Встречи (Немирович-Данченко) — ДО

ВСТРѢЧИ.

(Изъ «сказокъ дѣйствительности»).

I.

Вызвѣздило. Цѣлый день ползли грузныя, скучныя, сплошныя тучи. Такъ и казалось — еще минута и онѣ опустятся вровень съ землею, заволокутъ дали и изъ глазъ пропадетъ ровная, прямая, какъ стрѣлка, дорога съ однообразными верстовыми столбами и безжизненныя ржавыя поля по сторонамъ. И на поля даже. Когда-то были такими — по нѣсколько лѣтъ подъ рядъ — сколько въ нихъ ни бросали зерна — не рожали ничего. Не стало вовсе творческихъ силъ. Если и подымался колосъ, такъ низкій, шелудивый, рѣдкій… Даже и пустая трава росла больная, слабая — и на нее не хватало соковъ у загубленной земли. И какъ на больномъ тѣлѣ пролежни, такъ и на ней мутныя, тусклыя мокрины. По утрамъ надъ ними паръ. «Нѣтъ моей мочи! — говорило все кругомъ. — Терзай меня сколько хочешь плугомъ, хоть до самаго сердца рѣжь, все равно — смерть приходитъ». Изнеможенныя, обездоленныя во всѣ стороны ложилися дали, и если на чемъ-нибудь тамъ останавливался глазъ — мало ему было радости въ этомъ… Деревушки тоже худосочныя, пришибленныя, сквозныя какія-то. Ни непогодѣ, ни вѣтру нигдѣ препоны. Дуй и мочи во всю, не эти разшатавшіяся стѣны помогутъ. Кровли точно ребра палаго и изглоданнаго волками скота — балясинами наружу торчатъ. Заборы, гдѣ и остались, будто нищенскія лохмотья, такъ и зіяютъ прорѣхами. И все это насквозь прогнило, почернѣло. Тронь — разсыплется… По пути мужикъ встрѣтится. Точно онъ изъ этихъ мокринъ выросъ и никогда его солнцемъ не обогрѣло. Лицо въ подтекахъ, выцвѣло. Бороденка желтыми лохмами треплется, въ глазахъ — забота. Одежда въ дырьяхъ и тоже ржавая. Трясется этотъ нынѣшній Микула Селяниновичъ на телегѣ и такъ и кажется, вотъ-вотъ сначала онъ, а потомъ и она прахомъ разсыплются на пути… Лошаденка — развѣ во снѣ увидѣть такую. Призракъ! Ничего въ ней дѣйствительнаго. Что ни шагъ, то споткнется. На изнанку выворачивается вся. Головой мотаетъ — точно это поможетъ ей на вѣчной страдѣ. Шкура — въ ссадинахъ, даже гноемъ сочится, вотъ-вотъ расползется по всѣмъ швамъ и кости наружу вылѣзутъ… Тормошится, бѣдная, — скокъ-скокъ, а все пространства одолѣть не можетъ. Дивное дѣло, какъ она не рухнетъ на землю — дѣлайте-де со мной что хотите! И брюхо у нея отвислое, громадное. Видимое дѣло, кромѣ соломы съ крышъ, нного корму не знаетъ… Двѣ-три рощи попались по дорогѣ. Но какія? Должно быть, и на срубъ ихъ никто не взялъ. Чудомъ стоятъ истлѣвшія деревья на гниломъ мѣстѣ. Ни листа на нихъ! Насквозь видно. Только оставленныя гнѣзда шапками чернѣютъ. Но едва ли птица залетаетъ сюда. Она, вѣдь, умнѣе человѣка, да и крылья донесутъ, куда ей захочется, гдѣ солнца и зелени больше и живется легче… Сначала я еще смотрѣлъ на эту жуть, но потомъ меня охватила такая оторопь, безнадежность, будто все окрестъ изъ глазъ пропало. А тутъ еще дождь просыпался. Мелкій, мелкій, будто сквозь сито… Я поднялъ верхъ тарантаса, съ головою завернулся въ пледъ и, самъ себя обманывая, притворился спящимъ. Это было тѣмъ удобнѣе, что и ямщики попадались молчаливые, хмурые. Торчитъ палкой на облучкѣ. Спросишь — хрипнетъ что-то. «Не до тебя-де, уйди, отстань». И брови у нихъ надъ глазами нависли — и видимое дѣло на душѣ такая муть, что не до твоихъ дурацкихъ разговоровъ; И безъ того человѣка на смерть тянетъ, а его еще разспрашиваютъ: «скверно ли живется и отчего скверно». Кабы онъ зналъ «отчего», вѣрно нашелъ бы выходъ самъ! А то еще жалѣть начнетъ его сѣдокъ. Точно этою жалостью накормишь семью да натопишь избу… Одинъ такъ и отвѣтилъ мнѣ. «Не трожь, баринъ, и безъ тебя скуплю!» Пѣсни — я за эту недѣлю не слышалъ. Кому пѣть на этомъ, забытомъ Богомъ и людьми, просторѣ… Спросилъ я какъ-то у одного: какая это деревня въ сторонѣ… — Да развѣ у насъ, какъ у прочихъ — деревни. — А что же? — Такъ, паршь завелась — вотъ те и жилье… Сказываютъ есть мѣста, только намъ туда не дойтить! — Почему? — Силы нѣтъ подняться… Обмякли мы наскрозь, очумѣли… Пропадать надо… Только шевельни насъ — подохнемъ… — Подъ вечеръ волчій вой въ сторонѣ. Отчаянный. Это единственный голосъ, который подала мнѣ болотина. Только въ немъ и сказалась еще таившаяся въ ней жизнь. — Кого и драть-то? Обернулся къ нему ямщикъ. Коровенка если въ селѣ осталась — слава Богу. Не сладко тебѣ, бродягѣ, ну да и намъ не рай! — Да такъ и замеръ до слѣдующей станціи… Вечеръ отгорѣлъ — я его и не замѣтилъ. Ни одной радужной просвѣти въ облакахъ и тучахъ. Было сыро — стало темно, вотъ и все… Мы сдѣлали еще одну станцію, и вдругъ невѣсть откуда налетѣлъ холодный вѣтеръ, остуживая и безъ того не знающую тепла землю… Налетѣлъ, засвисталъ по глади, занылъ въ сторонѣ, видаясь вправо и влѣво, точно отыскивая чего-то. Вернулся — заплакалъ вверху. Собралъ всѣ свои силы — и тронулъ застоявшіяся тучи. И онѣ шевельнулись. Въ темнотѣ я не видѣлъ откуда, только угадывалъ, что надо мною бѣжали еще дальше на постылый сѣверъ тяжелыя, мокрыя лохмы ихъ, разрывались и опять сплывались, очищая небо, отъ котораго онѣ заслоняли землю. И хотя бы днемъ: — солнце приласкало бы забытую болотину, заронило въ ея ржавчину золотые лучи — и они воскресли бы потомъ благоуханными цвѣтами… Нѣтъ, вѣтру точно было недосугъ тогда. Или спалось ему, какъ всей этой окраинѣ. Только ночью потянулся и согналъ муть сверху… И вдругъ надо мною блеснули звѣзды таинственными сочетаніями, изъ мрака родившіяся и во мракѣ живущія… Робко блеснули и печально. И имъ было страшно видѣть подъ собою эту умирающую землю… Да еще и различаютъ ли ихъ очи жизнь въ этой обширной могилѣ. Можетъ быть, для нихъ она давно мертва и оттого-то они и жмурятся, чтобы не видѣть ея.

II.

На станцію мы пріѣхали часамъ къ десяти вечера… По осеннему была уже ночь. Я помню, что въ темнотѣ едва различалъ жалкіе домишки по сторонамъ. Ни въ одномъ окнѣ не было огня. Чуть намѣтилась бѣлая церковь и ея колокольня. Въ селѣ тихо до странности. Ни собака не залаяла, ни одна душа не отозвалась на окликъ ямщика… «Чего добраго, еще задавишь! — объяснялъ онъ мнѣ. — Путаются по середь дороги — бываетъ. Поневолѣ орешь». Но, очевидно, опасенія его были напрасны. Точно здѣсь никого живого не осталось. Только надъ подъѣздомъ станціи тускло мигалъ огонекъ фонаря, бросая причудливые отблески въ тяжелый и мертвый мракъ. Вѣтеръ раскачивалъ этотъ фонарь, заставляя жалобно скрипѣть, словно ему было нивѣсть какъ и холодно, и больно. Когда я поднялся на ступени, съ такимъ же скрипомъ отворилась дверь и на меня пахнуло затхолью, будто я входилъ въ давно не освѣжавшійся погребъ… Комната какъ на всѣхъ станціяхъ — голая, не пріютная. Въ углахъ соръ, на столѣ видимо никогда не высыхающія пятна, на стѣнѣ оффиціальныя объявленія, гласившія, сколько верстъ до сосѣднихъ станцій, и неизбѣжная надпись карандашомъ соскучившагося пассажира:

«Я дуракъ и ты дуракъ,

Дураки мы оба!..»

Къ кому относилась эта обоюдная любезность — оставалось неизвѣстнымъ, подписи не было… Дальше ѣхать ночью нечего и думать. Мнѣ и ямщикъ объяснилъ — «до разсвѣту-не повезутъ» — Почему? — «Потому: развѣ тутъ дорога будетъ: трясина да колдобина. Ну и народъ то же!..» — Какой народъ? — Онъ помолчалъ-помолчалъ… Видимо ему не хотѣлось говорить… «Голодный, вотъ какой… Оттого у него и мысли въ головѣ… голодныя!..» Смотритель, бочкомъ продвинувшійся въ комнату, тоже объявилъ: "Лошади ежели желаете — есть. А только — не порато ѣхать… " — Шалятъ у васъ?.. — «Всякое бываетъ. Недавно купца зарѣзали…» Этотъ отвлеченный «зарѣзанный купецъ» преслѣдуетъ васъ на всѣхъ глухихъ русскихъ дорогахъ. Можетъ быть, и не всегда его рѣжутъ — вѣдь этакъ и купцовъ бы не хватило пожалуй, а что пугаютъ икъ постоянно — это такъ.

— Гдѣ жъ мнѣ ночевать… Неужели здѣсь?..

Смотритель безнадежно оглянулся.

— Точно, что… Ежели вы по своей нѣжности клопа не одобряете…

— А ихъ много?

— Лабазъ открыть можно — вотъ сколько. Вы извольте заглянуть — вотъ щель… Она вѣдь отъ него махровая. Видятъ и ждутъ, подлецы, кого имъ Богъ на пропитаніе пошлетъ.

— Отчего же вы не уничтожаете?

— Ихъ-то? Да развѣ это можно? Были такіе, пробовали. Эту бы станцію надо съ четырехъ концовъ керосиномъ обливши, поджечь… Ну тогда точно… Вѣдь это не дерево, а губка. Тутъ онъ и внутри сидитъ. Его не одолѣть, сила?

— Да какъ же вы живете сами?

— Не живемъ, а чешемся… Куда дѣваться! на улицу не уйдешь. Еще лѣтомъ — на сѣнѣ. Но и тамъ свой дивертисментъ. Комаръ. Онъ у насъ тоже особый. Надъ мокринами — тучей стоитъ. Издали идешь — слышишь музыку эту самую. Одинъ тутъ изъ города — хорошій господинъ — жениться ѣхалъ да и заночевалъ у насъ на легкомъ воздухѣ. Подумайте, такъ его отдѣлали комары: утромъ онъ пришелъ — смотритъ въ зеркало и пятится. Кто это? спрашиваетъ. Не лицо и не образъ и подобіе, а, такъ сказать, въ нѣкоторомъ родѣ фантазія. До того, что невѣста ему отказать хотѣла. Едва его въ нашатырѣ отмочили… У насъ комаръ — патріотъ. Страсть онъ къ чужому человѣку строгъ.

— Ну ужъ лучше пускай меня, какъ купца, зарѣжутъ, а здѣсь я не останусь.

— Развѣ вотъ что… Какъ, вы человѣкъ образованный!.. Можетъ быть, батюшка васъ пуститъ.

— Какой?

— Отецъ Петръ… Наше село «Пустынное» называется, такъ онъ себя изъ средней исторіи Петромъ Пустынникомъ величаетъ.

Очевидно, и смотритель не чуждъ былъ нѣкоторому просвѣщенію.

— Если желаете, я къ нему пошлю?..

— А не будетъ это неловко?

— Ну вотъ. Онъ, что вы думаете — изъ духовной академіи…

— Изъ духовной академіи — и здѣсь.

— За строптивость… Онъ вѣдь у насъ писатель. Статью отпечаталъ — не понравилась. Ему бы повиниться, а онъ на дыбы и вторительно… къ тисненію прибѣгъ и еще даже того высокоумнѣе. Такую завинтилъ, что его за безпокойство сюда. Ненадолго вѣрно — смилуются. Онъ даже любитъ проѣзжихъ. Только, говоритъ, и свѣту въ окнѣ, какъ навернется господинъ попутно да нашихъ мужичковъ блуждающихъ испугается и застрянетъ на ночь, ну душу отведешь. А то хоть совлекай съ себя священный санъ и бѣги вонъ… Такъ я пошлю…

Смотритель распорядился и черезъ нѣсколько минутъ оповѣстилъ меня: батюшка васъ покорнѣйше проситъ.

III.

Петръ-пустынникъ встрѣтилъ меня на порогѣ своего «дома».

— Простите, ради Бога. Я васъ потревоживъ, спали вѣрно.

— Ну нѣтъ. Мы съ женою ложимся поздно. Какъ и въ Москвѣ, держимся тѣхъ же распорядковъ. Иначе тутъ совсѣмъ опустишься. Сидимъ, случается, и за полночь. Особенно какъ наѣдетъ кто-нибудь. Я радъ вамъ — ничего особеннаго предложить не могу, но чаю и яичницу сейчасъ подадутъ. И спать вамъ будетъ хорошо. Домъ новый — ничего завестись не успѣло. А то здѣсь это, повѣтріе… Вотъ позвольте васъ познакомить, Софія Самойловна.

Жена его молоденькая и хорошенькая женщина, ласково улыбалась; въ комнатахъ было чисто. Взглядъ отдыхалъ на книгахъ и журналахъ. Отовсюду вѣяло спокойствіемъ и даже довольствомъ. Потомъ ужъ оказалось, отцу Петру помогалъ его дѣдъ, важный петербургскій священникъ. Самъ хозяинъ одѣтъ былъ въ длинное пальто свѣтскаго покроя. «Я его дома ношу иногда. За границу ѣздилъ — сдѣлалъ себѣ, не выбрасывать же! Іерею оно, быть можетъ, и неприлично — ну да авось не осудятъ. Вѣдь платье еще попа не дѣлаетъ. Если и грѣхъ — такъ малый!»… Послѣ я узналъ, что о. Петръ былъ очень строгъ въ себѣ. Человѣкъ убѣжденный, онъ спокойно выносилъ постигшую его несправедливость и свято исполнялъ обязанности, говоря, что для священника нѣтъ "мелкой среды* и «ничтожнаго дѣла». Вездѣ Богъ и всякое велико, если положить въ него душу. Въ первое время онъ еще мучился здѣсь. Его тянуло назадъ, но какъ увидѣлъ и узналъ, какое кругомъ глубокое и безбрежное море нищеты, горя и страданій, какъ прочно осѣло здѣсь невѣжество я суевѣріе, какую силу надъ этою хлябью и темью захватили міроѣды, — его задачи выросли передъ нимъ до необъятной высоты и онъ невольно весь отдался ихъ выполненію. Скудная нива, жалкая, гнилая… Да авось и тутъ Господь поможетъ сдѣлать кое-что. На тучную всякій пойдетъ. Тамъ работается весело… А тутъ впроголодь эту да стужу надобна настоящая сила. Сначала онъ хлопоталъ, чтобы его сняли отсюда, а потомъ написалъ дѣду — «не проси за меня, хочу душу испробовать: хватитъ ли ея». И такъ вотъ третій годъ сидитъ здѣсь неотступно. Кое-что уже удалось ему. И крестьяне, сторонившіеся сначала, теперь со всякимъ дѣломъ довѣрчиво и смѣло идутъ къ нему. «Точно бы ты и не начальство». — А какое жъ попъ начальство?.. — Попъ? задумывались тѣ… Ну это ты, братъ, отецъ Петръ, того. Какъ не начальство… По менѣй становаго точно, а все по важнѣй писаря будетъ. Насъ изъ-за попа, бывало, какъ дули. Всего случалось!

— Вотъ вамъ здѣсь постелютъ.

Маленькая комната тоже съ книгами на столѣ и подоконникахъ. Чисто. Сильно пахнетъ геранью, отъ которой такъ сладко, крѣпко и спокойно спится.

— Вѣдь эта постель занята была кѣмъ-нибудь?

— Не безпокойтесь, учительница у насъ здѣсь. Она на эту ночь къ Софьѣ Самойловнѣ перейдетъ.

— А вы.

— А я на диванѣ… Да вы не совѣститесь. Я часто и такъ на диванѣ сплю. Заработаюсь, ну, чтобы не будить, и прикурну. И Анна Герасимовна тоже не въ претензіи. Она съ женою — друзья. Имъ будетъ отлично.

— Это ея книги?

Даже странно было въ такой глуши видѣть французскія, нѣмецкія и итальянскія изданія.

— Ея. А что, васъ удивляетъ.

— Да, откуда хоть вотъ эта могла бы попасть сюда, въ Пустынное.

Я указалъ ему на «Piccolo mondo antico», Антоніо Фогавдаро.

— Анна Герасимовна, какъ и мы здѣсь — человѣкъ случайный. Она долго жила за границей. Пожалуй, и воспиталась тамъ. Она особенная, не какъ всѣ прочія. Вотъ увидите сами. На маломъ не мирится. Изъ тѣхъ, знаете, что всю себя отдаютъ дѣлу. Безъ остатку. Умрутъ — а не отойдутъ прочь. Во время войны были такія «сестры милосердныя», ну вотъ и эта имъ подобна. Наше Пустынное похуже Шибки. Тамъ вѣдь на міру, а здѣсь въ одиночку, въ темнотѣ, въ безвѣстности. Тамъ хотя и грязь госпитальная, а все красиво. Пули летятъ, пушки стрѣляютъ, герои разные. Все какъ бы театральная декорація, ну и подруги есть. Одна ослабнетъ — другія поддержутъ. А какъ одинъ въ подѣ воиномъ останешься, много характеру надо… При ея воспитаніито! Изъ богатой семьи — пожалуйте-ка въ народную глубь. А вѣдь эта глубь — просто омутъ. Склизкій, страшный. Это издали ничего. Темень, задохнешься въ ней… Да вотъ и сама Анна Герасимовна…

И вдругъ отецъ Петръ осѣкся.

Мы съ Анной Герасимовной быстро подошли другъ къ другу.

— M-lle Свѣшникова… Вотъ не думалъ?

— Да и я… Встрѣтить васъ здѣсь послѣ Венеціи.

— Я-то что… Я ѣзжу вездѣ. Волка ноги кормятъ. Надо виДѣть все… А вы… вы… Гдѣ всѣ ваши?

— Все тамъ же. По заграничнымъ курортамъ слоняются. Вотъ видите, книжки посылаютъ. Я такъ рада васъ видѣть. Не ожидала. Точно тепломъ пахнуло изъ итальянской дали…

IV.

Было поздно — у меня глаза слипались отъ утомительнаго дня. Тянуло въ постель. Я скоро распрощался съ хозяевами и заснулъ какъ убитый, безъ грезъ, безъ пробужденія до самаго разсвѣта. Вѣроятно, и тогда бы не поднялся, если бы не пѣтухъ. Вмѣсто забора, онъ взлетѣлъ на мой подоконникъ и оттуда всей вселенной громко сообщалъ о своихъ побѣдахъ надъ подвластными ему курами. При этомъ хлопалъ крыльями, точно стучался во мнѣ въ стекла, глупо и смѣшно вытягивалъ шею, надувалъ гребень и вообще являлся такимъ героемъ женскихъ романовъ, что я невольно расхохотался. Спать послѣ этого не могъ. Я всталъ — посмотрѣлъ на улицу. Церковь была по другую сторону. За небольшимъ дворомъ священника едва-едва въ скупомъ сумрачномъ разсвѣтѣ выступалъ рядъ черныхъ избъ. Покосившіяся, продырявленныя, точно проѣденныя кавернами. Краше въ гробъ кладутъ!.. Изъ двухъ или трехъ клубился уже дымъ и сѣрые тоны его сливались съ такими же небесами. Вѣтеръ за ночь утихъ, тѣ же согнанныя имъ тучи поползли назадъ и все заполонили вругомъ. Даже не вѣрилось, что гдѣ-нибудь есть ярвій свѣтъ, розовыя краски зари, бездонная лазурь надъ цвѣтущею заласканною землею… Насколько мнѣ была видна отсюда сельская улица — ее всю прососала какая-то промзглая слякоть. Вонъ посереди брошенная телѣга. На одинъ бокъ легла — должно быть, колесо сломалось… Пѣтухъ еще разъ подлетѣлъ было къ подоконнику, но, замѣтивъ меня, какъ-то подавился на первой гаммѣ и тяжело шлепнулся назадъ… Гдѣ-то клохтала снесшая яйцо курица. Рядомъ въ комнатѣ заговорили — должно быть, тамъ проснулись. Я разслушалъ, что Софья Самойловна убѣждала Анну Герасимовну спать еще, потому что самоваръ и безъ нея поставятъ, но учительница все-таки встала…

— Не спится…

— Такъ разговаривать будемъ.

— О чемъ…

— Мало ли.

— Нѣтъ, Соня, у меня отъ нашихъ разговоровъ сердце щемить будетъ. Ну ихъ.

Я прилегъ опять и въ явь передо мною воскресли и въ дивныхъ краскахъ выступили изъ сѣрыхъ и скучныхъ потемокъ встрѣчи съ Анною Герасимовной. Вотъ ужъ кого я не ждалъ увидѣть здѣсь! И что ее могло загнать въ эту глушь — хорошо обезпеченную, тонко образованную и избалованную родными женщину? Я зажмурился, и вся въ голубой дали такъ и раскинулась передо мною piazza Santa-Maria gloriosa! Мало кто изъ посѣщающихъ Венецію знаетъ ее. Она въ сторонѣ отъ св. Марка. Табуны англичанъ и косолапые нѣмцы сюда ходить не любятъ. Здѣсь вѣдь ни кафе, ни дворцовъ нѣтъ. Все кругомъ говоритъ о далекомъ прошломъ. Сегодняшнему нечего дѣлать на пустынныхъ камняхъ этой площади. Еще въ окружающихъ ее узкихъ и тѣсныхъ улицахъ кипитъ жизнь, но она прячется въ ихъ тѣнь отъ строгаго и безпощаднаго солнца… Посреди величавый и молчаливый соборъ… Эту церковь нельзя назвать иначе. Темная пирамида, которую только кое-гдѣ тронули мраморнымъ кружевомъ и рѣзьбою. Цѣлыми вѣками строилась она — да такъ и осталась незаконченною. Вѣрно, никто уже не дочитаетъ послѣднихъ строкъ этой величавой средневѣковой поэмы. Нынѣшнее время, щедрое на казармы и форты, изукрасившее ими даже развѣнчанную царицу Адріатики, равнодушно проходитъ мимо старыхъ храмовъ. Подъ величавыми сводами, у царственныхъ колоннъ, въ недосягаемой высотѣ развѣтвляющихся надъ полною благоговѣнія бездной камня и бронзы — даже не молятся. Стоитъ вѣчная тишина, гдѣ-то вдали звенитъ колокольчикъ, мерещится священникъ въ бѣлой кружевной сутанѣ, едва-едва клубится фиміамъ и въ синей дымкѣ точно возносится мраморная Мадонна. Сквозь громадныя окна солнце заливаетъ мягкимъ свѣтомъ плиты внизу. Изъ нихъ каждая — точно щитъ, прикрывшій рыцаря — носитъ его гербъ и девизъ. Это — кладбище. Всѣ онѣ — могилы. Вы по нимъ ступаете, на нихъ преклоняете колѣна, отдыхаете въ прохладѣ отъ зноя большой, разумѣется, по венеціанскому, площади… Я люблю эту церковь. Здѣсь похоронены и Тиціанъ, и Канова. Великіе мертвецы живые между живыми до скончанія вѣка. Это еще гиганты. Но вы присмотритесь: какія имена кругомъ! О чемъ вамъ говорятъ эти камни. Дожи, народные вожди, блистательные патриціи, суровые кондотьери, славные художники — всѣ они нашли здѣсь покой и тишину, какихъ не знали при жизни. Ихъ придавили глыбами порфира и сіенита, яшмы и мрамора, обвили каменнымъ кружевомъ, поставили надъ ними ихъ собственныя изображенія, ихъ коней, ихъ рабовъ, изваяли изъ серпентина и вычеканили изъ бронзы ихъ побѣды да такъ и оставили на удивленіе ничтожному потомку. Смотри-де и сравнивай съ собою. Что сдѣлали они и на что живешь ты — великій ловецъ передъ Господомъ — старыхъ англійскихъ ключницъ, разворовавшихся на службѣ у полоротаго лорда.

V.

Въ этой церкви Маріи Преславной у меня два любимыхъ мѣстечка. Одно — памятникъ Кановы. Свѣтлый геній великаго ваятеля почтенъ здѣсь свѣтлыми, созданными изъ каррарскаго мрамора, образами. Знатоки искусства почему-то не особенно высоко ставятъ ихъ, но, при всемъ моемъ уваженіи къ этимъ знатокамъ, я придаю имъ такое же значеніе, какъ и академикамъ въ дѣлѣ хотя бы литературы. Вѣдь и академики ползутъ всегда въ хвостѣ за нами, профанами. Они послѣдними признали у насъ Пушкина и Гоголя, во Франціи — Гюго, а Шекспира и до сихъ поръ отрицаютъ иначе, какъ въ слащавыхъ передѣлкахъ Делавиня. У мундирныхъ судей вмѣсто вкуса — кодексъ. Соотвѣтствуетъ извѣстному параграфу его — хорошо, а не соотвѣтствуетъ — плохо. Они примѣряютъ на признанныя мѣрки, тогда какъ геніи создаютъ свои. Особенно чуть коснется новшества — тутъ академикъ скалитъ зубы и издали рычитъ такъ, что вчужѣ за панталоны страшно — въ клочья изорветъ. Попадись литература — академикъ и ее приметъ за то же. Бѣда, когда малые сіи не только вообразятъ себя рѣшителями судебъ, но и въ дѣйствительности будутъ облечены уже соотвѣтствующею властью. Я думаю, что памятникъ Кановы только выигрываетъ отъ академическаго отрицанія. Это истинная поэма печали — ясной и нѣжной, какъ все созданное тѣмъ, надъ прахомъ кого она воздвигнута. Стройная, законченная, художественная, полная высокаго примиряющаго чувства. Пирамида съ полуотвореннымъ таинственнымъ ходомъ въ царство Скорѣе покоя и тишины, чѣмъ смерти. Только тишины священной, молитвенной. Оттуда вѣетъ благоговѣйнымъ ожиданіемъ, точно во мракѣ и недвижности присутствуетъ божество, чудится его невидимый алтарь. Около дверей въ загадочную область нашего общаго будущаго, распростерся левъ и опустилъ факелъ, опирающійся на его могучую спину геній жизни. Посмотрите на это сліяніе красоты и силы; его поэзія краснорѣчивѣе рифмованныхъ строкъ говоритъ вамъ. Здѣсь въ каждомъ изгибѣ больше правды, чѣмъ во всѣхъ кувалдахъ, которыя якобы «съ натуры» высѣваютъ наши скульпторы, употребляя для этого почему-то вмѣсто стоеросоваго дерева — благородный мраморъ. Съ другой стороны, къ священному входу въ могилу угасшаго генія идутъ съ мѵромъ въ амфорахъ его поклонники, представляющіе собою всѣ возрасты человѣка. Смотришь на великолѣпныя фигуры и не вѣришь, что видишь камень. Эти груди дышутъ. Ноги и руки замерли только на мгновеніе; пройдетъ оно и вы поразитесь чуднымъ разцвѣтомъ и несравненной гармоніей жизни. Боги древности несомнѣнно вдохнули бы въ нихъ душу. Имъ было бы жаль оставить въ вѣчной неподвижности небесную красоту идеальныхъ формъ. Канова самъ начерталъ этотъ памятникъ, желая почтить имъ равнаго себѣ генія, Тиціана. Но надъ Тиціаномъ такой же коронованный академикъ-императоръ Фердинандъ I воздвигъ тутъ чисто аракчеевскую будку — скучную, правильную, мертвую, въ которой только и хорошо рабское воспроизведеніе въ мраморѣ «вознесеніе Богородицы» великаго художника. Поэтому ученики Кановы — Мартини, Феррари и Фабрисъ, воспользовавшись готовымъ рисункомъ ваятеля, создали надъ нимъ самимъ, вѣющую свѣтлымъ геніемъ Греціи, элегію смерти. Другая жемчужина этой церкви — Мадонна Беллини. Передъ нею поневолѣ застаиваешься — отъ ея кроткаго лица вѣетъ на васъ нѣжный и чарующій свѣтъ. Въ одинъ изъ тусклыхъ дней я сидѣлъ передъ нею. За стѣнами собора — дуло сирокко. Лазурь венеціанскаго неба и ясные тоны лагунъ были подернуты обезцвѣчивающимъ и знойнымъ дыханіемъ далекой Африки. Оно гнало передъ собою заряженныя электричествомъ тучи. Поминутно онѣ разражались дождемъ, но горячія плиты города тотчасъ же сохли, окуриваясь теплымъ паромъ. Гремѣло, молнія падала въ присмирѣвшее море. Оно только злилось и шипѣло, точно чья-то грозная и громадная пята грозила придавить его. За то въ этомъ маленькомъ боковомъ алтарѣ было тихо, мирно и спокойно.

— Вотъ картина великаго Тиціана! — раздался за мною грубый, какъ скрипѣніе ржавыхъ петель, голосъ гида. — Эту мадонну увезъ отсюда Наполеонъ, но нашъ Гарибальди отнялъ ее у французовъ.

Что за белиберда! Я оглянулся, наивное личико дѣвушки поразило меня. Полное такой же святой тишины, какъ и чудный образъ Богоматери передъ нею. Съ нею старушка и какая-то дама.

Я не хотѣлъ вмѣшиваться. Мало ли врутъ гиды. Вѣдь и этимъ ѣсть хочется. Не читать же имъ Мунтца! Да и беллиніевская Мадонна, что она потеряетъ, если ее припишутъ Тиціану. Имѣютъ эти дамы понятіе о живописи, и сами не повѣрятъ. Что же до Наполеона, то на его памяти столько великихъ преступленій! Она не омрачится, если наивный гидъ припишетъ ему еще одно сравнительно мелкое. Но вдругъ посѣтительницы заговорили между собою по русски. Это уже мѣняло положеніе дѣла. Нельзя же было допускать, чтобы такъ надували соотечественницъ.

— Вы вѣрно знаете, — обратился я къ гиду, — что эта картина Тиціана?

— Еще бы! Онъ вѣдь изъ нашего рода!

Я всталъ и почтительно поклонился потомку великаго художника. Дамы расхохотались. Такимъ образомъ между ними завязалось знакомство.

VI.

Въ Венеціи я жилъ на Лидо. Кто не знаетъ этой нѣкогда скромной и милой идилліи лагунъ, золотистаго острова съ чуднымъ песчанымъ берегомъ, подернутымъ великолѣпною изумрудною зеленью. Теперь онъ испорченъ въ конецъ. Спекуляція ради привлеченія праздной международной безтолковщины настроила тутъ балагановъ, гдѣ цѣлые дни неистово гремятъ дурацкія шарманки, вертятся карусели съ пьяными ослами. Для удовольствія англичанъ, не отличающихся, какъ извѣстно, тонкими и изящными вкусами, выведены музеи съ изображеніями орангутановъ, похищающихъ дѣвицъ, средне вѣковыхъ пытокъ, несчастныхъ матерей, рождающихъ на глазахъ у публики восковыхъ близнецовъ. Явился даже barracone съ русскою красавицей Moina. Эта Мойна показывалась детально: руки стоили десять сантимовъ, ноги — пятьдесятъ. «Остальное по соглашенію». Въ мое время ничего подобнаго не было. На солнечныхъ отмеляхъ у зеленоватыхъ водъ Адріатики копошились ребятишки, въ волнахъ купались венеціанки, а на цѣломъ островѣ — по которому среди рощъ и виноградниковъ можно дойти до Маламокко — царила тишина. Отовсюду вѣяло здѣсь такимъ благополучіемъ жизни, простотою и скромностью, что самые раздерганные нервы поневолѣ успокоивались. Этотъ гармоничный миръ природы — глубокихъ водъ и золотыхъ плажей, лазурныхъ небесъ съ очаровательнымъ очеркомъ Венеціи плывущей среди лагунъ съ сотнями куполовъ и колоколенъ, дворцовъ и башенъ заколдовывалъ васъ. Бывало, пріѣдешь съ ненавистью ко всему живому и къ себѣ самому прежде всего, и не пройдетъ двухъ-трехъ дней, какъ вдругъ тебя охватываетъ такая нѣжная любовь къ милому, ласкающему уголку, что отъ недавнихъ мрачныхъ мыслей не остается даже изгари.

Въ тотъ же день, когда въ Санта-Маріа Глоріоза я встрѣтилъ соотечественницъ съ гидомъ, потомкомъ Тиціана, вечеромъ я сидѣлъ въ Лидо у моря. Терраса выдвигалась въ самое царство его тихихъ водъ — былъ приливъ и онѣ безшумно катились подъ тонкимъ деревяннымъ поломъ, обдавая запахомъ водорослей, брызгами соли, бодрящимъ вѣяніемъ здороваго простора. Казалось, прямо въ наши лица дышутъ загадочныя глубины исчезающаго въ полутонахъ моря. Оно въ этотъ вечеръ было очаровательно. Позади солнце садилось за Венеціей, опускаясь къ мягко очерченнымъ вершинамъ Евганейскихъ горъ. Здѣсь еще сіяли краски дня. Ничего рѣзкаго, преувеличеннаго, рѣжущаго глазъ. Все въ отливахъ, тонкихъ, трудно уловимыхъ переходахъ. Все чуть тронуто кистью великаго художника природы, предоставляющаго вамъ угадывать больше, чѣмъ видѣть. Море слалось въ безконечную даль жидкимъ серебромъ, едва отражающимъ блѣдную лазурь неба и только густо синѣющимъ въ сгибахъ и складкахъ. На плажъ оно набѣгало, свертываясь волною, и, заполонивъ его, вдругъ на золотѣ песка, раскидывало причудливѣйшее кружево пѣны. Далеко-далеко, пользуясь чуть подымающеюся трамонтаной, выходили въ открытое море суда рыболововъ. Мы не видѣли заходившаго солнца, но различали его прощальный отсвѣтъ на ихъ желтыхъ и красныхъ парусахъ. Они мерещились совсѣмъ рубиновыми надъ этими прохладными безднами. Рубиновыми, топазовыми… И все въ этой влагѣ пріобрѣтало эмалевую нѣжность. Не блескъ! Блескъ былъ бы слишкомъ ярокъ и нелѣпъ среди этого изящества, мягкости и безъискусственности. Все даже купающіеся были озарены особеннымъ свѣтомъ. Ихъ пестрые костюмы на бѣлесовато-голубомъ серебрѣ влаги казались фантастическими. Не было черточки, атома, который бы весь такъ и не трепеталъ тепломъ, радостью…

— А мы сегодня устали. Послышалось около.

Я оглянулся — мои утреннія знакомыя.

— Вотъ по вашему совѣту на Лидо пріѣхали.

— Отличный часъ выбрали. Утромъ и теперь лучшія краски здѣсь.

— Да! Не наглядѣться на всю эту прелесть!

Дѣвушка, замѣченная мною въ dei Frari, не говорила ни слова, но теплый свѣтъ заката, казалось, не ложился на ея лицо снаружи, а весь такъ и струился отъ нея самой. На что она ни обращала глазъ — они ласкали и море, и берега и паруса далекихъ лодокъ и медлительно колыхавшіяся воды. Она нехотя производила впечатлѣніе. Вѣдь, кажется, молчитъ, но вы чувствуете, что имѣете дѣло съ натурой глубокой, съ дѣвушкою умной, требующей отъ жизни многаго. Такія рѣдко удовлетворяются окружающей ихъ дѣйствительностью. Счастливы не бываютъ никогда. Въ нихъ вѣчно живетъ порывъ къ чему-то высшему, можетъ быть, именно потому обстановка, внѣшнія условія для нихъ не имѣютъ никакого значенія. Даже не замѣчаются. Все равно, въ лучшемъ и худшемъ случаѣ эти условія ничто рядомъ съ стремленіями души, съ ея томительной жаждой подвига, самоотверженія, самопожертвованія. Пролетавшіе ангелы дѣйствительно роняли въ ихъ колыбели райскіе цвѣты. Восточная сказка хорошо передаетъ эту неистребимую, неутолимую, страстную жажду того, что трудно отыскать на землѣ. Цвѣтокъ всю жизнь остается въ сердцѣ — и оно мирится скорѣе съ страданіями, чѣмъ съ будничнымъ счастіемъ, съ лишеніями, съ непомѣрнымъ трудомъ и непосильнымъ подвигомъ, но никакъ не съ мѣщанскимъ довольствомъ, покоемъ, гдѣ все впередъ извѣстно, заключено въ опредѣленныя рамки, размѣрено и взвѣшено до отвращенія…

VII.

Я потомъ имѣлъ случай ближе познакомиться съ нею.

Удивительно сосредоточенный человѣкъ. Бывало, всѣхъ слушаетъ, но каждый изъ близкихъ знаетъ, что она поступитъ непремѣнно по своему. Переработаетъ въ себѣ все, что ей совѣтовали, разберется и, разумѣется, найдетъ лучшій исходъ. Не смотря на молодость, Анна Герасимовна умѣла такъ отличать людей, что ни разу еще не попадала въ просакъ. Должно быть, вмѣстѣ съ нравственною чистотою у нея было много тонкаго, безсознательнаго чутья. Часто она сама себѣ не давала отчета, почему именно она судитъ такъ, а не иначе. Случалось, сошлется на, повидимому, незначительное обстоятельство, которое потомъ вдругъ оказывается крупнымъ и рѣшающимъ. Всѣ русскія дамы того времени въ Венеціи съ ума сходили отъ графа Гальби, одна Анна Герасимовна сторонилась, и если и подавала ему руку, то съ видимымъ отвращеніемъ. «Не знаю… Говоритъ онъ хорошо и красиво. Все, что хотите. Ничего дурного я о немъ не слышала… Но вы присмотритесь, когда онъ думаетъ, что никто имъ не занимается — какое у него отвратительное выраженіе лица… И не приписывайте значенія его словамъ, а вслушайтесь въ тонъ». И дѣйствительно, черезъ нѣсколько времени, влюбленныя всероссійскія Матрёны оказались въ дурахъ, а ихъ Адонисъ вышелъ отчаяннымъ мерзавцемъ. Какая-то увлекшаяся дѣвчонка лѣтъ шестнадцати даже застрѣлилась изъ-за него…

Часто Анна Герасимовна казалась скучающею.

— Что съ вами? — добивались у нея.

— Не къ чему рукъ приложить…

— Посмотрите, какъ хорошо кругомъ. Вся площадь залита золотымъ свѣтомъ, мозаики св. Марка такъ и горятъ. А какъ на синемъ небѣ рисуются купола и колонны собора съ ихъ статуями и рѣзьбою.

— Да, но это все для себя и только.

— Какъ? — не понимали ее.

— Отъ всего этого себѣ хорошо. Мнѣ кажется… — Она краснѣла, видимо стѣсняясь выразиться опредѣленно. — Мнѣ кажется, надо и для другихъ. Такъ скучно — для себя. Да и совѣстно…

— О чемъ ты? — останавливала ее тетка. — Ты дѣвушка обезпеченная…

— Ахъ, это не то.

— Найдешь человѣка по душѣ, выйдешь замужъ.

— Никогда!

Барыни засмѣялись. Анна Герасимовна видимо близко приняла это къ сердцу — и вспыхнула.

— Я ужъ не такъ все это… глупо… Можетъ быть, я не умѣла выразиться. И вѣрно не умѣла потому, что вы смѣетесь… Я думаю, что и безъ замужества много дѣла и потомъ я не хочу разочарованій.

— Какихъ?

— Найдите мнѣ хоть одинъ бракъ, гдѣ бы ихъ не было. Мечта всегда выше дѣйствительности. Пусть даже вполнѣ осуществится и все-таки выйдетъ тускло и блѣдно. Я видѣла и жениховъ, и мужей. Вѣдь это противоположности! Сплошная, хоть и искренняя ложь. Я не желаю ни сама лгать, ни другихъ заставлять дѣлать это. Богъ съ ними! Мнѣ одной отлично. И потомъ мнѣ кажется, кто хочетъ прожить не даромъ, тотъ долженъ быть свободенъ. Замужество связываетъ.

— По твоему воспитать дѣтей — это значить прожить даромъ.

— Во-первыхъ, будутъ ли еще они… а во-вторыхъ, если хватитъ на большее, зачѣмъ удовлетворяться меньшимъ.

— Не всѣмъ же города брать! — обижалась тетка.

— Я не о томъ большемъ говорю. Есть такія великія дѣла, которыя внизу кроются и никому не замѣтны. На нихъ рѣдкая идетъ, потому тамъ мученичество, трудъ к никакого показу нѣтъ… Правда, голодъ часто гонитъ на это, но голодъ не призваніе… Ахъ, я не умѣю выразить. Тутъ, дотрагивалась она до сердца, такъ много, и я ясно понимаю, а словъ нѣтъ.

— Просто чудачествуешь. Наткнешься на своего рыцаря и, какъ всѣ мы, замужъ выйдешь.

Она не отвѣчала ничего, но по упорно нахмуреннымъ бровямъ и особому огоньку въ глазахъ видно было, что на такую наживку ее не поймаютъ. И дѣйствительно, встрѣтилъ я ее въ Швейцаріи черезъ годъ — та же самая. Тетка на нее жалуется: представьте, наша невѣста не невѣстная въ старыхъ дѣвкахъ хочетъ засидѣться. Зимою у нея такія партіи были въ Петербургѣ. Ея знакомыя дѣвицы чуть съ ума не сошли отъ зависти, а она всѣмъ отказъ. Чего ты ждешь, Аня!