Итальянские типы в новом романе Уйда (Ловцова) — ДО

ИТАЛЬЯНСКІЕ ТИПЫ ВЪ НОВОМЪ РОМАНѢ УЙДА

Pascarel. Only a story, by Ouida, author of Tricotrin, Chandos etc.

Въ новѣйшей исторіи изящной литературы въ Англіи, Тэккерей и Диккенсъ составляютъ какъ-бы грань, рѣзко отдѣляющую законченный ими періодъ англійской беллетристики отъ переживаемаго ею въ настоящее время періода. Послѣ Тэккерея и Диккенса, мѣста ихъ остались и остаются еще незанятыми никѣмъ, и прежняя качественность англійской беллетристики предшествующаго періода возмѣщается теперь развѣ количественностью. Впрочемъ, если въ наше время никто не господствуетъ такъ, какъ недавно еще царили Тэккерей и Диккенсъ, то все же нельзя сказать, чтобы въ массѣ современныхъ англійскихъ романистовъ никто не выдвигался впередъ. Къ числу такихъ выдающихся талантовъ, прежде всѣхъ, принадлежитъ, наприм., Джоржъ Элліотъ; его романы отличаются реализмомъ, естественною тенденціозностью и тонкимъ анализомъ характеровъ. Еще при жизни Диккенса выступилъ на поприще англійской литературы сотрудникъ и близкій его родственникъ Вильки Коллинсъ, зарекомендовавшій себя въ самомъ началѣ своей литературной дѣятельности нѣсколькими удачными романами. Но онъ же способствовалъ преобладанію новаго направленія романа въ Англіи, которому нельзя сочувствовать: мы говоримъ о такъ-наз. «сенсаціонныхъ романахъ» («sensational novels»). Совершенно справедливо объ этихъ романахъ отозвался критикъ журнала «Westminster Review»: «авторы подобныхъ романовъ», говорить онъ, «повидимому полагаютъ, что для успѣха ихъ необходимы „сенсаціонныя сцены“. Правда, что такія сцены считаются извѣстнымъ классомъ общества необходимою принадлежностью романовъ, подобно тому, какъ бенгальскіе огни и фейерверки считаются ими принадлежностью мелодрамы; но, если кто жаждетъ сильныхъ впечатлѣній, тому стоитъ только обратиться уже къ готовому матеріалу, помѣщаемому въ „Полицейскихъ Новостяхъ“, или въ „Календарѣ Ньюгэтской тюрьмы“. (Westminster Review, April, 1873, стр. 621)», Къ сожалѣнію, сенсаціонные романы наиболѣе соотвѣтствуютъ вкусу большинства публики, съ жадностью читаются въ настоящее время въ Англіи и внѣ ея; они выходятъ почти исключительно изъ-подъ пера женщинъ-писательницъ. За небольшими исключеніями, такіе романы отличаются поспѣшностью труда, неглубокимъ анализомъ и отчасти сангиментальностью — качествами, прямо противоположными требованію тонкой отдѣлки характеровъ дѣйствующихъ лицъ, глубинѣ чувствъ, гуманизму и вмѣстѣ съ тѣмъ юмору, которыми изобиловали вѣчно-юные и затрогивающіе тайныя струны человѣческаго сердца романы Диккенса. Но главные недостатки «sensational novels», это — отсутствіе въ нихъ художественности и образовательнаго, воспитательнаго начала. Рисуя часто безобразныя сцены, на которыхъ разыгрываются дурныя человѣческія страсти, льется кровь, авторы ихъ изображаютъ картины, взятыя ими изъ жизни современнаго общества, не касаясь вопроса, какою она должна быть. Правда, ихъ очерки реальны, хотя иногда бываютъ также и преувеличены, краски ихъ сильны, даже слишкомъ ярки, но произведенія ихъ въ цѣломъ не удовлетворяютъ нравственному чувству, часто даже возмущаютъ его. Гдѣ исходъ изъ этакъ темныхъ сторонъ человѣческой жизни, гдѣ спасеніе, откуда должна блеснуть заря, которая разсѣяла бы эту тьму — авторы оставляютъ эти вопросы не разрѣшенными; какъ видно изъ ихъ произведеній, они сами страдаютъ болѣзнью современнаго общества — отсутствіемъ идеаловъ. Къ этой рубрикѣ англійскихъ романистовъ отчасти принадлежала и талантливая англійская писательница Уйда (псевдонимъ); таковы именно были ея первыя произведенія, которыми она однако обратила на себя вниманіе англійской публики и журналистки, и вызвала въ послѣдней недоброжелательные отзывы, особенно за ея романъ «Folle-Farine».

Послѣдній ея романъ «Паскарелли», появившійся въ прошедшемъ году, обнаруживаетъ въ талантѣ автора поворотъ къ лучшему, и вотъ почему мы намѣрены остановить на немъ вниманіе нашихъ читателей. Даже такой строгій и безпощадный критическій журналъ, какъ «Athenaeum», нашелъ возможнымъ такъ отозваться о «Паскарелли»: «романъ Уйда „Паскарелли“, взятый изъ области чистаго искусства, хотя не изобилуетъ богатствомъ матеріала, но, между тѣмъ, далеко превосходитъ всѣ прежніе романы этого автора, въ которыхъ, впрочемъ, всегда проглядывала скрытая сила таланта; этотъ же романъ „Паскарелли“ можетъ служить неопровержимымъ доказательствомъ новаго успѣха этого многообѣщающаго таланта. Этотъ романъ во всѣхъ отношеніяхъ прелестенъ» (а charming novel).

Новый романъ написанъ авторомъ въ Италіи; содержаніе его навѣяно красотами итальянской природы, монументальными ея городами и памятниками искусства, и воспоминаніями изъ послѣдней войны за освобожденіе Италіи. Уйда съ удивительною вѣрностью изобразила въ немъ типы, списанные ею съ натуры, которые возможны только въ Италіи, составляютъ продуктъ только ея классической почвы и результатъ историческаго развитія итальянскаго народа. Главное дѣйствующее лицо въ романѣ — патріотъ; онъ аристократъ по происхожденію, но живетъ жизнью низшихъ классовъ, художникъ въ душѣ, странствующій актеръ, съ любовью раскидывающій свою сцену-шатеръ для простого народа. Героиня — полу-итальянка, полу-англичанка, но также одушевлена любовью къ итальянскому народу, хотя и относится иногда къ нему съ нѣкоторою примѣсью англійскаго аристократизма. Этого рода типы никѣмъ не были подмѣчены съ такою вѣрностью и во всей ихъ оригинальности и самобытности.

I.

Былъ первый день карнавала. На улицахъ Вероны пестрѣлъ ежеминутно мѣнявшійся рой ея жителей; толпа веселыхъ масокъ бѣшено мчалась по стариннымъ улицамъ города, бросая по пути цвѣты вдоль мрачныхъ стѣнъ старыхъ дворцовъ и темницъ, и залитая свѣтомъ полуденнаго солнца, колыхалась подобно пѣнистой волнѣ въ берегахъ зеленаго Эча.

Цѣлый мѣсяцъ король-карнавалъ будетъ самодержавно властвовать, распространяя всюду шумное веселье; путь его будетъ усѣянъ фіалками; могущество его всюду прославляется за чашею вина и бѣдняками, и богачами, начиная съ послѣдняго сапожника, нарядившагося въ костюмъ Стентерелло, и кончая богатою аристократкою, смѣющеюся подъ своею бархатною маскою. Въ концѣ же мѣсяца, въ полночь, какъ только взойдетъ луна, толпа, съ музыкою и въ сопровожденіи арлекина-полишинеля и всей его безсмертной братіи, поведетъ своего стараго короля къ его смертному одру на большомъ скверѣ и тамъ торжественно предастъ его пламени, которое будетъ видно далеко, будетъ видно тамъ, гдѣ стоять, какъ на стражѣ, покрытыя снѣгомъ послѣднія вершины Альпъ и безмолвно наблюдаютъ за событіями міра.

Въ первый день карнавала, городъ Верона, повидимому, веселился отъ всей души. Щедрая рука тирана-чужестранца раздавала горстями золото жителямъ грустнаго, стараго города, желая, чтобъ народъ по крайней мѣрѣ казался веселымъ и довольнымъ; и народъ съ покорностью надѣлъ личину веселья, но, въ концѣ-концовъ, искренно отдался ему. И вотъ старые, мраморные балконы украсились амброю и розами; у изящныхъ рѣшетчатыхъ оконъ тѣснились смѣющіяся лица; мрачныя, похожія на могильные склепы, улицы, стали пестры и шумны.

Подъ высокою аркою, украшенною головами чудовищныхъ грифовъ, стояли дѣвочка и мальчикъ. Они слѣдили за весельемъ толпы, но, повидимому, безучастно: дѣвочка была грустна, а мальчикъ старался ее утѣшить и говорилъ ей:

— Смотрите, синьорина, вотъ тамъ бѣжитъ Стентерелло, а вотъ тутъ арлекинъ, съ удочкою въ рукахъ, хочетъ стащить шляпу съ головы патера. Ахъ, carin mia, отчего же вы такъ грустны? Смѣйтесь же наконецъ!

— Смѣяться, — отвѣчала дѣвочка со слезами на глазахъ: — какъ я могу смѣяться, когда у насъ дома нѣтъ ни куска хлѣба. Мы должны будемъ продать золотыя вещицы моей покойной матери, или же умереть съ голоду. А бѣдная Маріучія одна дома, и она такъ стара, такъ стара!

Дома, въ самомъ дѣлѣ, была невеселая картина: пустой шкафъ, нетопленая печь, и восьмидесятилѣтняя старуха Маріучія въ этотъ день еще ничего не брала въ ротъ. Все это переносится не легко молодыми людьми, въ особенности въ первый день карнавала, когда всѣ веселятся.

Мальчикъ слушалъ дѣвочку съ участіемъ и съ выраженіемъ грусти на лицѣ.

— Вотъ что, милая Донзелла, — сказалъ онъ, — я кое-что придумалъ. Отчего бы вамъ не спѣть на улицѣ? Народъ сегодня счастливъ и въ хорошемъ расположеніи духа. У меня здѣсь съ собой лютня — мы будемъ пѣть и потомъ откровенно попросимъ помощи у народа. Намъ часто случалось пѣть на улицѣ изъ любви въ искусству и по доброй волѣ. Народъ навѣрно дастъ намъ теперь немного денегъ.

— Такъ-то, такъ, Ино, но мы еще никогда не пѣвали за деньги: подумай, какой это срамъ…

— Мы не пѣли еще за деньги, потому что не нуждались въ нихъ. Теперь же мы нуждаемся, и въ томъ, что мы будемъ пѣть по нуждѣ, нѣтъ ничего дурного.

Дѣвочка, стоявшая рядомъ съ Ино, слушала его внимательно, то краснѣя, то блѣднѣя, потомъ быстро схватила его за руку и спрыгнула съ первой ступеньки лѣстницы.

— Пойдемъ, Ино, пойдемъ скорѣе!

И рука объ руку они сбѣжали внизъ и смѣшались съ густой толпой, которая стремилась по узкимъ, извилистымъ улицамъ, ведущимъ къ большой площади. Нѣсколько минутъ спустя они уже стояли на каѳедральной площади. Они представляли собою прелестную картину: мальчикъ былъ босоногъ, какъ настоящій сынъ народа. На немъ была обыкновенная одежда венеціанскихъ гондольеровъ, и черезъ плечо у него висѣла на пунцовой лентѣ старая мандолина. Дѣвочка была одѣта совершенно иначе и походила на бархатистый цвѣтовъ, выросшій среди сѣрыхъ камней площади; на головѣ у нея былъ накинутъ темный бархатный капюшонъ, изъ-подъ котораго выглядывали ея большіе, удивленные, блестящіе глаза; въ нихъ теплилась горячая вѣра; ея платье было сшито изъ тяжелой, темножелтой атласной матеріи; въ рукахъ у нея были цвѣты.

Въ это время на улицахъ Вероны наступило затишье; праздная, ничѣмъ незанятая толпа была готова отдаться всякому новому впечатлѣнію; но въ ней не было замѣтно ни нетерпѣнія, ни неудовольствія, потому что толпа состояла изъ итальянцевъ. Мальчикъ хорошо взвѣсилъ всѣ выгоды этой минуты затишья и взялъ нѣсколько аккордовъ на своей мандолинѣ. Дѣвочка колебалась нѣсколько минуть, все краснѣя; потомъ быстрымъ движеніемъ руки сбросила свой капюшонъ съ головы и начала пѣть. Она пѣла старую, всѣмъ знакомую, народную арію. Толпа слушала внимательно, шикая тѣмъ, которые шумѣли; наконецъ, всѣ замолкли. Капюшонъ упалъ совсѣмъ съ головы дѣвочки; солнце освѣтило эту прелестную группу, и пѣсня звучала все громче и громче, какъ только можетъ ввучать пѣсня въ устахъ ребенка.

— L’Uccello — кричали въ народѣ, — продолжай, продолжай! Viva l’Uccello!

Дѣвочка улыбнулась и спѣла имъ, одну за другой, тѣ прелестныя, народныя мелодіи, которыя никогда не были положены на ноты, но навѣки напечатлѣлись въ памяти народа Когда она кончила пѣть, вся толпа кричала, смѣялась и готова была плакать отъ восторга; мужчины и дамы, стоявшіе на балконахъ, апплодировади; сидѣвшіе въ кофейняхъ стучали о мраморные столики такъ сильно, что звенѣли рюмки. Вся толпа сотни разъ повторяла: «Vira l’Uccello, viva l’Uccello!»

Мальчикъ воспользовался этою благопріятною минутою, снялъ красный беретъ съ своей курчавой головы и двинулся къ толпѣ съ неподражаемою граціей, которая врожденна каждому итальянцу, протягивая руку за милостынею:

— Дайте сколько-нибудь денегъ, нѣсколько сольди, Бога ради! Дома сидитъ старушка, которая ничего еще не ѣла сегодня!

Изъ великодушія онъ хотѣлъ одинъ терпѣть все униженіе, нераздѣльное съ протягиваніемъ руки за милостыней; но дѣвочка уже поняла это самопожертвованіе и съ живостью стала рядомъ съ нимъ. Ея щеки пылали, на глазахъ блестѣли слезы, и она проговорила дрожащимъ голосомъ:

— Онъ проситъ не для себя, синьоры, онъ проситъ для хеня. Я изъ знатнаго семейства — это правда, — но я очень бѣдна. У меня старая няня дома, она голодна и ужъ очень стара! Не дадите ли вы мнѣ что-нибудь, если мои пѣсни вамъ понравились?

Вмѣсто отвѣта, въ ней протянулись сотни рукъ со всѣхъ сторонъ: снизу, сверху — отовсюду. Бумажныя деньги летѣли къ ея ногамъ, серебро и болото падало, какъ звѣзды съ неба; богатыя дамы щедро кидали деньги съ балконовъ старыхъ дворцовъ; солдаты въ бѣлыхъ мундирахъ, сидѣвшіе вокругъ мраморныхъ столовъ, бросали серебряные гульдены, и даже бѣдняки шарили въ своихъ карманахъ и вынимали оттуда мѣдныя монеты.

Напрасно мальчикъ и дѣвочка кричали: «довольно, довольно!» Золотой дождь не унимался; наконецъ кто-то отвлекъ вниманіе толпы, закричавъ, что приближается маскарадная процессія; добродушная, но перемѣнчивая толпа отхлынула въ другую сторону, и дѣти остались одни. Тогда къ нимъ подошелъ человѣкъ, наблюдавшій все время эту сцену вблизи; онъ снялъ шляпу съ головы и лучъ солнца ударилъ въ его смуглое, поэтическое лицо — историческое лицо флорентинца.

— Cara donzella, — сказалъ онъ съ улыбкою: — у меня нѣтъ денегъ для васъ, я долженъ еще самъ ихъ заработать; я тоже артистъ, и потому, понятное дѣло, я также бѣденъ, какъ вы, но позвольте и мнѣ поблагодарить васъ.

Онъ бросилъ ей на колѣни кольцо, и въ одну минуту исчезъ въ толпѣ.

Дѣвочка начала искать кольцо между цвѣтами, конфектами и деньгами, ко горы мы былъ наполненъ подолъ ея платья. Кольцо было очень старое, съ ониксомъ, на которомъ были изображены Парки. Она долго и пристально смотрѣла на кольцо, и потомъ спрятала его на груди. Потомъ, подобравши свое платье, она сказала мальчику:

— Теперь мы должны поскорѣе бѣжать домой. Маріучія зябнетъ дома.

Они повернули назадъ съ площади въ старыя, неправильныя улицы, но уже не могли бѣжать, какъ прежде: имъ мѣшалъ тяжелый грузъ ихъ добычи.

— Ахъ, Ино, — сказала дѣвочка, — когда мы пѣли по доброй волѣ, у насъ было такъ легко на душѣ и такъ весело было бѣжать, а теперь…

Она сѣла на ступень лѣстницы, платье выскользнуло изъ ея рукъ и собранныя ею сокровища посыпались на землю, деньги покатились въ разныя стороны. Она начала плавать навзрыдъ.

— Ты неблагодарна къ людямъ, cara mia, — сказалъ тихо мальчикъ: — ужъ не изображеніе ли Паркъ такъ разстроило тебя?

— Она права, — сказалъ чей-то голосъ вблизи нихъ: — начни только оцѣнивать свое искусство на вѣсъ золота, и оно наложитъ цѣпи на тѣхъ, у кого прежде были крылья.

Это сказалъ человѣкъ, подарившій дѣвочкѣ кольцо; онъ снова исчезъ; за нимъ бѣжала веселая и пестрая толпа масокъ; онѣ гнались за нимъ съ криками: «Паскарелли, Паскарелли!»

Это имя запало глубоко въ сердце дѣвочки, сидѣвшей на лѣстницѣ и плакавшей надъ своими упавшими фіалками и разсыпаннымъ богатствомъ, а близъ ея сердца лежалъ камень съ изображеніемъ Паркъ. Дѣвочка эта была — героиня романа, отъ имени которой авторъ ведетъ весь свой разсказъ.

Вотъ, воспоминанія героини о ея дѣтствѣ.

II.

Я никогда не любила Верону. Первые четыре года моей жизни я провела съ моей няней — Маріучіей, на фермѣ, въ далекой Романьѣ. Тамъ я жила на чистомъ воздухѣ, тамъ я наслаждалась всѣми прелестями свободы, солнечнаго свѣта, окруженная цвѣтами и птицами. То были счастливые, беззаботные дни, когда небо было вѣчно голубое и надо мною витали божьи ангелы. Когда же мнѣ минуло четыре года, меня перевезли въ темное, мрачное мѣсто родины Джулліеты, и я горько оплакивала и никогда не могла забыть сіяющую, любимую мною, южную Италію. Въ Веронѣ мы жили во второмъ этажѣ стараго дворца; внутрь этого дворца вела великолѣпная лѣстница, покрытая грязью; дворъ, который могъ бы вмѣстить въ себѣ цѣлый полкъ вооруженныхъ солдатъ, былъ отданъ на произволъ ящерицамъ; стѣны комнатъ этого дворца, обитыя великолѣпными тканями, сотканными съ образцовъ извѣстнаго Бронзино, были покрыты пылью и грязью. «Peintures aux plafonds, ordures aux pieds», — такъ, сколько мнѣ помнится, желчно, но, къ сожалѣнію, справедливо выразилась объ Италіи Жоржъ-Зандъ. Нашъ дворецъ не былъ исключеніемъ изъ этого общаго правила; но при всемъ томъ, онъ былъ великолѣпенъ, какъ сказочный дворецъ, несмогря на разрушеніе его отъ времени, нерадѣнія, пыли и огня; на нѣкоторыхъ его потолкахъ уцѣлѣли изображенія прекрасныхъ женщинъ, смѣющихся между кустами розъ, или же сохранились блестящія краски какого-то апоѳеоза, работы, можетъ быть, безсмертнаго Пизанелло. Но въ то же время дворецъ былъ мраченъ, грязенъ и неудобенъ для жилья; летучія мыши летали по его корридорамъ, и совы бродили по балкамъ его крыши, въ верхнихъ этажахъ жилъ рабочій людъ, а въ нижнихъ помѣщалась наша падрона съ семействомъ. Она была бѣдная женщина, но, несмотря на то, очень часто, только благодаря ей, тнаша Маріучія могла датъ обѣдъ своимъ любимымъ маленькимът"illustrissimi".

Насъ было четверо: я и трое прелестныхъ мальчиковъ — моихъ братьевъ; они были такъ красивы, что могли бы служить образцами для Тиціана или Джіорджіоне. Мои бѣдныя братья! Они были такіе веселые и отважные, и всѣ они умерли еще очень молодые, почти дѣтьми. Одинъ изъ нихъ умеръ отъ лихорадки въ Веронѣ, другой отъ удара кинжаломъ въ уличной схваткѣ въ Римѣ, третій погибъ во время бури на морѣ, близъ Балліари. Но въ то время, о которомъ я пишу, они всѣ трое были живы и составляли гордость и мученіе Маріучіи, забавляли падрону и удивляли весь городъ ловкостью и юморомъ, съ какими они, «bambini ingleei», расточали шутки и колкости на чистомъ мѣстномъ нарѣчіи.

Исторія нашего семейства была не болѣе, какъ старая, всѣмъ знакомая сказка. Я часто просила Маріучію разсказать мнѣ все, что она знала объ васъ, и она пересказывала мнѣ эту сказку сотни разъ, сидя на большой лѣстницѣ, подъ полуразрушенной статуей, работы, какъ говорили, Донателло.

— Помню ли я твою мать, Нелла, — говорила Маріучія, — да, я помню ее хорошо. Она была прекрасна, иначе твой отецъ никогда и не взглянулъ бы на нее. Когда я поступила къ ней въ услуженіе, она была счастлива; но это всегда такъ бываетъ въ первую недѣлю брака. Твой отецъ ее встрѣтилъ во Флоренціи; она была оперная пѣвица, онъ же — знатный синьоръ въ своей странѣ — милордъ; онъ былъ тогда уже вдвое старше твоей матери, но былъ еще очень хорошъ собою. Ты отчасти похожа на него, Нелла; но смотри, не трать своей жизни даромъ, какъ сдѣлалъ твой отецъ; онъ — благородный лордъ, а я должна выпрашивать обѣдъ для его дѣтей!

Однако, что касается меня, я все-таки обожала моего отца. Онъ былъ такъ красивъ, такъ беззаботенъ, что казался мнѣ совершенствомъ. Я видѣла его очень рѣдко, но все-таки я любила его, и, по непонятной неблагодарности человѣческой природы, я больше цѣнила его суровость, чѣмъ весь неистощимый запасъ доброты Маріучіи. Но она, добрая женщина, отъ всей души ненавидѣла моего отца и не таила своей ненависти отъ меня.

— Онъ разбилъ сердце твоей бѣдной матери, — продолжала она, громко щелкнувъ при этомъ бобомъ, который она шелушила: — онъ проигрывалъ всѣ свои деньги въ карты и оставлялъ насъ безъ денегъ и безъ пищи по цѣлымъ мѣсяцамъ; а самъ жилъ въ большихъ городахъ и пировалъ съ недостойными женщинами.

Послѣ такихъ рѣчей Маріучія оставляла меня и уходила въ кухню готовить наши бобы — жареные въ маслѣ или вареные съ капустой бобы составляли нашъ ежедневный скудный обѣдъ; а въ то же время слуга и добрый геній моего отца, Флоріо, приносилъ ему, когда онъ жилъ съ нами, вкусныхъ жареныхъ птичекъ и соблазнительныя чашки шоколада.

Флоріо, вѣрный своему итальянскому происхожденію, крѣпко привязался къ намъ и не оставлялъ насъ, несмотря на всѣ наши невзгоды. Фамилія моего отца была Темпеста, — по крайней мѣрѣ такъ звали насъ итальянцы. Непонятнымъ для меня образомъ въ моемъ воображеніи сливались мысли о моемъ отцѣ съ тѣмъ, что я гдѣ-то вычитала о томъ великомъ Темпеста, который оставилъ память по себѣ въ безчисленномъ множествѣ фресковъ и картинъ, и который, наконецъ, бѣжалъ за Изола-Белла, чтобъ въ одиночествѣ искупить передъ небомъ свою роковую любовь и страшное преступленіе. Для меня тогда не существовали столѣтія, раздѣлявшія моего отца отъ этого, извѣстнаго Темпеста, и выдумка мнѣ казалась истиной, когда я мечтала въ своей постелѣ, и съ потолка улыбалась мнѣ Эвридика, а летучія мыши при свѣтѣ луны бились крыльями о раскрашенныя стекла оконъ.

Разъ какъ-то Флоріо позвалъ Маріучію къ моему отцу, который вручилъ ей изрядную сумму денегъ и велѣлъ ей позаботиться о моемъ воспитаніи. Мнѣ тогда уже минуло десять лѣтъ, но я была совершенная дикарка во всемъ, что касается воспитанія. Я умѣла читать, танцовать, благодаря даровому ученію одного танцевальнаго учителя, и пѣть ритурнели подъ аккомпанементъ мандолины; кромѣ того, я пріобрѣла кое-какія свѣдѣнія изъ древней исторіи Италіи, заимствованныя мною изъ разрозненныхъ томовъ сочиненій Вассари, Аммирато и другихъ.

— Эти деньги принадлежали австрійцамъ, — ворчала Маріучія, съ великимъ презрѣніемъ обращаясь къ Флоріо, — у которыхъ твой господинъ выигралъ ихъ въ карты. Она говорила о деньгахъ, полученныхъ ею отъ моего отца. Флоріо только насмѣшливо пожималъ плечами и возражалъ:

— А тебѣ что за дѣло: ты только умѣй ихъ тратить какъ тебѣ приказано.

Въ теоріи онъ такъ же ненавидѣлъ австрійцевъ, какъ и Маріучія, но на практикѣ онъ поступалъ иначе.

— Они наши тираны и угнетатели, они намъ ненавистны, — разсуждалъ онъ, — и рано или поздно мы ихъ всѣхъ прогонимъ; но пока они здѣсь, нужно ихъ обирать какъ можно больше.

— Во всякомъ случаѣ, всѣхъ-то денегъ немного, — продолжала Маріучія, — и такъ какъ мнѣ уже пришлось увидать нашего синьора, то я высказала ему все, что было у меня на душѣ. Послѣ того какъ онъ отдалъ свои приказанія о Неллѣ, я рѣшилась спросить у милорда, что я должна дѣлать съ мальчиками. На это онъ только засмѣялся и сказалъ:

— Они пусть дѣлаютъ, что сами знаютъ. Когда они выростутъ, то, можетъ быть, твои друзья австрійцы примутъ ихъ въ любой полкъ, а для этого не нужно много ломать себѣ голову надъ книгами. Потомъ — онъ велѣлъ мнѣ оставить его комнату, прежде чѣмъ я могла возразить ему что-либо. Но этому никогда не бывать; мои дорогіе мальчики скорѣе умрутъ съ голоду, чѣмъ станутъ носить бѣлый мундиръ.

Флоріо только улыбнулся и занялся приготовленіемъ дичи для моего отца.

Маріучія заперла на замокъ деньги, данныя ей отцомъ, и, несмотря ни на какія нужды, не тратила изъ нихъ ни гроша на что-либо другое, кромѣ моего воспитанія и образованія моихъ неблестящихъ умственныхъ способностей. Она поступила и въ этомъ случаѣ, какъ во всемъ, необыкновенно разумно; она не хотѣла знать никакихъ модныхъ учительницъ или школъ, во прямо обратилась въ нѣсколькимъ старымъ профессорамъ, о которыхъ она знала, что они очень бѣдны и очень учены, и если ученіе не въ прокъ пошло мнѣ, то никакъ уже не по винѣ моей милой няни.

Я страстно любила музыку. Но, впрочемъ, живя въ Италіи нельзя не любить музыки. Жители Вероны звали меня «птичкой», и это названіе тамъ, гдѣ уже такъ много другихъ пѣвуній, все-таки было въ высшей степени лестно.

Милый, милый народъ — дорогіе итальянцы! Когда я вспомвю о васъ, то каюсь въ томъ, что не любила старую Верону. Какъ можно не любить народа въ Италіи, этого граціознаго, добродушнаго народа, у котораго самые его недостатки болѣе привлекательны, чѣмъ добродѣтели другихъ народовъ. Какъ характеризуютъ итальянцевъ, напр., такія черты изъ ихъ обыденной жизни, которыхъ вы не встрѣтите ни въ одномъ другомъ народѣ: когда вы покупаете букетъ розъ на какой-нибудь франкъ, покупатель вамъ зачастую подноситъ въ придачу самую лучшую маньолію изъ всей своей корзины; какъ часто бѣдный факкино, который несъ за вами тяжелую кладь въ жаркій лѣтній день, съ упорствомъ отказывается, заложивъ руки за спину, отъ вознагражденія, говоря, что онъ уже достаточно вознагражденъ тѣмъ, что видѣлъ синьору. Или же, какъ часто, при покупкѣ нотъ въ маленькомъ нотномъ магазинѣ, когда вы находитесь въ затрудненіи, не зная на чемъ остановиться, самъ хозяинъ, желая помочь вамъ, начинаетъ гармонически напѣвать арію; кучеръ, стоящій съ экипажемъ у лавки, оборачивается и поправляетъ какой-нибудь переходъ въ минорный тонъ; мальчикъ изъ булочной и дѣвушка, сидящая за работою у окна, тоже принимаютъ участіе въ концертѣ, наконецъ живущіе тутъ же бѣдняки бросаютъ свои занятія и подтягиваютъ хоромъ, и по всей маленькой улицѣ раздается прелестная арія! Ничего подобнаго не увидишь ни въ одной странѣ міра, кромѣ Италіи!

Правда и то, что если вы не купите букета розъ на слѣдующій же день, то продавецъ безъ церемоніи пошлетъ вамъ вслѣдъ пожеланіе несчастья. Правда, что швейцаръ, который недавно сорвалъ для васъ съ любезною улыбкою вѣтку съ своего лимоннаго дерева и отказался отъ вашихъ двухъ су, вдругъ ни съ того, ни съ другого, заставляетъ васъ тоскливо ожидать писемъ, которыя лежатъ у него въ карманѣ; будетъ въ то же время сплетничать на вашъ счетъ на улицахъ и припишетъ вамъ столько же любовныхъ интригъ, сколько въ году дней.

Правда, что факкино будетъ непремѣнно ожидать вашего поклона и улыбки, и думать, что вы будете вѣчно смотрѣть на него, какъ на вашего «buon amico». Правда, что продавецъ нотъ, безъ зазрѣнія совѣсти навяжетъ вамъ дефектные экземпляры нотъ за тройную цѣну; но, при всемъ томъ, сколько неподдѣльной прелести, граціи, вѣжливости, бойкости и добродушія въ національныхъ чертахъ итальянцевъ! Насколько онѣ сглаживаютъ и освѣжаютъ темную и трудную тропу жизни народа и способствуютъ сердечному сближенію далеко стоящихъ другъ отъ друга классовъ общества. Я, въ самомъ дѣлѣ, любила народъ и во мнѣ было настолько души, что я умѣла понимать его.

Когда мнѣ минуло пятнадцать лѣтъ, моихъ братьевъ уже не было со мною, и я жила одна съ моею нянею въ большомъ дворцѣ. Отецъ давно уѣхалъ, и мы не знали ничего о немъ. Уже нѣсколько разъ Маріучія пользовалась услугами секретаря, который писалъ письма для бѣднаго безграмотнаго народа въ темномъ углу на площади; но изъ этого выходило какъ-то мало толку. Раза два, правда, Флоріо присылалъ немного денегъ, но мнѣ сдается, что это были его собственныя деньги.

Зима была очень холодна. Маріучія сильно старѣла и тосковала по моимъ братьямъ. Она искренне любила ихъ, и какую же награду получила за свою любовь? Одинъ изъ нихъ былъ похищенъ смертью въ Веронѣ, двое другихъ крѣпко обняли ее и весело ушли отъ насъ, думая только о тѣхъ, новыхъ, невѣдомыхъ странахъ, куда они стремились съ золотыми грезами въ головѣ; онѣ, какъ имъ казалось, непремѣнно должны были осуществиться.

— Зачѣмъ ты осталась съ нами, — спросила я разъ у моей няни, внезапно пораженная громадностью ея самоотверженія и преисполненная раскаянія въ неблагодарности, какою мы ей заплатили за все, что она для насъ сдѣлала.

Она долго и пристально смотрѣла на меня, и потомъ проговорила съ трогательною грустью и вмѣстѣ съ тѣмъ кротко и просто:

— Нельзя же не любить кого-нибудь въ этомъ мірѣ!

Наши средства стали, наконецъ, такъ скудны, что я уже не могла продолжать своего ученья и должна была ограничиться только уроками пѣнія у моего учителя Амброджіо Руфи. Онъ былъ великій артистъ, хотя жилъ такъ бѣдно, что часто сидѣлъ безъ обѣда; въ своей молодости онъ сочинялъ чудныя мелодіи, которыхъ свѣтъ не хотѣлъ слушать; такимъ образомъ, онъ былъ принужденъ принять мѣсто скрипача въ оркестрѣ театра и сдѣлаться только исполнителемъ чужихъ произведеній. Для меня въ то время было большимъ наслажденіемъ ходить къ Амброджіо, и я считалась его любимицею; я инстинктивно чувствовала, что подъ его холодной наружной оболочкой таились талантъ и глубокая душа. Разъ мнѣ удалось убѣдиться въ этомъ и заглянуть въ тщательно скрываемую моимъ учителемъ пѣнія прошлую его жизнь. Я была въ это время недовольна собою, моею грустною судьбою, и рвалась куда-то вдаль отъ всей нашей тяжелой обстановки. Въ такомъ душевномъ настроеніи я, противъ своего обыкновенія, пошла къ Амброджіо разъ поздно вечеромъ. Онъ былъ одинъ. Я попросила его объяснить мнѣ трудный для меня пассажъ въ моемъ урокѣ пѣнія, но скоро свернула разговоръ на другой предметъ, и попросила его разсказать мнѣ что-нибудь изъ его прошлой жизни.

— Дитя, — сказалъ онъ мнѣ съ горечью и грустью, — не открывай могилъ умершихъ!

Но я была неумолима и, какъ настоящее балованное дитя, не давала ему покоя, пока онъ не разсказалъ мнѣ слѣдующую исторію:

«Я всегда былъ бѣденъ, такъ бѣденъ, что зимою долженъ былъ лежать въ постели, чтобы не дрожать отъ холода, а лѣтомъ питался, чѣмъ попало. Но я все-таки былъ несказанно счастливъ: я былъ артистъ и, кромѣ того, имѣлъ друга, который былъ мнѣ дороже брата. Онъ былъ нѣмецъ; его имя — Карлъ Ротвальдъ; мы вмѣстѣ учились музыкѣ въ Миланѣ. У него не было большого таланта, но было много музыкальнаго вкуса; въ себѣ же я сознавалъ творческій талантъ, и весь отдался изученію музыки. Въ двадцать-пять лѣтъ я приступилъ къ своему первому труду, — къ сочиненію оперы: «Альцестъ». Два года я работалъ надъ этой оперой; эти два года были самое счастливое время во всей моей жизни. Ротвальдъ жилъ тогда вмѣстѣ со мною; я сообщалъ ему мотивы моей оперы и просилъ у него совѣта и сочувствія къ моему «Альцесту». Какъ часто, бывало, мною овладѣвалъ музыкальный экстазъ, и, не будучи въ силахъ сдерживать себя, я громко и торжественно изливалъ душу въ пѣніи! Тогда мой другъ бросался ко мнѣ на шею, плавалъ и пророчилъ мнѣ славу, которая, по его словамъ, должна была поставить меня наравнѣ съ Бахомъ, Глюкомъ и Палестриною. Тогда весь міръ былъ для меня полонъ надежды, красоты, я ничего не желалъ и былъ увѣренъ въ своей славѣ. Но въ то же время я такъ нуждался, что отказывалъ себѣ въ хлѣбѣ для того, чтобы на эти деньги купить нотной бумаги. Моя опера уже почти была окончена, когда Ротвальдъ долженъ былъ уѣхать домой на сѣверъ. Я просилъ его возвратиться поскорѣе и далъ ему слово не отдавать моей оперы на разсмотрѣніе дирекціи опернаго театра Да-Скала, пока онъ не вернется. Я надѣялся услышать мою оперу на сценѣ въ ту же зиму, но отъѣздъ моего друга заставилъ меня измѣнить этотъ планъ, такъ какъ я далъ ему слово не ставить оперу во время его отсутствія. Я ждалъ его возвращенія съ нетерпѣніемъ, и въ это время съ любовью исправлялъ и дополнялъ мое сочиненіе, отъ котораго зависѣло все мое будущее. Четыре мѣсяца я напрасно ждалъ возвращенія Ротвальда; зима была жестокая, и я дрожалъ отъ холода въ своемъ чердакѣ, но на сердцѣ у меня было легко. Какъ-то разъ ко мнѣ зашелъ нашъ директоръ оркестра, и я, наконецъ, рѣшился показать ему моего «Альцеста».

— Альцестъ! — воскликнулъ онъ, — неужели вы тоже избрали темою вашей оперы эту старинную быль. Это грустно, такъ какъ на этой же недѣлѣ идетъ новая опера въ Вѣнѣ подъ такимъ же названіемъ. Но не унывайте; если новая опера не будетъ имѣть успѣха, то мы сейчасъ же поставимъ вашу; если же опера будетъ хорошо принята публикою — скажу вамъ откровенно, я слышалъ, что она поразительно хороша, — то мы измѣнимъ ваше либретто. Возьмите у меня денегъ взаймы и поѣзжайте скорѣе въ Вѣну, чтобы прослушать новую оперу.

«Я былъ пораженъ, но не унывалъ, будучи увѣренъ въ моей будущей славѣ. Я пріѣхалъ въ Вѣну поздно вечеромъ. Несмотря на то, что я былъ сильно утомленъ длинною дорогой по горамъ, покрытымъ глубокимъ снѣгомъ, я все-таки отправился прямо въ театръ. Тамъ шла новая опера „Альцестъ“. Я съ трудомъ протѣснился въ театръ и, стоя, началъ прислушиваться въ музыкѣ. Весь театръ гремѣлъ отъ рукоплесканій, которыя почти заглушали музыку; наконецъ, апплодисменты замолкли и оркестръ началъ опять прежнюю мелодію; эта мелодія принадлежала мнѣ; отдѣльныя фразы, хоры, соло и речитативы — все, все было мое, и я слушалъ оперу въ какомъ-то отупѣніи. Занавѣсъ упалъ; весь театръ съ восторгомъ началъ кричать: „Ротвальда, Ротвальда!“ Тогда я понялъ все и упалъ за-мертво тутъ же на мѣстѣ. Ротвальдъ укралъ у меня мое произведеніе! Онъ сдѣлалъ себѣ имя. О немъ знаетъ весь свѣтъ; послѣ перваго сочиненія онъ не произвелъ ничего замѣчательнаго; свѣтъ удивлялся этому; но есть торжества, которыя такъ поразительны, что ихъ хватаетъ на всю жизнь человѣка и они покрываютъ своею славою всѣ прочія неудачи. Сдѣлать себѣ имя не легко, но если разъ оно уже сдѣлано, оно остается на всю жизнь. Я былъ убить нравственно; мой талантъ погибъ навсегда; у меня осталось только тѣло, и имъ я живу кое-какъ съ тѣхъ поръ. Я не уличилъ Ротвальда въ подлогѣ, я не могъ этого сдѣлать, потому что когда-то горячо любилъ его. Но даже еслибъ я уличилъ его, то чѣмъ бы я могъ доказать мое право? Ни одинъ смертный не повѣрилъ бы мнѣ».

Старикъ, кончивъ свой разсказъ, впалъ въ забытье, и я напрасно старалась пробудить его. Съ тѣхъ поръ я смотрѣла на него, какъ на святого, и чувствовала къ нему такое благоговѣніе, что рада была бы съ любовью расцѣловать его руки. Потомъ мы уже никогда больше не говорили съ нимъ объ его горѣ, и я свято хранила его тайну, по крайней мѣрѣ, пока старикъ былъ живъ.

Мнѣ уже минуло пятнадцать лѣтъ, и я горькимъ опытомъ убѣдилась въ томъ, какъ ужасно жить безъ денегъ и безъ друзей въ этомъ мірѣ, и какъ скучна жизнь, когда надо сидѣть по цѣлымъ днямъ и плести для продажи кружева, завязывая и развязывая узелки нитокъ, и въ то же время не имѣть возможности расплести хотя бы одну нить своей судьбы. Мы дошли до того, что питались самою скудною пищею, которая едва служила для поддержанія нашей жизни. Въ одеждѣ я не особенно нуждалась, такъ какъ у меня еще оставалось кое-что изъ гардероба моей матери, и я принуждена была носить тяжелыя шелковыя платья и старые бархатные наряды, и въ нихъ мучилась отъ голода.

Наступилъ праздникъ Рождества, колокольный звонъ раздавался днемъ и ночью, народъ веселился, пилъ, ѣлъ и посѣщалъ церкви. Но мы страдали отъ холода и голода, и такъ бы и легли спать наканунѣ праздника съ голодными желудками, если бы наша падрона, отъ которой невозможно было скрыть нашей бѣдности, не послала намъ наверхъ блюда съ горячими макаронами, прося насъ принять его ради Христа. Маріучія взяла макароны со слезами на глазахъ, но съ горечью въ сердцѣ, и вѣроятно добрая старушка скорбѣла о томъ, что дожила до подаянія. Въ эту ночь она долго молилась Матери всѣхъ скорбящихъ.