Махонины (Чаплыгин) — ДО

МАХОНИНЫ

ИЗЪ МОИХЪ ВОСПОМИНАНІЙ.

Ихъ домы вихорь разметалъ… Жуковскій.

Давно ли кажется, а какая неизмѣрная пропасть легла между нами и этимъ еще такъ недавнимъ прошедшимъ: какъ будто цѣлое столѣтіе отдѣлило насъ отъ него. Многое люблю я въ тебѣ моя добрая, родная старина! Мила ты мнѣ и своею завѣтною патріархальностію, и наивнымъ простодушіемъ, и радушнымъ хлѣбосольствомъ, идущими такъ въ разрѣзъ съ твоими другими, темными сторонами. Часто и теперь переношусь мыслями въ это еще такъ свѣжо живущее въ памяти моей былое, въ степную глушь, гдѣ такъ беззаботно протекли мои первые годы. Пестрою вереницей мелькаютъ предо мною то осѣненные столѣтними дубами и липами барскіе, двухэтажные хоромы съ тянувшимися по обѣ стороны службами и нескончаемыми садами, то утонувшіе въ густой зелени сирени и черемухи незатѣйливые домики, привѣтливо улыбающіеся изъ-за зеленыхъ ставень, какъ бы маня васъ подъ гостепріимную сѣнь свою. Вижу и васъ мирныхъ обитателей этихъ теперь уже опустѣвшихъ или вовсе исчезнувшихъ жилищъ, — помню вашу хлѣбъ-соль, ваши радушные встрѣчи и проводы, ваши непритворныя ласки и простодушную болтовню. Но куда же все это дѣвалось? Гдѣ вы? Что вы? Неужели въ такое короткое время могло безслѣдно исчезнуть съ лица земли цѣлое поколѣніе, такъ еще недавно кипѣвшее своеобразною жизнію? Сонъ ли это или на самомъ дѣлѣ пережитая дѣйствительность? Неужели все это жило и жило такъ долго лишь для того чтобъ оставить въ память по себѣ грядущимъ поколѣніямъ одни заглохшіе пустыри, да покачнувшіеся кресты на заросшихъ бурьяномъ могилахъ?

Да, нѣтъ уже васъ добрыхъ стариковъ! Кануло съ вами въ вѣчность и это недавнее прошлое; не занесла микроскопическихъ перепетій угасшей съ вами жизни на скрижали свои исторія; могилы ваши молчатъ; но долго еще будутъ говорить объ васъ глубоко врѣзавшіяся въ сердце, порою щемящія его, но дорогія ему воспоминанія....

I.

Въ одномъ изъ степныхъ захолустій нашихъ, теперь уже прорѣзанномъ желѣзною дорогой, еще лѣтъ двадцать тому назадъ, жило семейство Махониныхъ. Не знаю почему, Николай Степановичъ и сестра его Варвара Степановна всегда напоминали мнѣ собою Аѳанасія Ивановича и Пульхерію Ивановну, хотя между ними не было ничего общаго кромѣ развѣ того что тѣ, и другіе принадлежали къ отжившему ужь вѣкъ свой типу стараго свѣта помѣщиковъ, которыми еще такъ недавно кишѣла наша степная глушь и которые теперь лишь изрѣдка попадаются одиночными экземплярами, какъ случайно уцѣлѣвшіе памятники минувшаго общественнаго строя.

Братъ и сестра представляли собою нравственно и физически такой разительный контрастъ что глядя на нихъ и на примѣрное согласіе въ которомъ они жили, на предупредительность съ которою они старались угадывать желанія другъ друга, вы невольно задавались вопросомъ: какъ судьба могла свести и такъ тѣсно соединить два существа столь діаметрально одно другому противолодочныя?

Николаю Степановичу уже было лѣтъ за пятьдесятъ; онъ былъ высокаго роста, полный, широкоплечій, съ нѣсколько наѣденнымъ брюшкомъ и воинственною осанкой. Лицо его было открыто и привѣтливо, съ вѣчно сіявшею или готовою просіять на немъ улыбкою. Самыя черты его и слегка обозначавшіяся морщины уже приняли такой складъ что казалось достаточно было нѣсколько углубить ихъ чтобъ оно изъ серіознаго мгновенно превратилось въ привѣтливо смѣющееся или улыбающееся. Волосы на головѣ носилъ онъ короткіе съ слегка зачесаннымъ на лбу кокомъ и плотно приглаженными къ переду висками; усы маленькіе, сильно нафабренные и закрученные; бороду и бакенбарды онъ брилъ, оставляя отъ послѣднихъ сверху узкую, шедшую отъ усовъ къ ушамъ полоску, что придавало ему видъ кота или Николаевскаго гренадера. Когда встрѣчалъ онъ васъ у себя, — а встрѣчалъ онъ непремѣнно въ передней, — онъ обыкновенно бралъ васъ за руку и, сжимая ее, такъ не замѣтно притягивалъ васъ къ себѣ что губы ваши совершенно неожиданно встрѣчались съ его пухлыми губами, которыми онъ и напечатлѣвалъ на нихъ долгій, прерывистый поцѣлуй. Николай Степановичъ служилъ когда-то въ военной службѣ и вышелъ въ отставку съ мундиромъ, котораго и не покидалъ всю жизнь; по крайней мѣрѣ я никогда не видалъ его иначе какъ въ военномъ сюртукѣ, даже когда онъ бывалъ запросто у себя дома. Въ петлицѣ носилъ онъ крестъ virtuti militari и медаль за взятіе Варшавы, для внушенія ли крестьянамъ большаго къ себѣ уваженія, потому ли что съ этою медалью связаны были какія-нибудь воспоминанія, или просто потому что онъ, какъ и многіе, любилъ чтобъ у него что-нибудь на груди болталось, — не крестъ, не медаль или аксельбанты, такъ хоть часовая цѣпочка, стеклышко, пенсне или такъ вовсе ни на что негодная побрякушка.

Варвара Степановна была всего на три года старше своего брата, но съ виду годилась ему въ матери. Это была маленькая худенькая старушка, на взглядъ болѣзненная и изнеможенная, хотя я впрочемъ никогда не слыхалъ чтобъ она жаловалась на свое здоровье. Изжелта-блѣдное лицо ея было до того изрѣзано морщинами что трудно было прочесть на немъ какое-нибудь опредѣленное выраженіе; оно видомъ походило на долго пролежавшее въ сухомъ мѣстѣ моченое яблоко. Особенно замѣчательна была нижняя частъ лица: тутъ всѣ морщины сходились концентрически ко рту какими-то сборками, что придавало губамъ видъ стянутаго шнуркомъ кисета или ридикюля. То или другое положеніе губъ было самымъ вѣрнымъ выраженіемъ настроенія ея духа: такъ если она была чѣмъ-нибудь особенно довольна, выдавалась впередъ нижняя губа, при чемъ она даже какъ будто слегка припухала; въ противномъ случаѣ, что чаще всего бывало когда кто-нибудь позволялъ себѣ въ присутствіи ея сказать что-либо по мнѣнію ея неприличное или несообразное съ ея религіозными убѣжденіями, вытягивалась какъ-то особенно верхняя губа и принимала положеніе какъ бы готовилась свистнуть въ ключъ. Съ этимъ живымъ барометромъ соображались не только Николай Степановичъ и домашняя прислуга, но и близкіе знакомые. Держала она себя чинно и строго, такъ что съ перваго раза можно было принять ее за черствую и чопорную барыню; но, познакомившись съ нею ближе, вы тотчасъ же сознавались въ своей ошибкѣ: доброта и сострадательность ея сердца, согрѣтаго христіанскою любовію къ ближнему, извѣстны были во воемъ околоткѣ.

Николай Степановичъ очень любилъ говорить: охотно разказывалъ о походахъ въ которыхъ участвовалъ, а еще охотнѣе о подвигахъ своихъ на ружейной охотѣ, причемъ не прочь былъ иногда и прихвастнуть, да и вообще любилъ при случаѣ прилгнуть, хотя часто безъ всякой видимой цѣли. Послѣ онъ и самъ дивился для чего это онъ солгалъ, когда могъ сказать и правду безъ всякаго ущерба для своего разказа. Впрочемъ, онъ былъ очень совѣстливъ: солгавъ или вообще сдѣлавъ какую-нибудь неловкость, особенно если то было въ присутствіи сестры, онъ тотчасъ же приходилъ въ видимое замѣшательство, переносилъ глаза свои съ собесѣдника на какой-нибудь посторонній предметъ или принимался разсматривать свой сапогъ, повертывая имъ то вправо, то влѣво. Варвара Степановна напротивъ того больше молчала, но за то слушала васъ всегда съ большимъ вниманіемъ; если же говорила, то каждое слово ея было взвѣшено и обдуманно, и она никогда не позволяла себѣ не только солгать, — Боже сохрани! — но даже сказать что-нибудь несовмѣстное съ своимъ сердечнымъ убѣжденіемъ. Она такъ была извѣстна всѣмъ правдивостію своею что сосѣди часто, для разрѣшенія трудныхъ житейскихъ вопросовъ, обращались къ ней за совѣтами и всегда свято исполняли ихъ.

Разговаривая съ домашнею прислугой или отдавая приказанія старостѣ или ключнику, Николай Степановичъ любилъ покричать и побранить ихъ часто безъ воякой причины; но произносимыя имъ при этомъ бранныя слова далеко не имѣли своего настоящаго значенія. Да и вообще онъ былъ какъ-то безалаберенъ: то крупную вину оставлялъ безъ всякаго взысканія, то со свѣту сживалъ старосту за то что градомъ выбило рожь или гречиху побило морозомъ. Варвара Степановна напротивъ держала себя всегда сосредоточенно, говорила тихо и сдержанно, и если когда называла которую-нибудь изъ дѣвушекъ своихъ вороною, шалавою или разсомахой, то получившая то или другое изъ этихъ названій ясно сознавала что она вполнѣ заслуживала его, и что была именно тѣмъ чѣмъ была названа.

Николай Степановичъ любилъ хорошо поѣсть и предпочиталъ пищу сытную и жирную, какъ-то борщъ, щи, поросенка подъ хрѣномъ, жаренаго гуся съ кашей; издѣлій же французской кухни терпѣть не могъ. Постовъ онъ не признавалъ, и если ѣлъ по середамъ и пятницамъ постное, то единственно изъ угожденія сестрѣ; за то и Варвара Степановна, движимая тѣмъ же чувствомъ, такъ умѣла распорядиться постнымъ столомъ что онъ нисколько не уступалъ скоромному. На сторонѣ же Николай Степановичъ и въ Великій Постъ не отказывался отъ скоромной трапезы, при чемъ, садясь за столъ, обыкновенно приговаривалъ: «предлагаемое да фдимъ». Вина пилъ онъ мало, хоть былъ не прочь и покутитъ въ веселой компаніи; дома же пилъ больше наливку, а наливка была у Махониныхъ превосходная. Варвара Степановна ѣла очень мало, хотя за столомъ у себя не пропускала ни одного блюда, считая долгомъ своимъ непремѣнно отвѣдать каждаго; посты же соблюдала съ такою строгостію съ какою врядъ ли они соблюдаются и въ монастыряхъ. Она была очень набожна и богомольна, и не только не пропускала по праздничнымъ днямъ ни заутрени, ни обѣдни, но наканунѣ всякаго большаго праздника и перваго числа каждаго мѣсяца служила у себя на дому всенощную. Домъ ея всегда былъ открытъ для всѣхъ странниковъ, богомольцевъ и юродивыхъ, которыхъ она принимала съ чувствомъ какого-то благоговѣнія. Николай Степановичъ хотя имѣлъ на религіозные вопросы свой взглядъ, далеко не совпадавшій со взглядомъ сестры, но смотрѣлъ на все это сквозь пальцы: по праздникамъ ходилъ въ угоду ей къ обѣднѣ, присутствовалъ при всенощныхъ и ласково принималъ странниковъ и юродивыхъ, хотя въ душѣ имъ не сочувствовалъ.

Николай Степановичъ любилъ общество, и отъ времени до времени посѣщалъ сосѣдей. Онъ былъ большой поклонникъ прекраснаго пола, и въ обществѣ дамъ любилъ блеснуть любезностію и деликатностію обращенія; вообще онъ имѣлъ большую претензію на свѣтскость, и законы приличія ставилъ выше всѣхъ остальныхъ. Къ тому же выѣзды эти представляли ему удобный случай потѣшиться и похвастать рѣзвою ѣздой своей мастерски собранной тройки. Едва выѣзжалъ онъ за околицу села, какъ кучеръ его, подобравъ вожжи и гикнувъ на лошадей, затягивалъ ухорскую ямскую пѣсню, и дружно съѣзженная тройка быстро мчала его легкій тарантасъ. Варвара Степановна выѣздовъ терпѣть не могла, хотя гостямъ была всегда очень рада. Она постоянно сидѣла дома, и лишь изъ года въ годъ ѣздила провѣдать родныхъ, жившихъ въ довольно дальнемъ разстояніи, причемъ каждый разъ измѣняла свой маршрутъ, направляя путь свой такъ чтобы по дорогѣ заѣхать въ какой-нибудь монастырь, поклониться явленной иконѣ или св. мощамъ. Для такихъ поѣздовъ, подъ экипажъ ея набирались обыкновенно лошади изъ рабочихъ или крестьянскихъ; лошадей же Николая Степановича она боялась, и не только никогда на нихъ не ѣздила, но. когда и онъ на нихъ куда-нибудь отправлялся, провожала его крестнымъ знаменіемъ и молитвою.

Николай Степановичъ любилъ не однихъ лошадей; не меньше ихъ любилъ онъ и собакъ и держалъ ихъ такое множество что на овсянку имъ выходилъ почти весь овесъ остававшійся отъ корма лошадямъ. И какихъ породъ ихъ у него не было! Тутъ были и лягавыя, и пуделя, и овчары, были даже борзыя, хотя охотился онъ почти исключительно съ ружьемъ да съ ястребомъ. Варвара Степановна собакъ вообще не любила, но, чтобы сдѣлать удовольствіе брату, ласкала ихъ, и за обѣдомъ и ужняомь откладывала на особую тарелку кости и друйе объѣдки для его любимой лягавой собаки; въ домъ она впрочемъ ихъ не впускала, потому что считала животными нечистыми, и если какая-нибудь изъ нихъ случайно заходила въ образную, тотчасъ же окуривала ее ладономъ и кропила стѣны святою водою. Особенно же любилъ Николай Степановичъ птицъ: стѣны и потолки его кабинета увѣшаны были клѣтками съ соловьями, скворцами, чижами и щеглятами. Была даже какая-то бѣлая галка, которую онъ по нѣскольку разъ въ день училъ говорить, но кромѣ дурака ничему выучить не могъ. Самою же любимою птицей его былъ перепелъ: онъ самъ ловилъ его на дудку, вывѣшивалъ по зарямъ на высокой щеглѣ, и разъ какъ-то за хорошаго перепела заплатилъ чуть ли не 50 рублей; и дѣйствительно, перепелъ оказался превосходный, рѣдкохватъ, и такъ сильно бавякалъ что послѣ каждаго раза кувыркался черезъ голову, что, какъ извѣстно, считается главнымъ достоинствомъ охотничьяго перепела. Кромѣ всѣхъ этихъ птицѣ, въ передней постоянно сидѣли два ястреба. Варвара Степановна изъ пѣвчихъ птицъ любила лишь однѣхъ канареекъ, для которыхъ въ залѣ стоялъ особый садокъ; къ ястребамъ же питала непреодолимое отвращеніе: разъ, птица невѣжливая, а къ тому жъ и хищная, а слѣдовательно и Богу противная. Да и самую ястребиную охоту она находила почему-то для дворянина неприличною. Впрочемъ, брату она этого никогда не говорила, а приказывала лишь чаще подметать и притирать въ передней полъ.

Изо всего сказаннаго читатель ясно видитъ до чего были разнохарактерны эти двѣ жившія въ такомъ примѣрномъ согласіи личности. У нихъ не было ничего общаго ни въ убѣжденіяхъ, ни въ наклонностяхъ; они были созданы изъ совершенно разнородныхъ элементовъ и связаны между собою лишь взаимными уступками, необходимыми для поддержанія согласія. Но, спроситъ онъ, какъ же могла сложиться и такъ прочно установиться такая жизнь? Сложилась и установилась она, какъ мы сейчасъ увидимъ, очень просто.

Николай Степановичъ и Варвара Степановна лишились матери своей въ самыхъ молодыхъ лѣтахъ: первому было семь, а второй около десяти лѣтъ. Отецъ ихъ былъ человѣкъ стараго вѣка, тяжелый, дубовый и до крайности неразвитый, а потому мало заботился о воспитаніи дѣтей: дочь онъ едва выучилъ грамотѣ, сына же помѣстилъ въ кадетскій корпусъ, откуда тотъ выпущенъ былъ въ одинъ изъ армейскихъ пѣхотныхъ полковъ, гдѣ, несмотря на неоднократныя, но безуспѣшныя просьбы къ отцу о дозволеніи выйти въ отставку, долженъ былъ тянуть лямку въ теченіи долгихъ пятнадцати лѣтъ. Получивъ наконецъ извѣстіе о смерти отца, Николай Степановичъ бросилъ службу и поселился въ Кругломъ. Въ послѣдніе годы жизни своей старикъ Махонинъ былъ до того слабъ что самъ ничѣмъ заниматься не могъ; всѣмъ распоряжался самопроизвольно староста и довелъ хозяйство до крайнихъ предѣловъ распущенности. Варвара Степановна была тогда уже болѣе нежели зрѣлою дѣвой; она видѣла плутни старосты и не разъ пыталась раскрыть отцу своему глаза; но старикъ былъ самолюбивъ и упрямъ и не любилъ чтобы кто-нибудь, а тѣмъ болѣе дочь, на которую онъ привыкъ смотрѣть какъ на неопытную дѣвчонку, вмѣшивался въ дѣла его. Понятно что она въ настоящемъ случаѣ оказалась для Николая Степановича очень полезною сотрудницею, и они общими силами принялись приводить въ порядокъ разстроенное хозяйство. Николай Степановичъ принялся было за дѣло горячо и даже повелъ его довольно успѣшно; но первыя же неудачи, охладивъ въ немъ минутное рвеніе, отбили у него охоту отъ непривычныхъ ему занятій, и Варвара Степановна должна была продолжать начатое дѣло одна. Убѣдясь въ положительной неспособности брата посвятить себя какому-либо серіозному труду, и увидѣвъ себя въ необходимости взять въ свои руки бразды правленія, она вмѣстѣ съ тѣмъ увидала и то что онъ былъ такъ же щепетильно самолюбивъ какъ и покойный отецъ, и что ей слѣдовало дѣйствовать осторожно чтобы не задѣть за эту слабую его струну. Вслѣдствіе этого, хотя она de facto и была полною хозяйкой, что всѣ въ домѣ очень хорошо понимали и чувствовали, она никогда и ничѣмъ не позволяла себѣ распоряжаться безъ предварительнаго совѣщанія съ Николаемъ Степановичемъ, и самыя совѣщанія эти она умѣла вести такъ что заставляла его перваго высказать ея же собственную мысль и лишь поддакивала ему, какъ бы соглашаясь съ нимъ. Такой порядокъ вещей какъ нельзя лучше приходился ему по вкусу и по плечу. Отъ природы чуждый всякой иниціативы и лѣнивый, онъ былъ очень радъ что нашелъ въ сестрѣ своей такую энергическую помощницу, тѣмъ болѣе что по самолюбію своему и недальновидности далекъ былъ отъ мысли что онъ при этомъ былъ лишь съ боку припекой. Онъ такъ былъ далекъ отъ этой мысли что даже часто упрекалъ себя въ излишней пассивности и подчиненности въ которой держалъ сестру, и потому старался при всякомъ удобномъ случаѣ не только предупреждать ея желанія, но даже исполнять ея прихоти и причуды, тѣмъ болѣе что желанія ея всегда были очень ограничены.

Такимъ образомъ жизнь Махониныхъ шла складно благодаря противоположности ихъ характеровъ и наклонностей. Такъ искусный кладчикъ, прилаживая одинъ къ другому неровные камни и ловко пригоняя ихъ угловатыя поверхности чтобы выдающіяся части одного совладали съ выемками другаго, выводитъ крѣпко сплоченную массу.

Николай Степановичъ никогда не былъ женатъ: серіозно влюбиться онъ по апатичности своей натуры не могъ; жениться же по разчету чтобъ устроить такъ или иначе жизнь свою, ему въ голову не приходило. Предоставивъ себя въ полное распоряженіе увлекавшаго его потока, онъ никогда ничего не предпринималъ по своей иниціативѣ. Варвара Степановна также никогда не была замужемъ. Она не была хороша собою, не получила никакого образованія, знала что отецъ ея могъ дать лишь самое ограниченное приданое, и очень хорошо понимала что съ такими далеко несоблазнительными достоинствами она не могла разчитывать даже на мало-мальски порядочную партію, а потому тѣмъ охотнѣе обрекла себя на вѣчное дѣвство что это вполнѣ согласовалось и съ ея религіозными убѣжденіями.

Домъ Махониныхъ былъ старинной, доморощенной архитектуры, если только совершенное безвкусіе можно назвать архитектурой: фасадъ его былъ длинный и низкій, съ непомѣрно высокою тесовою крышей и несоразмѣрно низкими и какъ бы придавленными ею окнами, такъ что издали казалось что онъ первоначально построенъ былъ двухъэтажнымъ, но потомъ какою-то сверхъестественною силой вдавленъ въ землю, причемъ поверхъ ея остался лишь одинъ верхній этажъ. Въ размѣщеніи оконъ не соблюдено было никакой симметріи, и они видимо соотвѣтствовали внутреннему расположенію комнатъ и какъ будто были прорублены гдѣ понадобились когда домъ уже былъ окончательно отстроенъ. Въ немъ, какъ и во всѣхъ ему подобныхъ тогдашняго времени домахъ, удобства жизни и практичность принесены были въ жертву внѣшности или такъ-сказать выставкѣ на показъ, всюду видна была борьба нововведеній съ установившимися временемъ обычаями, — борьба кончавшаяся, какъ и всегда въ такихъ случаяхъ бываетъ, торжествомъ послѣднихъ надъ первыми. Такъ меблировавшій домъ видимо думалъ не объ удобствахъ, а лишь о томъ какъ бы дать ему извѣстный видъ, и заѣзжій гость, садившійся на диванъ, не принявъ нужныхъ мѣръ предосторожности, невольно съ него вскакивалъ, оглядываясь въ недоумѣніи не сѣлъ ли онъ на чей-нибудь кулакъ, клубокъ или какую-либо другую случайно подвернувшуюся вещь, и долго еще потомъ усаживался, приспособляясь къ угловатымъ неровностямъ негостепріимной мебели. Къ передней, въ видахъ соблюденія въ ней чистоты и опрятности, которыми рѣдко могутъ похвастаться ваши переднія и въ настоящее время, Николай Степановичъ пристроилъ рядомъ другую, такъ-сказать закулисную, собственно для помѣщенія прислуги, чрезъ что первая должна была по соображеніямъ его всегда оставаться свободною, а слѣдовательно и чистою. Сначала все дѣйствительно пошло было хорошо, но не надолго. Въ силу укоренившихся привычекъ и требованій жизни, парадная передняя вскорѣ сдѣлалась такою же грязною какою была и прежде; новая же, закулисная, обратилась во что-то въ родѣ двороваго клуба. Тамъ въ длинные осенніе и зимніе вечера, кромѣ домашней прислуги, собиралась коротать время чуть ли не вся дворня: сюда приходилъ и кучеръ убравъ лошадей; приходилъ и поваръ и ключникъ, и кривой столяръ, чтобы перекинуться въ три листочка, или просто покалякать въ веселой компаніи. Къ передней Николай Степановичъ пристроилъ съ тою же цѣлью и парадный подъѣздъ съ просторными сѣнями, освѣщенными большимъ венеціанскимъ окномъ; но такъ какъ домъ Махониныхъ отапливали соломою, какъ почти и всѣ дома степныхъ помѣщиковъ, то осенью и зимою сѣни съ вечера заваливались ею такъ что лишь вдоль стѣны оставалось какое-то узкое подобіе корридора, или ущелье, едва достаточное для прохода одного человѣка. Солома эта служила вмѣстѣ съ тѣмъ и мѣстомъ ночлега для собакъ, которыя, дрожа отъ холода, зарывались въ нее по самыя уши и обращали такимъ образомъ парадныя сѣни въ собачью конуру. Словомъ, жизнь всюду брала свое, доказывая самымъ нагляднымъ образомъ что внѣшняя сторона ея есть лишь проявленіе ея внутренней работы, и что измѣнить ея наружную обстановку значитъ пересоздать и ее самое.

Къ дому примыкалъ садъ, въ который вела прямо изъ гостиной стеклянная дверь. Предъ нею была небольшая усыпанная пескомъ площадка, окаймленная рабатками бархатцевъ, левкоя, настурцій и резеды. За ними слѣдовали клумбы піоновъ, разноцвѣтнаго мака и душистаго горошка; тутъ же торчали кое-гдѣ одиночные кусты зари и Божьяго дерева. Цвѣтовъ новѣйшей флоры Варвара Степановна не жаловала и любила лишь тѣ съ которыми соединены были воспоминанія ея дѣтства или молодости. «Вотъ эти бархатцы, говорила она, любила тетушка Катерина Ивановна; они хороши тѣмъ что долго цвѣтутъ, да и запахъ отъ нихъ непротивный. А до настурціи большая охотница была покойная сестрица Авдотья Семеновна; какъ бывало пріѣдетъ къ намъ, до того ихъ накушается что дня два въ постели пролежитъ. Сказывала что Нѣмцы изъ нихъ очень вкусный салатъ приготовляютъ. А вотъ эти рожи растутъ вдоль ограды сами по себѣ съ тѣхъ поръ какъ я помнить себя стада. Бывало какъ онѣ станутъ отцвѣтать и цвѣтки начнутъ на нихъ свертываться и опадать, мы идемъ ихъ подбирать и играемъ ими какъ въ куклы».

По обѣ стороны дома, закрывая собою видъ на дворъ, стоялъ цѣлый лѣсъ лиловой и бѣдой сирени; когда она цвѣла, то представляла собою сплошную массу цвѣтовъ, изъ-за которыхъ почти не было видно листьевъ. За цвѣтникомъ шелъ фруктовый садъ, а за нимъ огромный огородъ, предметъ особыхъ заботъ и попеченій Варвары Степановны.

Хозяйство велось у Махониныхъ сообща и безъ всякаго предвзятаго плана. Весною предъ посѣвомъ Николай Степановичъ обыкновенно приходилъ къ сестрѣ и говорилъ ей:

— А что, сестрица, хочу я нынѣшнимъ годомъ посѣять побольше проса, а то гречиха уже третій годъ какъ все плохо родится; да и кормъ скотинѣ нуженъ.

— Конечно, отвѣчала Варвара Степановна, — хорошо бы побольше посѣять и проса; да земля-то, говорятъ, изъ-подъ гречихи лучше для озимаго хлѣба бываетъ. Опять-таки просо полкою дойдетъ.

— Правда, соглашался подумавъ Николай Степановичъ: — къ году полка одолѣетъ, да и инеи святками были сильные, — говорятъ къ гречихѣ.

— Иней святками всегда къ гречихѣ, сентенціозно подтверждала Варвара Степановна.

— А если ужь такъ, то не посѣять ли того и другаго поровну на волю Божію?

— Я и сама думаю лучше поровну, а тамъ какъ будетъ Его святая водя.

Осенью Варвара Степановна въ свою очередь говорила Николаю Степановичу: — Думаю я птицу не продавать живьемъ, а бить самимъ; и пухъ съ перьями дома останется, да и до потроховъ вы охотники. А зимою къ Рождеству мы и за битую возьмемъ дороже чѣмъ теперь за живую.

— Оно конечно хорошо бы, отвѣчалъ Николай Степановичъ, — а какъ вдругъ да на грѣхъ оттепель?

— Что же что оттепель? Я прикажу сперва облить ее водою чтобъ обледенѣла, а тамъ въ снѣгъ закопать хорошенько; ей и оттепель ничего не сдѣлаетъ. А индѣекъ на племя не лучше ли сѣрыхъ оставить? Бѣлыя видите ли и покрупнѣе будутъ, да какъ-то квёлы и неводки.

— Само-собою оставить сѣрыхъ, заключалъ Николай Степановичъ, — вѣдь мы не на показъ ихъ держимъ.

Такимъ образомъ рѣшались и всѣ болѣе или менѣе крупные хозяйственные вопросы.

Впрочемъ, были у каждаго изъ нихъ по хозяйству и такія отдѣльныя части въ которыя другой не вмѣшивался даже и совѣтами. Такъ Варвара Степановна не вмѣшивалась ни въ какія распоряженія брата по конному двору и псовой охотѣ: «Лошади и собаки, говорила она, дѣло не женское». Николай Степановичъ не касался женской половины дома. Здѣсь Варвара Степановна была полною и самовластною хозяйкой, и надо отдать ей справедливость: во всемъ что было въ ея исключительномъ завѣдываніи виденъ былъ примѣрный порядокъ. Дѣвичья была полна сѣнныхъ дѣвушекъ, и она съ помощію старой ключницы Власьевны, женщины вполнѣ ей преданной, зорко наблюдала за ихъ нравственностью. Съ утра отправлялись онѣ съ пяльцами своими въ залъ, гдѣ и размѣщались на работу. Варвара Степановна постоянно сидѣла въ гостиной и оттуда чуткимъ ухомъ слѣдила не только за перешептываніемъ, но и за движеніями ихъ. Никто изъ постороннихъ туда не допускался; самъ Николай Степановичъ, проходя черезъ задъ и пробираясь между пяльцами, не смѣлъ останавливаться, а тѣмъ менѣе разговаривать съ дѣвушками, зная какъ этого не любила сестра его. Выработанныя ея питомицами деньги Варвара Степановна откладывала въ особо заведенную для того кружку, и если которой изъ нихъ представлялась приличная по ея мнѣнію партія, справляла ей на эти деньги приданое.

Вообще въ образѣ жизни Махониныхъ и отношеніяхъ ихъ къ дворовымъ и крестьянамъ было что-то патріархальное: они не только знали всѣхъ ихъ поименно и помнили сколько у кого было дѣтей и какихъ возрастовъ; имъ извѣстны были даже ихъ семейныя отношенія, и болѣе почетныхъ они звали по отчеству. Варвара Степановна крестила у нихъ дѣтей, устраивала свадьбы, посылала больнымъ лѣкарства, и нуждающихся не оставляла безъ помощи.

Махонины веди жизнь самую однообразную. Подобно тому какъ сурки съ наступленіемъ зимы залегаютъ въ свои сурчины, и лишь когда животворящее весеннее солнце, согнавъ съ земли снѣжный покровъ, одѣнетъ ее зеленою муравою, выползаютъ изъ зимнихъ квартиръ своихъ, оглашая степь радостнымъ свистомъ, — запирались и они на долгую зиму, коротая какъ умѣли скучное ни на что не нужное время, и лишь съ открытіемъ весны выходили на Божій свѣтъ изъ своего душнаго полугодоваго заключенія. Варвара Степановна принималась за свои обычныя хозяйственныя занятія или копалась въ саду или на огородѣ; Николай Степановичъ приходилъ домой лишь обѣдать, остальное время дня бродилъ по полямъ и болотамъ съ неизмѣннымъ товарищемъ своимъ по ружейной и ястребиной охотѣ, приходскимъ пономаремъ Тихономъ Ѳедоровымъ.

Тихонъ Ѳедоровъ былъ сынъ кругловскаго дьячка и еще бывъ десятилѣтнимъ мальчикомъ хаживалъ въ домъ Махониныхъ поиграть съ молодымъ барчукомъ; когда же Николай Степановичъ выйдя въ отставку поселился въ Кругломъ хозяйничать, встрѣтился съ нимъ какъ уже со старымъ знакомымъ. Онъ умѣлъ поддѣлаться и къ Варварѣ Степановнѣ и сталъ у нихъ человѣкомъ домашнимъ и вполнѣ необходимымъ. Съ Николаемъ Степановичемъ ходилъ онъ на охоту, толковалъ о хозяйствѣ или балагурилъ разказывая всякій вздоръ какой бывало взбредетъ ему на умъ; съ Варварою же Степановной разговаривалъ болѣе о религіозныхъ предметахъ, читалъ ей Четьи Минеи, или бесѣдовалъ съ ея странниками и богомолками. Онъ былъ большой краснобай и. имѣлъ даръ говорить безъ умолку въ продолженіи нѣсколькихъ часовъ сряду, что при праздной жизни Махониныхъ главнымъ образомъ и было причиною почему они такъ дорожили его сообществомъ. Рѣдкій день не навѣщалъ онъ ихъ; съ ранняго утра уже раздавался изъ передней его басистый говоръ. «Загудѣлъ», говорилъ пріятно улыбаясь Николай Степановичъ. «Заиграли гусли», шептала себѣ подъ носъ, шевеля спицами, Варвара Степановна.

Люди подобные Тихону Ѳедорову въ захолустной помѣщичьей жизни стараго времени попадались почти на каждомъ шагу; рѣдкій помѣщичій домъ не имѣлъ своего Тихона Ѳедорова. Являлись они: то въ видѣ бѣднаго, большею частію промотавшагося дворянина или бездомной дворянки, то не кончившаго курсъ семинариста или выключеннаго за пьянство изъ службы чиновника. Между ними зачастую попадались люди далеко не тупые, даже талантливые. Обязанность или профессія ихъ была тѣшить праздную барскую лѣнь, и краснобайствомъ своимъ, а иногда и скоромошествомъ, коротать время.

Лѣтомъ Николай Степановичъ вставалъ рано, и если благопріятствовала погода, закинувъ за плечо ружье или посадивъ на руку ястреба, въ сопровожденіи Тихона Ѳедорова и Трезора, отправлялся на охоту. Онъ былъ скорѣе дилеттантъ нежели охотникъ по призванію. Проходивъ часа два, онъ дѣлалъ привалъ подъ тѣнью; въ урочный часъ подкрѣплялъ себя рюмкою водки, причемъ, разумѣется, не забывалъ и своего спутника, на которомъ и лежала обязанность носить на перевязи дорожную фляжку; къ обѣду же возвращался непремѣнно домой, гдѣ его ожидалъ уже накрытый столъ и готовая закуска. Николай Степановичъ выливалъ передобѣденную чарку водки и, крякнувъ, садился трапезничать. Тихонъ Ѳедоровъ за господскую трапезу не садился. «Не подобаетъ», отвѣчалъ онъ каждый разъ на приглашеніе Махониныхъ и отправлялся обѣдать съ Власьевной, можетъ-быть и потому что онъ тамъ могъ свободно лишнее съѣсть, а главное — лишнее выпить.

Послѣ обѣда Николай Степановичъ переходилъ въ гостевую, гдѣ закуривъ трубку усаживался на свое обычное мѣсто на диванѣ: сюда же являлся и Тихонъ Ѳедоровъ, отвѣшивалъ хозяевамъ поклонъ и, произнеся свое стереотипное: «за хлѣбъ, за соль», чинно садился у окна.

— А отчего это такъ, говорилъ Николай Степановичъ, — какъ поѣлъ, такъ и тянетъ тебя на курево?

— Отчего, отвѣчалъ Тихонъ Ѳедоровъ, вынимая изъ кармана березовую тавлинку. — Извѣстное дѣло: потѣшила насъ мамона, вотъ мы ей ѳиміанъ и воскуриваемъ.

И начавъ такимъ образомъ, онъ продолжалъ не останавливаясь говорить до тѣхъ поръ пока Николай Степановичъ, выкуривъ трубку, полуутомленный и сытнымъ обѣдомъ и его неутомимою болтовней, начиналъ чувствовать непреодолимую потребность въ отдыхѣ.

— А отчего, Ѳедорычъ, казакъ бываетъ гладокъ? перебивалъ онъ его, ставя въ уголъ дивана свою докуренную трубку.

— Все оттого же, отвѣчалъ сентенціозно Тихонъ Ѳедоровъ, — что поѣлъ да и на бокъ.

Послѣ такой поучительной бесѣды, повторявшейся обязательно каждый день, Николай Степановичъ, упершись обѣими руками въ диванъ, какъ бы нехотя подымался, лѣниво потягивался и, проговоривъ съ разстановкою: «Эхъ жизнь, жизнь!» или «Тяжела ты шапка Мономаха», слегка прихрамывая и пошатываясь, грузными ногами направлялся къ кабинету, гдѣ уже приготовлена была ему на диванѣ постель и окна затворены такъ плотно притворявшимися ставнями что не пропускали въ комнату ни малѣйшаго луча свѣта. Ложась отдыхать Николай Степановичъ снималъ съ себя все кромѣ бѣлья; не надѣвалъ лишь классическаго вязанаго колпака, составлявшаго исключительную принадлежность ночнаго туалета. Едва успѣвалъ онъ лечь, какъ тяжелый, густой храпъ давалъ знать всему дому что хозяинъ его изволилъ опочить. Воцарялась мертвая тишина: дѣвки снимали башмаки и ходили на цыпочкахъ, сама Варвара Степановна говорила въ гостиной шепотомъ, хотя до кабинета было далеко, да и спалъ Николай Степановичъ всегда такимъ крѣпкимъ сномъ что и громъ севастопольской канонады врядъ ли могъ бы разбудить его. Черезъ часъ, а иногда черезъ два, раздавался изъ кабинета свистокъ, сопровождаемый хлопаньемъ въ ладоши, или знакомымъ всѣмъ въ домѣ возгласомъ: «Малый!» Босоногій мальчишка опрометью бросался отворять ставни, и минуту спустя въ кабинетъ входилъ буфетчикъ Миронычъ со стаканомъ и бутылкой, съ трудомъ удерживая большимъ пальцемъ готовую выскочить изъ нея пробку. Николай Степановичъ любилъ послѣ отдыха утолить мучившую его жажду холодною, шипучею водицей. Спустивъ необутыя ноги съ дивана, онъ залпомъ выпивалъ стакана два, послѣ чего приходилъ въ какое-то полусознательное состояніе. Упершись руками въ колѣни онъ неподвижно устремлялъ на какой-нибудь предметъ свои выкатившіеся глаэа, ничего не выражавшіе кромѣ отсутствія всякой мысли. Въ такомъ положеніи оставался онъ до тѣхъ поръ пока освѣжающее дѣйствіе углекислаго газа мало-по-малу не выводило его изъ этого столбняка. Тутъ онъ умывался, надѣвалъ туфли и, накинувъ на плечи холодайку, отправлялся освѣжиться чистымъ воздухомъ на крыльцо, гдѣ и садился такъ чтобъ его обдувало вѣтромъ; онъ простуды не боялся. Вслѣдъ за нимъ тотъ же Миронычъ выносилъ столикъ, покрытый камчатною салфеткой и ставилъ на него подносъ съ домашнимъ десертомъ. Едва показывался Николай Степановичъ на крыльцѣ какъ сбѣгались къ нему со всѣхъ сторонъ собаки; однѣхъ онъ ласкалъ, другихъ тутъ же спроваживалъ отъ себя пинкомъ; осматривалъ нѣтъ ли между ними больныхъ. Затѣмъ онъ съѣдалъ тарелку ягодъ, подъ-арбуза или дыню и предавался созерцанію окружавшей его картины.

Дворъ кишѣлъ всевозможною домашнею живностью: тутъ были и куры, и индѣйки, и утки, и свиньи; крыши амбаровъ и сараевъ покрыты были сотнями разноперыхъ голубей; тутъ же важно расхаживалъ и бородатый козелъ. Отъ времени до времени проходили по двору то ключникъ, неся что-то изъ амбара, то бабы съ какими-то горшками; пробѣгали въ кухню или съ ведромъ къ колодцу и сѣнныя дѣвушки. Съ одними вступалъ онъ въ разговоръ; другихъ лишь провожалъ глазами.

— Что это ты такое, Терентьичъ, тащишь? спрашивалъ онъ у ключника.

— Да вотъ все муку собакамъ на овсянку; ужь больно много проклятыя жрутъ. Вы хоть бы, Николай Степановичъ, приказали имъ дачу уменьшить. Вишь какія гладкія, лопнуть хотятъ.

— А ты небось ребятамъ своимъ дачу уменьшаешь? говорилъ Николай Степановичъ самодовольно поглядывая на собакъ, которыя дѣйствительно до того были жирны что казалось откармливались на сало.

— То христіанская душа, отвѣчалъ ворчливо какъ бы оскорбленный въ чувствѣ своего достоинства ключникъ. — Душа христіанская безъ хлѣба быть не можетъ: что съѣсть, то и сработаетъ.

— И въ Писаніи сказано что человѣкъ на то и на свѣтѣ живетъ чтобы въ потѣ лица свой хлѣбъ снѣдать, вставлялъ словцо свое сидѣвшій тутъ же Тихонъ Ѳедоровъ.

— Да небось водку пить? вопросительно добавлялъ Николай Степановичъ. — Анъ выходитъ собака-то умнѣй насъ: она водки не пьетъ.

— Не пьетъ, бормоталъ какъ бы разсуждая самъ съ собою ключникъ, недружелюбно поглядывая на лежавшихъ у крыльца собакъ. — Съ чего же ей и пить-то? Живетъ себѣ на всемъ на готовомъ: налопалась, да и растянулась.

— Чего ты тамъ, Аксинья, себѣ за пазуху-то напихала, шутливо говорилъ Николай Степановичъ проходившей торопливо мимо крыльца молодой и смазливой дворовой женщинѣ.

— Ужь такъ, Николай Степанычъ, Богъ зародилъ, отвѣчала та, отвѣшивая ему на ходу поклонъ.