляды какъ-то скользятъ по его несчастной, дрожащей, взъерошенной фигуркѣ. Онъ можетъ прислониться къ стѣнѣ и умереть — никому до него не будетъ дѣла. Можетъ разбить себѣ голову о тумбу — многіе пройдутъ мимо, потому что имъ некогда. Развѣ вотъ, если тряхнетъ кулаченкомъ въ это лавочное стекло, чтобы схватить булку, зарумянившуюся подъ свѣтомъ газоваго рожка, ну тогда оскорбленное правосудіе и поруганныя права собственности заставятъ обратить на него вниманіе всѣхъ этихъ дѣловыхъ, важныхъ людей… Будь спокоенъ, Ѳедька! до тѣхъ поръ, пока ты этого но сдѣлаешь, тебѣ и умереть ничто не помѣшаетъ на улицѣ… Только не бей стеколъ и не проси «Христа ради!» Нищенство у насъ считается зломъ, его преслѣдуютъ. Найдется сейчасъ же членъ какого-нибудь филантропическаго братства, и тебя сведутъ въ комитетъ о нищихъ, или опять назадъ въ подвалъ поднимать тяжести простуженными зубами… Будь спокоенъ, Ѳедька! пока ты умираешь молча — никто тебя не тронетъ и никто тебѣ не помѣшаетъ… Умирай, Ѳедька, умирай спокойно!..

Вотъ лѣстница церкви… Ѳколо — желѣзная рѣшетка сада… Садись, отдохни, Ѳедька!.. Отдышись, а то вѣдь кровь горломъ хлынетъ!.. Ишь, точно ржавыя петли старой двери скрипятъ въ груди: холодно, холодно!.. Отдохни, Ѳедька! Довольно снѣгу хрустѣть подъ твоими ногами, дай и ему покой!..

Звѣзды съ неба смотрятъ на него… онъ не чужой имъ… смотрятъ, смигивая слезы… Изъ-за желтой рѣшетки тянется къ глупому Ѳедькѣ голая вѣтвь березы, точно хочетъ погладить эту бѣдную, взъерошенную, взмокшую головенку… Не дотянулась — не смогла. За то вѣтеръ, пролетавшій мимо, помогъ, ласково сбросилъ съ нея на мальчика нѣсколько бѣлыхъ, нѣжныхъ, какъ поцѣлуй матери, снѣжинокъ…

Ржавыя петли тише и тише скрипятъ у него въ груди… Пора!..

И порою снова раздаются въ его ушахъ страшныя слова: «Мальчикъ на улицѣ — ловите мальчика!»

II.Мальчикъ, никакъ не желающій издохнуть.

Ѳедькѣ вѣрно и на роду написалось быть глупымъ.

Онъ не могъ отвѣтить на самые простые вопросы: кто ты, откуда ты, сколько тебѣ лѣтъ? Или, лучше сказать, онъ отвѣчалъ такъ, что спрашивающіе или сердобольно качали головами, приговаривая: «глупый ты, глупый!» или прямо обрѣзывали: «вотъ дуракъ-то!» Иныхъ результатовъ Ѳедька и ожидать не могъ, разсчитывая на всевозможную снисходительность любознательныхъ людей.

Судите сами.

— Кто ты!

— Ѳедька! — мнется мальчикъ, отводя глаза въ сторону.

— А какъ прозываютъ тебя?..

— Глупымъ… Меня, точно, такъ… глупымъ зовутъ. — И его взглядъ, скользнувъ по лицу спрашивающаго, устремляется внизъ.

— Вона! Да кто тебѣ имя далъ?

— Нѣмецъ Фридрихъ.

Концы ободранныхъ сапогъ очевидно глубоко интересуютъ несчастнаго мальчика, гораздо больше, чѣмъ задаваемые ему вопросы.

— А попъ тебя крестилъ?

— Палкой разъ… Попъ-отъ… На улицѣ… — вспоминаетъ мальчикъ, имѣющій понятіе о крещеніи по весьма популярной въ его подвалѣ фразѣ: «вотъ я тебя окрещу!»

— Да откуда ты?

— Съ Васильевскаго…

— Что?

— Съ Острова…

— Родомъ-то, родомъ?

— Съ дома Максимова…

— Да у тебя мать была?

— Не знаю… Должно-нѣтъ…

— Отца помнишь?..

— Отца не было… Я безъ отца…

— Вотъ тебѣ на!.. пожалуй и безъ матери?..

— Точно… мамкино было… я отъ двухъ тетокъ пошелъ, — утверждаетъ Ѳедька съ столь безмятежнымъ спокойствіемъ совѣсти, что никакихъ сомнѣній въ его происхожденіи отъ двухъ тетокъ и быть не можетъ.

— Экой ты глупый! — соболѣзнуетъ спрашивающій.

— Я глупый… Ѳедька глупый…

— Сколько же лѣтъ-то тебѣ?

— Лѣтъ… Лѣтъ много…

— Много?! Ну!.. А сколько именно?

— Не знаю… А только больше чѣмъ Волчку, — поясняетъ Ѳедька.

— Ну!

— А Волчка нѣмецъ Фридрихъ большой собакой называетъ… Мнѣ лѣтъ должно много ужъ…

— Ахъ ты дуракъ, дуракъ! На тебѣ и креста, пожалуй, нѣтъ?

— На мнѣ креста нѣтъ! — уже совсѣмъ рѣшительно отвѣчаетъ Ѳедька, которому баба, стряпающая на Фридриха и другихъ акробатовъ, постоянно ставитъ на видъ: «креста на тебѣ нѣтъ, дьяволенокъ ты паршивый!..»

— Ахъ ты дуракъ, дуракъ. — И спрашивающему, разумѣется, остается одно — какъ можно поскорѣе отойти въ сторону отъ этого развращеннаго въ столь раннемъ возрастѣ мальчика.

Глупый Ѳедька дѣйствительно не зналъ отца, не зналъ и матери.

Гдѣ-то въ деревнѣ, должно быть далеко, потому что Ѳедька словно сквозь сонъ помнитъ много деревень, черезъ которыя онъ прошелъ изъ той, прежде чѣмъ попалъ на Васильевскій, въ домъ Максимова, — гдѣ жила баба; называлъ Ѳедька ее теткой, а другіе ее дразнили солдаткой… Тетка и онъ съ утра ходили подъ окна просить милостыню; ихъ гнали, иногда били, тѣмъ не менѣе одѣляли хлѣбомъ. Хорошо было только тогда, когда въ деревню ставили солдатъ, да и то хорошо было теткѣ, потому что она ходила пьяная, пѣла пѣсни во все горло и похвалялась всей деревнѣ показать, сколь въ ней много строгости есть; но деревнѣ она, кромѣ своей безобразной хари, ничего не показывала, а вся строгость доставалась на долю Ѳедьки. Въ эти рѣдкіе періоды торжества «Кузькиной матери», какъ называли въ деревнѣ тетку-солдатку, Ѳедька ходилъ съ проломанной головой, съ исполосованной спиной… Иногда Кузькина мать приказывала ему пить водку, и когда трехлѣтій Ѳедька захлебывался и кашлялъ, тетка вырывала у него изъ головы клокъ волосъ и, пихая ему въ ротъ, орала во все свое пьяное горло:

— На, подлецъ, закуси!.. Проглоти, солдатское отродье!.. Подавись, каторжный, подохни!

Каторжный давился, но умирать не умиралъ, почему его за несогласіе выгоняли на улицу. Такимъ образомъ, уже тогда улица для Ѳедьки была вторымъ отечествомъ. Осуществлявшая идеалы спартанскаго воспитанія, Кузькина мать такъ и не дождалась, когда Ѳедька подохнетъ, потому что подохла сама: «съ морозу или съ вина — въ томъ мы неизвѣстны», докладывалъ объ этомъ «несчастномъ случаѣ» волостной старшина становому. Когда Кузькину мать потрошили, Ѳедька очень плакалъ, хотя вовсе не могъ сказать, что ему тетку жалко. Міръ ему нашелъ другую тетку, и эта послѣдняя согласилась вступить съ Ѳедькой въ тѣснѣйшія узы священнаго родства за три рубля денегъ, полуштофъ водки и красный платокъ. Разница въ родственномъ обращеніи оказалась невеликою. Кузькина мать била на-отмашь и лаялась; а эта молча тыкала кулакомъ прямо, точно хотѣла насквозь пробить Ѳедьку, и чѣмъ болѣе убѣждалась въ непроницаемости этого маленькаго, худенькаго, совсѣмъ синяго тѣльца, тѣмъ болѣе злилась. И злоба ея была совершенно справедлива, ибо отъ полуштофа не осталось и воспоминанія, три рубля денегъ были израсходованы на угощеніе завернувшаго въ деревню проѣздомъ кузнеца-знахаря, а красный платокъ былъ унесенъ и съѣденъ сосѣдскою свиньею, о чемъ единогласно свидѣтельствовали показанія древней старухи, видѣвшей самолично происшествіе, но, по дряхлости, не могшей ему воспрепятствовать, и старостихой Дарьей, разсказывавшей это событіе по слухамъ, но такъ, какъ бы она сама его видѣла…

Такимъ образомъ, Ѳедька, явившійся въ міръ безъ отца и безъ матери, пошелъ отъ двухъ тетокъ.

Новая тетка, изголодавшаяся дома, отправилась на заработки въ Питеръ. Совалась съ мальчикомъ — никуда не принимали.

— И зачѣмъ ты только, паршивый, уродился! — убивалась она.

Паршивый на это «зачѣмъ», какъ ни ломалъ голову, отвѣтить не могъ.

— Кабы у тебя совѣсть была, давно бы сдохъ, проклятый!

Ѳедька совѣстью, обладалъ несомнѣнно, но почему не «сдыхалъ» — самъ понять не могъ, хотя противъ этого онъ не имѣлъ ничего.

Ему даже нравилась эта мысль: положатъ въ гробъ, вымывъ и одѣвъ во все чистое, а тамъ бережно опустятъ въ могилку, засыплютъ землею — и тепло, хорошо и безмятежно будетъ ему, бѣдному, спать въ тѣсномъ сосновомъ домикѣ. Никто не назоветъ его тамъ проклятымъ; жалкое тѣльце его отдохнетъ отъ колотушекъ и щипковъ; маленькимъ, слабенькимъ ножкамъ, что такъ до боли устаютъ въ напрасныхъ стараніяхъ поспѣть за теткою, тамъ уже не будетъ иного дѣла, какъ лежать, неподвижно вытянувшись, упираясь въ переднюю доску гробика… И глаза, больные, бѣдные глаза, вѣчно красные отъ золотухи, вѣчно заплаканные, закроются совсѣмъ, чтобы уже никогда не открываться, никогда не видѣть этого суроваго, страшнаго міра…

— Чорту бы ты себя продалъ! — крикнула разъ на него тетка, и Ѳедькѣ до того по душѣ пришлась эта мысль, что онъ не разъ повторялъ своими дѣтскими, но уже блѣдными, совсѣмъ безкровными губами:

— Чортъ, чортъ, приди и возьми меня! купи меня, чортъ, у тетки!..

Но чортъ былъ, разумѣется, гораздо умнѣе, чѣмъ предполагалъ бѣдный мальчикъ. И напрасно Ѳедька, обливаясь слезами, призывалъ чорта — онъ не являлся, будучи, вѣроятно, занятъ въ это время охотою за болѣе интересными экземплярами рода человѣческаго.

И такъ какъ чортъ не являлся, а смерть не приходила, бѣдныя ножки глупаго Ѳедьки безъ отдыха бѣгали за теткою по всему городу, по всему этому Вавилону, въ шумѣ и гамѣ котораго она слонялась, тщетно стараясь найти себѣ хозяина или хозяйку. Проклятое дѣтище всему было помѣхою.

Наконецъ… хорошо помнитъ этотъ день глупый Ѳедька.

Моросило сверху, было мокро снизу. Небо плакало, земля точила слезы; даже съ холодныхъ камней домовъ, съ равнодушныхъ, все — и горе, и счастье — одинаково показывающихъ, стеколъ оконъ безпрестанно скатывались тѣ же холодныя слезы. Тетка привела Ѳедьку въ какой-то переулокъ.

— Погоди меня здѣсь, слышишь!

Странное дѣло, Ѳедькѣ что-то новое почудилось въ голосѣ тетки… Точно ласковое… Дрогнуло маленькое сердечишко; заплакать хотѣлось, да удержался. Вчерашніе синяки не зажили еще… Чего добраго…

— Погоди же, голубчикъ, не ходи за мной.

— Не-пой-ду… — принимался уже за слезы Ѳедька, не осиливъ съ собой.

Много ли надо было этому захирѣлому цвѣтку, чтобы довѣрчиво раскрыть свои лепестки! Слабый проблескъ, едва замѣтный лучъ нѣжности уже согрѣвали его.

— Я тутъ въ одинъ домъ… наниматься… наниматься… Наймусь — калачъ куплю… Вотъ тутъ… недалечко… — говорила она, уходя и оглядываясь на ребенка: — ты сядь… въ уголочекъ сядь… вотъ у тумбочки… ну и сиди… Сиди, Ѳедька!.. — крикнула она, поворачивая за уголъ.

Уголъ былъ пустынный, переулокъ безлюдный.

Ходили мимо, да рѣдко. Часъ просидѣлъ Ѳедька и другой прошелъ. День доплакался до того, что потемнѣлъ совсѣмъ. Стѣны домовъ съ отчаянія окутались туманомъ; улица затянулась въ траурный флеръ. Холодно стало, очень холодно… Голоденъ былъ Ѳедька, съ утра не ѣлъ… сталъ плакать… Бѣжала мимо мокрая, вся обшмыганная, облѣзлая собака, остановилась, ткнулась мордою въ Ѳедьку и хвостомъ завиляла… Рѣшила, что она нужна здѣсь. Ѳедькинаго горя она понять не поняла, потому что и самъ онъ его не понималъ, а легла рядомъ и голову положила Ѳедькѣ на колѣни. Шелъ мимо пьяный, увидѣлъ собаку, мальчика не замѣтилъ… Запустилъ камень въ собаку — попалъ Ѳедькѣ въ голову. Собака поджала хвостъ и — по стѣнкѣ, по стѣнкѣ — убѣжала. Ѳедька расплакался пуще.

— Хочешь во-одки! — сталъ было утѣшать его пьяный.

Ѳедька, вспомнивъ первую тетку и ея угощенія, вскинулся и побѣжалъ отъ него.

— Ну, и дуракъ! И безъ водки сдохнешь!

Убѣжалъ — и потерялъ переулокъ… Такъ Ѳедька и остался въ увѣренности, что тетка его не покинула, а онъ самъ отбился отъ нея. Шелъ мимо какой-то оборванецъ. Видитъ, прикорнулъ мальчонка годковъ четырехъ и реветъ.

— Ты что?

— Тетку потерялъ… Наниматься тетка пошла…

— А какъ звать тебя?

— Ѳедькой.

— Ишь, зубы у тебя какіе… Откуда ты?

— Не знаю.

— И, дохлый какой, куда тебѣ знать! Пойдемъ-ка къ намъ, мы тебя по акробатской части пустимъ.

И Ѳедька такимъ образомъ попалъ къ нѣмцу Фридриху на выучку.

III.Христосъ въ вертепѣ.

Улица скоро стала убѣжищемъ для Ѳедьки.

Сюда онъ спасался отъ побоевъ; здѣсь онъ забывался и отдыхалъ отъ тяжелой науки, выпавшей на его долю.

Нѣмецъ Фридрихъ оказался злѣе тетокъ. Первая неистовствовала, ругалась, изводилась на крикъ; обѣ сами себя хватали за космы и потомъ уже наскакивали на мальчика. Фридрихъ только билъ. Читалъ газету, пилъ биръ и для возбужденія аппетита хладнокровно дубасилъ Ѳедьку, такъ же хладнокровно, какъ совершалъ бы всякій другой моціонъ. Онъ никогда не разговаривалъ съ мальчикомъ — зачѣмъ? Развѣ онъ бесѣдовалъ съ Валеткой, съ Волчкомъ? А вѣдь Ѳедьку, какъ и Волчка, притащили въ этотъ подвалъ… Онъ только изрѣдка пояснялъ:

— Кароши акробатъ долженъ большой гибкость своему тѣлу имѣйть!

И для достиженія именно этой гибкости Ѳедьку хотѣли вывернуть наизнанку. Живого мѣста на немъ не было. Ребенокъ до того притерпѣлся, что уже не плакалъ, а какъ-то жалобно стоналъ подъ побоями, оборачивая къ Фридриху молящее лицо съ трепещущими губами, не рѣшавшимися выпустить крика, который разрывалъ грудь, ища исхода… Фридрихъ не любилъ крика. Крикъ ему мѣшалъ спокойно читать свою газету и пить свой биръ. Каждый часъ и каждую минуту обитатели подвала внушали глупому Ѳедькѣ, какое высокое счастіе перекидываться на рукахъ, проскакивать въ обручъ, изогнуться, чтобы голова попала между ногами и притомъ такъ, какъ будто это ея настоящее положеніе; откидываясь назадъ, поднять ртомъ съ полу мѣдную копѣйку и протащить по всей комнатѣ табуретку зубами… Фридрихъ обучалъ не только одного Ѳедьку… Разъ, другой акробатъ — русскій, Алексѣй по имени, притащилъ болонку… Бѣдный песикъ, получившій, вѣроятно, основательное воспитаніе подъ руководствомъ достаточно престарѣлыхъ дѣвъ, только и умѣлъ, что пить сливки съ блюдечка, грызть сахаръ, становиться на заднія лапы, а передними поцарапывать колѣни тому, отъ кого онъ ожидалъ великихъ и богатыхъ милостей. Столь изящныя манеры, разумѣется, не могли быть оцѣнены въ подвалѣ.

— Я буду дѣляйтъ изъ этого зобака настоящій акробатъ! — рѣшилъ Фридрихъ и на первыхъ же порахъ отодралъ благовоспитанную болонку, для внушенія ей спасительнаго страха.

Напрасно, по совершеніи экзекуціи, болонка, думая задобрить суроваго педагога, стала передъ нимъ на заднія лапы, причемъ изъ глазъ песика катились слезы. Фридрихъ швырнулъ ее ногой прямо въ уголъ, къ Ѳедькѣ.

Изъ болонки стали дѣлать настоящаго акробата; но она рѣшилась скорѣе умереть, чѣмъ опуститься до этого позорнаго ремесла. Таковы благія послѣдствія аристократическаго воспитанія. Ѳедька, подобранный на улицѣ, таскалъ зубами табуреты, прыгалъ сквозь обручъ и преисправно поднималъ пятаки зубами; болонка, какъ старая гвардія Наполеона, умирала, но не сдавалась. Бѣдная аристократка, въ рѣдкія минуты досуга, забивалась въ уголъ и дрожала тамъ, повизгивая о прелестяхъ своего прошлаго. Жалобы ея понималъ только Ѳедька и, какъ истый Хамъ, жертвовалъ собою, чтобы облегчить страданія этой дочери Іафета. Увы, столь любезной сердцу истинныхъ демагоговъ ненависти плебея къ патрицію вовсе не ощущалъ въ себѣ глупый Ѳедька при видѣ тоскующей болонки…

И когда болонка умирала, Ѳедька, прижавъ свою голову къ ней и задыхаясь отъ слезъ, умолялъ собаку не оставлять его одного среди этого ада, не уходить отсюда туда, откуда, какъ онъ слышалъ, никто уже назадъ не приходитъ. И цѣлый день, и цѣлую ночь мальчикъ удерживалъ болонку отъ этого долгаго странствованія, цѣловалъ ея бѣлыя лапки, грѣлъ ее на своей исхудалой, покрытой синяками груди.

И когда болонка, наконецъ, рѣшилась умереть, когда ее выбросили въ помойную яму, Ѳедька долго ходилъ туда и плакалъ надъ этою безвременною могилою существа, воспитаннаго на подушкѣ и вскормленнаго чистѣйшими сливками. Ѳедька даже вытащилъ трупъ болонки и перемѣстилъ его въ мусорную кучу, съ тайнымъ упованіемъ, что его бѣдный товарищъ очнется, станетъ на заднія лапы и, тихо повизгивая, начнетъ нѣжно поцарапывать ему лицо и руки…

Собака издохла — Ѳедька выжилъ!

— Этотъ мальчишка живучъ! — рѣшили про него въ подвалѣ, — разумѣется, далеко не къ выгодѣ Ѳедьки. Съ нимъ перестали соблюдать даже простую осторожность. Этотъ мальчикъ живучъ — значитъ, онъ выдержитъ все. Этотъ мальчикъ живучъ — бей его чѣмъ попало!

Сколь разъ Ѳедька завидовалъ издохшей собачонкѣ; какъ бы онъ хотѣлъ быть на ея мѣстѣ! Промѣнять этотъ грязный подвалъ на спокойную мусорную кучу, въ которой такъ тихо, неподвижно лежала болонка… «Злая, зачѣмъ не взяла меня съ собою? ишь, одна ушла туда!» жаловался мальчикъ, забѣгая къ старому мертвому другу… Ей и весной будетъ хорошо… Дворникъ сказалъ ему, что въ апрѣлѣ или маѣ пріѣдутъ мусорщики, свалятъ все это въ телѣгу, выбросятъ потомъ въ Неву, а та на своихъ волнахъ унесетъ далеко, въ синее море!.. И когда мертвая собачонка будетъ, такимъ образомъ, совершать свое странствіе по льдинамъ и по волнамъ невѣдомыхъ голубыхъ водъ — Ѳедьку станутъ все такъ же бить, все такъ же мучить, какъ били и мучили, когда она становилась около него на заднія лапы и ласкалась къ брошенному мальчишкѣ.

Волчокъ, тотъ не ласкается… Тотъ только себя позволяетъ ласкать, да и то ворчитъ: не поймешь, правится ли ему это, или непріятно!..

Часто Волчокъ вмѣстѣ съ Ѳедькой убѣгали на улицу; когда голодъ загонялъ ихъ назадъ, обоихъ били одинаково. Но Волчокъ скалилъ зубы, огрызался, наровилъ цапнуть бичующую его руку — а Ѳедька не смѣлъ дѣлать этого; онъ могъ только стонать да жмурить глаза, чтобы не видѣть, откуда полетитъ на него жестокій ударъ… Мальчикъ совсѣмъ бы одичалъ здѣсь, сталъ бы звѣренышемъ, идіотомъ, къ тому вело воспитаніе настоящихъ акробатовъ, безшабашные побои, но… здѣсь была Каролина.

Каролина — дебелая нѣмка, съ глупымъ лбомъ и еще болѣе глупыми глазами… Совсѣмъ телячьи… Она, какъ биръ, какъ газета, была нужна Фридриху. Она гордилась умѣніемъ читать и писать, и въ минуты откровенности признавалась Алексѣю, что папенька ея имѣлъ собственное мастерство, а маменька даже приходилась сродни пастору! Столь высокое положеніе было принесено ею въ жертву прекраснымъ формамъ Фридриха, обтянутымъ въ голубое трико съ серебряными блестками. Въ этомъ костюмѣ онъ походилъ, по ея объясненію, на настоящаго «хорошаго, гладкаго рыба», хотя она тутъ же прибавляла, что «натюрлихъ, такихъ красивѣйшихъ рыбовъ въ природа нѣтъ!..»

Каролина-трезвая, была грозою для глупаго Ѳедьки… Онъ забивался отъ нея подъ столъ, подъ лавки по всѣмъ угламъ.

Каролина-пьяная мыла мальчишку, стирала его и кончала тѣмъ, что, разревѣвшись, усаживала ребенка рядомъ и, обдавая его запахомъ перегорѣлой водки, разсказывала ему такія чудныя вещи, ради которыхъ глупый Ѳедька готовъ былъ перенести вдвое болѣе побоевъ отъ трезвой Каролины.

Небо сходило въ этотъ вертепъ и сіяло мальчику всѣми своими неисчислимыми солнцами… Живительная весна будила въ душѣ его хирѣвшіе подъ снѣгомъ цвѣты, и радостно раскрывались они ей навстрѣчу, курясь благодарнымъ ароматомъ; счастливой росой падали слезы на это дѣтское, по уже измученное сердце…

Разумѣется, очень странно было то, что небо выбрало столь скудельный сосудъ, какъ Каролину, для своихъ откровеній глупому Ѳедькѣ; но если читатели припомнятъ библейскія сказанія, то чѣмъ же, напримѣръ, эта самая Каролина была хуже хотя бы Валаамовой ослицы? Еще труднѣе было примириться съ тѣмъ, что лучи небеснаго свѣта вселялись именно въ Каролину пьяную; но въ томъ мірѣ, гдѣ судьба опредѣлила вращаться Ѳедькѣ, иногда именно пьяные и были наиболѣе людьми. Тутъ пьянство, съ его слезами и покаянными воплями, приближало къ Богу тварь, созданную по образу Его и подобію… Такъ и Каролина: трезвая, она вдохновлялась только красотою формъ своего Фридриха; пьяная, она вспоминала о далекомъ, далекомъ уголкѣ, о домикѣ, бѣдномъ домикѣ деревенскаго пастора, сплошь потонувшемъ въ чащѣ зеленыхъ кленовъ, окутавшемся сиренью, точно его маленькія окна боялись свѣта и смотрѣли изъ-за этой сирени, какъ больные глаза смотрятъ на міръ Божій изъ-за синихъ очковъ… Пьяной Каролинѣ чудился старикъ-пасторъ, такой же слѣпой, какъ и его окна; чудилась темная, старая каменная кирка, вся поросшая мхомъ, лишаями, вся точно изъѣденная оспой; кирка, подъ сводами которой густится тьма, а въ этой тьмѣ торжественно, подобно откровенію свыше, звучатъ медлительные вдохновенные напѣвы органа. Трезвая Каролина помнила только голубое трико съ золотыми блестками, дѣлавшее ея возлюбленнаго Фридриха красивѣе всякой рыбы; пьяная нѣмка точно въявь обоняла смолистый запахъ сосновыхъ досокъ и трудовую суетню въ родномъ домѣ, струганіе брусовъ и визгъ пилъ въ мастерской ея отца, ровный закруживающій голову шорохъ колесъ въ верстакѣ и поскрипываніе ремней, протянутыхъ вдоль потолка… Точно на старую, выцвѣвшего картину брызнули водою, и лица, написанныя на ней, ожили, выглянули на свѣтъ изъ мрака; въ памяти Каролины возникалъ кроткій и улыбающійся образъ ея матери — и вмѣстѣ съ сладкими впечатлѣніями дѣтства горькое, пьяное сознаніе всей мерзости окружающаго міра проникало въ ея взволнованную душу… Каролина каялась, и если Верховный Судія точно ведетъ списокъ добру и злу, тщательно взвѣшиваетъ на своихъ небесныхъ вѣсахъ хорошія и дурныя чувства, то эти пьяныя, добрыя минуты зачтутся ей за ея трезвое зло; эти дикія, безпорядочныя откровенія кающейся твари, принявъ свѣтлые образы окрыленныхъ ангеловъ, поддержатъ ея грѣшную душу и укажутъ во тьмѣ будущаго путь къ свѣтлымъ вратамъ иной, тихой и мирной обители…

Разумѣется, Ѳедька любилъ эти минуты; разумѣется, ему нравилось сидѣть около Каролины и, глядя въ ея телячьи, на этотъ разъ полные слезъ глаза, слушать безсвязные разсказы, которые, какъ отрывочные звуки отдаленнаго мотива, слетали въ душу растроганной нѣмки изъ далекаго прошлаго… И тогда именно, когда вся эта артель акробатовъ празднуя удачную выручку, орала пьяныя пѣсни; когда Алексѣй выкидывалъ передъ восхищенными зрителями-спеціалистами самыя неожиданныя штуки; когда одурѣвшій отъ общаго веселья Волчокъ безнаказанно примѣшивалъ къ общему гаму и свой оглушительный лай; когда облака пара густыми слоями насѣдали на сальныя свѣчи, точно ему, этому смрадному пару, былъ противенъ ихъ тусклый свѣтъ, точно ему было больно отъ этого вздрагиванія колышущагося пламени; когда даже самъ Фридрихъ, забывъ свой биръ, рукоплескалъ Алексѣю и затягивалъ что-то ужасно длинное и ужасно нелѣпое, — въ уголку темнаго подвала, куда робѣющее освѣщеніе не осмѣливалось проникать, останавливаясь, какъ останавливается туристъ передъ невѣдомою его страною, пьяная Каролина, близко, близко наклоняясь къ лицу глупаго Ѳедьки, гладила его взъерошенную головенку и, припоминая свою мать, старалась внушить брошенному мальчику то же самое, что внушали ей въ далекомъ чистомъ дѣтствѣ.

Въ эти-то именно рѣдкія, пьяныя минуты счастья, глупый Ѳедька узналъ, что нѣкогда, давно, давно, жилъ Божій Сынъ, спасавшій такихъ дѣтей, какъ Ѳедька, любившій именно подобныхъ ему замарашекъ, — Божій Сынъ, Который за глупыхъ, бѣдныхъ и слѣпыхъ дѣтей отдалъ Свою жизнь, и когда эти глупыя, бѣдныя и слѣпыя дѣти прибили Его желѣзными гвоздями къ деревянному кресту, то Онъ, обливаясь кровью, умолялъ Своего Отца, смотрѣвшаго на это съ небесъ, простить глупыхъ бѣдныхъ и слѣпыхъ дѣтей… Потомъ эти дѣти, не знавшія, что они дѣлаютъ, пробили Ему бокъ копьемъ, и когда измученный страдалецъ опустилъ голову на крестѣ и умеръ, то они торжествовали это событіе и радовались ему, точно сдѣлали какое-то доброе, хорошее дѣло… Но Христосъ этотъ не умеръ — Онъ поднялся къ Своему Отцу наверхъ…

— Куда наверхъ? Не туда ли, гдѣ горитъ такъ много огней по вечерамъ и слышна музыка? — спрашивалъ Ѳедька, подразумѣвая третій этажъ, гдѣ каждый вечеръ разряженныя и раскрашенныя дамы въ шолковыхъ платьяхъ танцовали съ нарядными кавалерами… Выше этого счастья, свѣтлѣе этого міра, не могъ себѣ и представить глупый Ѳедька.