На разных берегах (Шеллер-Михайлов) — ДО

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

I.

По глухому и пустынному переулку Петербургской стороны пробирался юноша лѣтъ девятнадцати. Бѣлокурый, стройный, высокій, онъ былъ одѣть въ поношенную одежду. Брюки, пальто, сапоги, все было забрызгано липкою грязью. Впереди нужно было пройти еще цѣлое море такой же невылазной грязи. Онъ шелъ по ней, не безъ труда выискивая сухія мѣста, поминутно оступаясь, посылая ей въ душѣ проклятія.

Весна. была въ полномъ разгарѣ и затопила весь переулокъ лужами, болотинами, отливавшими всѣми цвѣтами радуга. Кое-гдѣ у домовъ и заборовъ тянулись мостки. По нимъ было небезопасно идти. Доски мостковъ, подгнившія, скользкія, иногда погружались подъ ногами внизъ; изъ-подъ нихъ выбрызгивала мутная жидкость, обдавая прохожаго сотнями грязныхъ капель. Приходилось идти зигзагами, выискивая сухіе камни, кирпичи, кочки, останавливаясь или дѣлая скачки. Но если внизу была грязь и слякоть, то вверху и кругомъ все ликовало, смѣялось. Безоблачное, прозрачное небо казалось бездоннымъ. Въ воздухѣ слышалось немолчное щебетанье птицъ, шумѣвшихъ, суетившихся на деревьяхъ въ садикахъ и палисадникахъ. Около лужъ прыгали воробьи. Подъ крышами доновъ ворковали голуби. А солнце — полуденное весеннее солнце заливало все ослѣпительнымъ блесковъ, и свѣжую зелень деревьевъ, и темные домишки, и грязныя стекла строеній, и лужи, и грязь. Перевести бы все это на полотно — передъ картиной застаивались бы сотни людей; очутиться среди этой картины въ дѣйствительности — значило рисковать каждую минуту, если не выкупаться съ головой въ этой все затянувшей грязи, то, по крайней мѣрѣ, оставить въ ней свои калоши, перепачкать ею свою одежду и, можетъ-быть, почувствовать ея шлепки на своемъ лицѣ, даже глотнуть ея, если, отъ чего Боже упаси, мимо проскачетъ какой-нибудь порожнякъ-ломовикъ или разогнавшій свою кляченку извозчикъ.

Юноша, хмурясь, ругая глушь, добрался до одного изъ деревянныхъ домовъ, прошелъ во дворъ, поднялся по осклизлой лѣстницѣ въ мезонинъ, отворилъ обитую рогожей дверь. Въ маленькомъ, низенькомъ, убогомъ жилищѣ сразу бросался въ глаза хаосъ приготовленій къ переѣзду съ квартиры: мебели почти уже не было, окна были пусты, безъ цвѣтовъ, безъ занавѣсокъ, по стѣнамъ торчали гвозди, на полу стояли чемоданы, картонки, всюду валялся соръ, рваная бумага, обрѣзки ситца, холста, обрывки веревокъ, шнурковъ, склянки.

— Боря, это ты? — крикнулъ молодой, звонкій голосъ изъ комнаты.

— Я, — отозвался юноша, снимая въ передней калоши и отыскивая гвоздь, чтобы повѣсить пальто и фуражку.

— Иди, иди, сюда! мы съ тетей чемодана не можемъ замкнуть! Полчаса возимся!

Юноша вошелъ въ комнату. На полу у чемодана сидѣла крошечная старушка съ сѣдыми волосами, немного растрепавшимися среди хлопотъ и возни и висѣвшими коротенькими, жидкими прядями около сморщеннаго блѣднаго лица. На чемоданѣ стояла на колѣняхъ молоденькая, раскраснѣвшаяся дѣвушка лѣтъ пятнадцати и что было силъ притискивала крышку.

— Бьемся, бьемся, ничего не можемъ подѣлать! Вотъ оно женское-то безсиліе, — проговорила старушка, качая сѣдой головой.

— Пустите, я одинъ справлюсь! — сказалъ юноша, отстраняя обѣихъ женщинъ и, натужившись изо всѣхъ силъ, сразу замкнулъ замокъ, выказавъ скорѣе настойчивость и упорство, чѣмъ дѣйствительную силу.

Онъ поднялъ голову — его худощавое лицо было теперь совершенно красно, поперекъ лба обозначилась налившаяся кровью жила, около волосъ выступили, точно роса, мелкія капельки нота. Молоденькая дѣвушка вмѣсто благодарности громко засмѣялась дѣтскимъ смѣхомъ.

— Хвастунишка! Туда же силу показываетъ!

Потомъ, вдругъ переставъ смѣяться, она со вздохомъ проговорила:

— Вотъ мы и собрались!

Всѣ присѣли, усталые, задумчивые, какъ и куда попало, на чемоданъ, на окно.

— Я все думалъ, что не уѣдете, раздумаете, — задумчиво проговорилъ Борисъ.

Старушка подняла на него глаза, тусклые, слезившіеся при милѣйшемъ волненіи, съ красными вѣками, почти лишенными уже рѣсницъ.

— Какъ же? Вѣдь ты же зналъ, что Саша долженъ уѣхать. Какъ же раздумать? Не по своей волѣ ѣдетъ…

— Ну, да, онъ долженъ, а вы… Я думалъ, что братъ не потребуетъ отъ васъ еще и этой жертвы…

Старушка точно испугалась, чего-то, заволновалась, заторопилась.

— Боря, Боря! Какія же тутъ жертвы? Какія? ѣдемъ вмѣстѣ съ дорогимъ человѣкомъ, жить будемъ вмѣстѣ. Жертва! Да я хоть на край свѣта готова за нимъ. Потребовалъ! Да развѣ Саша чего-нибудь требуетъ? Развѣ ты не знаешь своего брата? Никогда у него и мысли нѣтъ о себѣ…

— Да, о благѣ человѣчества все думаетъ, — сквозь зубы проговорилъ юноша, раздражаясь, съ горечью.

— Грѣхъ тебѣ, грѣхъ! Не любишь ты брата!

Молодой человѣкъ вспылилъ.

— Мнѣ досадно за васъ, за Варю! Ему назначено мѣсто жительства, онъ не по своей волѣ ѣдетъ въ трущобу. А вы? а Варя?

— Пожалуйста, пожалуйста, не говори обо мнѣ! — воскликнула молоденькая дѣвушка. — Куда онъ и тетя, туда и я. Вотъ выдумалъ!

— Ахъ, что ты понимаешь! Дѣвчонка еще совсѣмъ, а туда же толкуешь: «куда онъ, туда и я». Вотъ попадешь въ медвѣжью берлогу, гдѣ ни людей, ни образованія, ни развитія, и выйдетъ изъ тебя неотесъ-баба, провинціальная дура. Твоя жизнь впереди, тебѣ учиться, развиваться надо, чтобы потомъ хлѣбъ зарабатывать. Кажется, не на что разсчитывать, кромѣ своихъ рукъ…

Старушка тихо, кроткимъ голосомъ остановила племянника.

— Я и Саша не все еще перезабыли, слава Богу, можемъ дать образованіе и безъ учителей. Тебя же подготовила въ гимназію, никто не помогалъ…

И тихо вздохнувъ, она прибавила:

— Меня и Сашу не участь Вара безпокоитъ, а то, что ты вотъ здѣсь безъ поддержки останешься… Саша настаивалъ ради тебя, чтобы я…

Онъ рѣзко и задорно перебилъ тетку, пэ далъ ей докончить начатой фразы:

— Я, кажается, не первый годъ на у кого не прошу поддержки и опоры!..

Старушка покачала головой.

— Да, да, не просишъ.... Что-жъ и просить, когда на насъ какъ на враговъ смотришь…

Она поднялась съ чемодана, маленькая, сухонькая, въ чемъ душа.

— Молодъ ты, голубчикъ, строптивъ, горячъ… Будетъ время, поймешь, что ни Саша, ни я не виноваты въ тонъ, что произошло… На все воля Божія… Ты, конечно, былъ не виноватъ въ томъ, что былъ несправедливъ къ брату, но вѣдь теперь-то пора бы все понять, со всѣмъ примириться…

И, оборвавъ со вздохомъ рѣчь, обратившись къ молоденькой дѣвушкѣ, сидѣвшей въ глубокомъ раздумьи на чемоданѣ, она проговорила:

— Не пора ли, Варюша? Я думаю, извозчики пріѣхали. Не опоздать бы на поѣздъ.

Варя очнулась, заторопилась. Борисъ тоже поднялся съ подоконника, повернулся лицомъ къ окну, устремилъ глаза въ голубое пространство и, слегка барабаня пальцами по стеклу, задумался. Его всего охватило сознаніе отъѣзда родныхъ. Тетка, братъ, Варя, эта подобранная теткою чуть не на улицѣ сирота, всѣ любящіе его люди уѣзжаютъ далеко, далеко, за сотни верстъ, и онъ черезъ часъ, черезъ два останется одинъ, безъ близкихъ, безъ родныхъ, безъ поддержки, безъ ласковаго слова, среди шумной столицы, затерянный, забытый, безпомощный. Долго таившееся недовольство родными, упорное стремленіе убѣдить себя, что они ему не нужны, высокомѣрное сознаніе своихъ все выносящихъ, ни на комъ не ищущихъ опоры силъ, все это отступило на послѣдній планъ, заслонялось одной мыслью: «уѣзжаютъ, уѣзжаютъ, останусь одинъ». Въ его сѣрыхъ глазахъ уже стояли слезы, мѣшавшія ему смотрѣть, еще сердившія его, какъ явное доказательство малодушія. Онъ стискивалъ зубы, сдвигалъ брови, старался думалъ о голубяхъ, бродившихъ передъ нимъ на крышѣ, о дымѣ, вылетавшемъ изъ грубы сосѣдняго дома и медленно разстилавшемся въ воздухѣ — въ головѣ же все повторялись тѣ же снова: «уѣзжаютъ, уѣзжаютъ, останусь одинъ!» А сзади его уже слышался топотъ мужицкихъ сапогъ; кто-то спрашивалъ, все ли выносить; извозчики и дворники таскали изъ комнаты багажъ.

— Ну, простимся же, голубчикъ! — послышался голосъ тетки.

Борисъ обернулся весь въ слезахъ, возбужденный, взволнованный, охваченный уже однимъ чувствомъ тоски и горя.

— Я же ѣду… васъ провожать… на машину!

У него обрывался голосъ.

— Ѣдешь? ѣдешь? — радостно воскликнула Варя. — Вотъ умница!

— Да, но простимся здѣсь… Что же тамъ, при народѣ! — сказала старушка.

Она подняла лицо, чтобы поцѣловать племянника. Онъ порывисто припалъ къ ея рукамъ, къ ея губамъ, уже не сдерживаясь, плача навзрыдъ.

II.

Изъ-подъ навѣса дебаркадера николаевской желѣзной дороги выѣзжалъ поѣздъ. Передъ стоящими на платформѣ людьми медленно задвигались вагоны, одинъ, другой, третій… Въ окнахъ вагоновъ виднѣлись головы отъѣзжающихъ, бѣлѣлись платки, то развѣвавшіеся въ воздухѣ, то подносимые къ глазамъ. Вагоны двигались все быстрѣе и быстрѣе. Вотъ проѣхалъ и послѣдній изъ нихъ. Поѣздъ изъ длинной цѣпи вагоновъ сталъ превращаться въ одно пятно, все уменьшающееся, словно тающее въ синѣющемъ пространствѣ. На галлереѣ расходилась публика, спѣша къ своимъ будничнымъ занятіямъ. Служащіе при дорогѣ уже хлопотали и суетились, приготовляясь къ отправкѣ другого поѣзда.

Борисъ Михайловичъ Тепловъ не трогался съ мѣста и все еще смотрѣлъ въ ту голубую даль, гдѣ уже не было и слѣда отъ ушедшаго поѣзда. Этотъ ушедшій поѣздъ, эта голубая даль, этотъ воздухъ весны съ блескомъ солнца, съ щебетаніемъ птицъ, съ воркованіемъ голубей унесли его мысль далеко, далеко. Онъ перенесся въ воображеніи туда, гдѣ нѣтъ ни каменныхъ зданій, ни шума экипажей, ни снующей толпы, гдѣ въ морѣ зелени полей и лѣсовъ тонутъ крытыя соломой, точно выросшія изъ земли, избенки мужиковъ, гдѣ грудь широкими глотками пьетъ чистый, не отравленный смрадомъ и дымомъ, воздухъ, гдѣ все необозримое пространство, кажется, спитъ въ заколдованномъ снѣ, — но прислушайся, и ты уловишь тысячи звуковъ вездѣ бьющейся жизни, шелестъ листьевъ, травы и ржи, стрекотанье и жужжанье миріадъ насѣкомыхъ, ржанье лошадей и мычанье коровъ, щебетанье и пѣніе птицъ и надо всѣмъ этимъ, точно касаясь натянутой между небомъ и землею струны, въ голубомъ пространствѣ звенитъ жаворонокъ, взвиваясь все выше и выше, покуда не упадетъ съ пѣсней снова въ зеленые еще всходы хлѣбовъ. Передъ Борисомъ встало его давно прошедшее дѣтство.

Вотъ она, его родная деревня, его Липовка: ветхій барскій домъ, покосившіяся избы, мужики, доведенные почти до нищеты, запуганная дворня, вѣчно трепещущая крошечная женщина — тетка Марья Осиповна Теплова, постоянно пьяный владѣлецъ имѣнія, бушующій и развратничающій дядя Валерьянъ Владиміровичъ Тепловъ, десятки грубыхъ помѣщиковъ-борзятниковъ, еще якшающихся съ самодуромъ-сосѣдомъ, несмотря на его пьянство и развратъ, а можетъ-быть даже именно вслѣдствіе его пьянства и разврата. Все это неприглядно, скорбно, но рядомъ съ этимъ — Боже мой, какая благодать! Густой лѣсъ, роскошные луга, хлѣбородныя нивы, широкая лента рѣки, массы птицъ — зайдетъ, бывало, онъ, Борисъ, въ одной рубашонкѣ, босоногій, съ деревенскими ребятишками куда-нибудь въ поле, на берегъ рѣки, въ лѣсъ, и мать-природа, точно объятіями, охватитъ ихъ своею густою зеленью, скроетъ ихъ отъ всего непригляднаго, скроетъ отъ нихъ все неприглядное. И вдругъ точно вихрь налетѣлъ на ихъ семью и вырвалъ ихъ оттуда, изъ этой глуши, и перенесъ въ столицу, на убогую, чуть не нищенскую жизнь. Кто былъ виноватъ въ перемѣнѣ? Пять лѣтъ тому назадъ, попавъ на полный пансіонъ въ гимназію, Борисъ злобно говорилъ:

— Изъ-за Сашки все терпимъ! Краснобай поганый!

Тетка Марья Осиповна плакала, упрекала его за эти слова, объясняла ему сущность дѣла. Сущность дѣла была не понятна мальчугану; онъ понималъ только, что въ его жизни случилась перемѣна, страшная, роковая, и что эта перемѣна тѣсно связана съ участью его брата. Теперь онъ и самъ понялъ сущность всего случившагося, но глухая непріязнь къ брату, недовольство имъ не улеглись вполнѣ въ душѣ и тогда, когда явилось сознаніе, что братъ не виноватъ ни въ чемъ. Не виноватъ, но все же если бы онъ былъ другимъ человѣкомъ — обстоятельства сложились бы иначе. Отъ этой мысли не могъ отрѣшиться Борисъ.

Александръ Михайловичъ Тепловъ былъ на десять лѣтъ старше Бориса. Онъ развился и выросъ въ ту великую эпоху надеждъ и упованій, когда все молодое еще вѣрило въ наступленіе какого-то золотого вѣка. Восторженный, увлекающійся, полный вопросовъ и запросовъ, живущій вмѣстѣ со своими сверстниками на праздникѣ обновленія народной жизни, онъ въ каждое посѣщеніе Липовки сталкивался острымъ угломъ съ самодуромъ-дядей. И пріѣзжалъ въ Липовку Александръ только ради тетки, а ужъ никакъ не ради ненавистнаго дяди, утратившаго всѣ добрыя чувства, всякій здоровый смыслъ среди попоекъ и разгула. Чего не зналъ ребенокъ Борисъ, то зналъ уже взрослый Александръ, то знала старившаяся Марья Осиповна. Засѣченный съ пьяныхъ глазъ дворовый, гаремъ въ мезонинѣ, загубленная Валерьяномъ Владиміровичемъ жена, издѣвательства его надъ Марьей Осиповной, терпѣвшей все ради того, чтобы Саша, Боря и ихъ двѣ, теперь уже умершія, сестры не остались безъ ея защиты въ домѣ дяди, все это прошло на глазахъ Саши и Марьи Осиповны. Борисъ былъ еще слишкомъ малъ, когда ужасы въ домѣ могли имѣть мѣсто; когда онъ подросъ — въ домѣ были только пьянство и развратъ, да издѣвательства дяди надъ Марьей Осиповной. Въ рѣдкіе пріѣзды Саши — молодой человѣкъ почти не видался съ дядей и только бесѣдовалъ по цѣлымъ часамъ съ теткой, изливавшей передъ нимъ всю свою душу, да проводилъ время въ толкахъ съ получившими свободу мужиками, любившими молодого барина и ходившими къ нему за совѣтами. Внезапно по дому прошла страшная вѣсть: на жизнь Валерьяна Владиміровича было сдѣлано покушеніе. Только темнота ночи и какая-то слѣпая случайность спасли его отъ мгновенной смерти. Наѣхали власти. Тяжело раненый старикъ объявилъ, что онъ не знаетъ убійцу, но что это непремѣнно дѣло рукъ его племянника, якшающагося съ мужиками, поджигающаго ихъ.

— Бунтовщикъ, заговорщикъ, властей не признаетъ! — бормоталъ выжившій изъ ума, спившійся съ круга самодуръ. — Обыскать его… улики найдутся!..

Когда Александръ очутился въ тюрьмѣ, Марья Осиповна быстро собралась въ городъ и взяла съ собой Бориса. Мальчика никто не удерживалъ: около больного дяди нашлись любовницы, почуявшія добычу и нашептывавшія старику, что Марья Осиповна и Борисъ готовы его доконать. Съ этой минуты начинается для Бориса новая жизнь, полная лишеній, полная труда, полная невзгодъ. Марья Осиповна жила только одной мыслью спасти Александра, облегчить его участь, не оставить его одного въ тюрьмѣ. Чистый отъ всякаго соучастія въ покушеніи на убійство дяди, такъ какъ это покушеніе было просто дѣломъ ревности и мести, Александръ былъ задержалъ въ тюрьмѣ по другому дѣлу, — по дѣлу, всплывшему на поверхность, выяснившемуся вслѣдствіе пересмотра его бумагъ, скомпрометировавшихъ, запутавшихъ его въ одинъ изъ политическихъ процессовъ того времени. Дѣло разбиралось медленно, усложнялось, переходило изъ одного мѣста въ другое, Марья Осиповна слѣдовала всюду за старшимъ племянникомъ, а Борисъ одиноко учился я жилъ въ одной изъ петербургскихъ гимназій на полномъ пансіонѣ. О, какъ онъ ненавидѣлъ въ это время своего брата. Еще бы! о любви къ людямъ тотъ толковалъ, а лишилъ всю семью куска хлѣба, своего угла, свободы. Изъ-за него мальчугану пришлось сидѣть въ душныхъ стѣнахъ казеннаго заведеніи. Не будь братъ такимъ, никогда бы не выѣхалъ Борисъ изъ родной деревни. Злоба поднялась еще сильнѣе, когда получилось извѣстіе, что дядя умеръ и все оставилъ чужимъ, а не роднымъ. Изъ-за Александра они весь вѣкъ будутъ нищими! Нужно было пройти многимъ днямъ, чтобы все выяснилось для мальчика въ настоящемъ свѣтѣ. Марья Осиповна послѣдніе два года провела въ Петербургѣ, такъ какъ сюда былъ переведенъ и Александръ. Въ эти годы Борисъ сознательнѣе познакомился съ характеромъ тетки. Когда онъ брюзжалъ и сердился, она замѣчала кротко:

— Мало ты еще горя видѣлъ, потому всякая царапина и безпокоитъ…

А какое горе вынесла она? Ради Саши, Боря и ихъ покойныхъ сестеръ она жила въ домѣ Валерьяна Владиміровича. Онъ съ первыхъ же дней сталъ дѣлать ей грязныя предложенія. Она отвергала ихъ, и онъ ее преслѣдовалъ, какъ послѣднюю рабу. Иногда въ пьяномъ видѣ онъ заставлялъ ее угощать его любовницъ; порою передъ ея глазами онъ устраивалъ пьяныя оргіи; разъ онъ чуть не задушилъ ее. Она могла бы жить и не у него, у нея была пенсія послѣ мужа, у нея былъ свой небольшой клокъ земли. Но какъ же бросить дѣтей? Не свои они, но вѣдь они сироты. Она бы взяла ихъ къ себѣ, но Валерьянъ Владиміровичъ не отдалъ бы ей ихъ, — не ради любви къ нимъ не отдать бы, а изъ самодурства, изъ желанія нанести ей новую непріятность. Нужно было безропотно покориться своей участи, чтобы охранить дѣтей. Для нихъ она перенесла все.

— Сашу-то только я погубила, — жаловалась она иногда. — Не умѣла скрывать отъ него всѣхъ безобразій, слезъ не умѣла скрывать отъ него. Вотъ и выросъ чуткимъ, нервнымъ, впечатлительнымъ. Изъ-за меня и погибъ. Если бы съ дѣтства-то не привыкъ страстно ненавидѣть всякое зло, не увлекся бы. Это ужъ моя вина…

И за эту вину она лишала теперь себя всего, чтобы ему, ея Сашѣ, загубленному ею, было удобнѣе, легче въ тюрьмѣ. Мало того, съ теченіемъ времени она полюбила всѣхъ его товарищей по заключенію, всѣхъ несчастныхъ. Она носила, кому могла, и чай, и сахаръ, и папиросы, и бѣлье. Она вела за нихъ переписку съ ихъ родными, хлопотала за нихъ. Она взяла на воспитаніе оставшуюся послѣ одного изъ этихъ несчастныхъ сироту Варю. Ея пенсіи, доходовъ съ ея землицы недоставало на эти экстренные расходы: она стала шить бѣлье, просиживать ночи за работой, и когда ей минуло сорокъ пять лѣтъ — она казалась уже старухой. Она казалась не только простой старухой, но еще комичной, уморительной, смѣшной старухой: маленькая, сморщенная, привыкшая просить и кланяться, хлопоча за несчастныхъ, она говорила мягко, улыбаясь, робѣя, присѣдая по старой институтской привычкѣ. Она походила скорѣе не на старуху, а на старообразную дѣвочку. Казалось, ее каждый можетъ обидѣть, казалось, она всѣхъ боится. Въ сущности такъ и было. Тѣмъ не менѣе она, пугливая, конфузливая, безсильная, успѣвала дѣлать то, чего не дѣлали самые сильные люди; она проникала туда, куда не проникали люди похрабрѣе ея. Ея сила была въ безграничной любви, прямой, открытой, чистой. Для нея не было ни злодѣевъ, ни преступниковъ, ни осужденныхъ, ни жандармовъ, ни судей, для нея существовали только страдающіе люди, — а что значитъ страдать — это она знала лучше всѣхъ другихъ.

Борисъ, мало-по-малу, понялъ все связанное съ его жизнью, — и обстоятельства, и людей; но сознавъ невинность брата въ перемѣнѣ участи ихъ семьи, онъ все же продолжалъ смотрѣть на брата если не какъ на виновнаго, то какъ на страннаго чудака, на фразера-мечтателя, на сумасброднаго идеалиста, безъ злобы, но со снисходительнымъ состраданіемъ, сверху внизъ. И вдругъ враждебное чувство проснулась снова: Александра оправдали, но все же посылали на житье въ одну изъ отдаленныхъ губерній, въ тотъ уголокъ, гдѣ Марья Осиповна владѣла собственнымъ клочкомъ земли. Марья Осиповна собралась ѣхать за Александромъ съ Варей. Борисъ не могъ воздержаться отъ злобной мысли:

«А, о себѣ онъ не думаетъ, а небось тащитъ за собой и тетку, и Варю! Ему-то легче будетъ жить съ ними, а каково будетъ имъ? Загубитъ ихъ! Впрочемъ, тетка доживетъ свой вѣкъ! А вотъ Варя»…

И онъ сдвигалъ брови при воспоминаніи объ этомъ веселомъ, цвѣтущемъ, розовомъ пятнадцатилѣтнемъ ребенкѣ, вѣшавшемся иногда къ нему на шею, какъ къ брату. Онъ тоже обнималъ ее и цѣловалъ. Какъ брать? Нѣтъ, въ его груди слишкомъ сильно билось въ эти минуты сердце, какъ оно не бьется отъ братскихъ поцѣлуевъ… И что ее ждетъ тамъ, въ глуши? Ничему путному не научитъ ее Александръ. Самъ вѣрно все перезабылъ въ пять лѣтъ тюремной жизни. Будетъ она только повторять за нимъ громкія фразы.

— Бѣдная, бѣдная моя Варя! — прошепталъ Борисъ и вздрогнулъ отъ пронзительнаго свистка подъѣзжавшаго къ платформѣ локомотива.

Онъ очнулся, мрачно взглянулъ въ голубую даль, повернулся лицомъ къ выходу и пошелъ. На улицѣ его сразу охватило движеніе толпы, оглушили крики извозчиковъ, звонки конно-желѣзныхъ вагоновъ, дребезжаніе колесъ, брызги грязи, вылетавшіе изъ-подъ проѣзжающихъ экипажей, обдавали его одежду, его лицо. Проталкиваясь, лавируя среди экипажей и пѣшеходовъ, онъ быстро смѣшался съ толпою, поглотился ею, слился съ нею, не обращая на себя ея вниманія, не обращая своего вниманія на нее, торопясь только дотащиться поскорѣй до меблированныхъ комнатъ на углу Садовой и Екатерингофскаго проспекта, гдѣ онъ занималъ комнату…

Ему нуженъ былъ отдыхъ отъ волненій этого дня…

III.

Въ темномъ коридорѣ, съ чуть теплящейся лампочкой въ концѣ, то и дѣло сновали люди, хлопали двери, раздавались голоса, звуки фортепіано и скрипки. Въ коридорѣ пахло кухоннымъ чадомъ, копотью отъ керосиновой лампы, табачнымъ дымомъ, проникавшимъ сюда изъ комнатъ, смежныхъ съ коридоромъ. Черезъ этотъ коридоръ можно было пройти къ десятку обитателей и обитательницъ меблированныхъ комнатъ Амаліи Карловны Швецовой. Въ самой неказистой, въ самой задней комнатѣ, рядомъ съ кухней, помѣщался Борисъ. Тутъ не было ни чистаго воздуха, ни покоя, ни удобствъ, но было главное — эта комната была дешева. Здѣсь поселился Борисъ по выходѣ изъ гимназіи, не желая жить съ теткой. Отговорокъ было много, чтобы не жить со старухой: въ этихъ краяхъ у него находились уроки, отсюда было ему удобнѣе ходить въ университетъ, тетка могла не сегодня — завтра уѣхать, такъ какъ рѣшенія участи Александра ждали со дня на день чуть ли не всѣ пять лѣтъ. Главной причины Борисъ не говорилъ — онъ тяготился ежедневными разсказами тетки объ Александрѣ, объ его товарищахъ, о скорбяхъ и печаляхъ людей, если и не ненавистныхъ ему, то все же возбуждавшихъ въ немъ одно безпощадное, черствое, презрительное чувство — «за чѣмъ пошли, то и нашли». Вернувшись со станціи желѣзной дороги домой, Борисъ вдругъ почувствовалъ какое-то враждебное ощущеніе и къ своей комнатѣ, и къ окружавшей его средѣ, къ этой петербургской «сволочи», какъ онъ выражался мысленно. Его вдругъ потянуло, куда-то далеко, туда, къ своимъ. Это было на одну минуту. Онъ нахмурился, проворчалъ: «очень я имъ нуженъ», и, не раздѣваясь, бросился въ постель. Его охватило сознаніе одиночества, отчужденности. Бѣденъ, потому и чуждъ всѣмъ. Были бы деньги — всѣ были бы друзьями, близкими родными. Да, только деньги, видное положеніе дѣлаютъ человѣка человѣкомъ, а не пѣшкою. Нужно сдѣлать все, чтобъ добиться этого. У него силъ хватить. Вотъ уже годъ, какъ онъ стоить на своихъ ногахъ, и что же — не погибъ, не умеръ съ голоду, не пошелъ просить куска хлѣба, даже у тетки не просилъ помощи. Онъ готовъ былъ работать, какъ волъ, готовъ былъ ограничивать всѣ свои потребности, лишь бы не кланяться. Чего-чего онъ ни дѣлалъ: давалъ уроки, переписывалъ, переводилъ, репортерскія замѣтки писалъ, стишки кропалъ. О, онъ камни будетъ ворочать, а добьется своего, и тогда всѣ будутъ кланяться, тогда…

Передъ нимъ проносились картины того, что будетъ тогда, — блестящія, волшебныя, невѣроятныя. Онъ, усталый, открывъ ротъ, улыбаясь блаженной улыбкой, спалъ, охваченный этими сновидѣніями, не слыша, что дѣлается вокругъ него, въ этомъ вертепѣ, гдѣ гнѣздится столько людей, случайно попавшихъ подъ одну кровлю, бьющихся, каждый по-своему, съ нуждой и лишеніями, измышлявшихъ средства выбиться изъ этого притона куда-то на просторъ, гдѣ болѣе свѣта, воздуха, довольства…

Уже было совсѣмъ темно въ комнатѣ, и безъ того не свѣтлой, когда Борисъ открылъ глаза и съ недоумѣніемъ осмотрѣлся, гдѣ онъ. Его мысль не могла сразу освободиться отъ впечатлѣній, навѣянныхъ сладкими снами.

Онъ машинально пошарилъ въ карманѣ, вынулъ папиросу, зажегъ спичку, закурилъ, не перемѣняя позы, продолжая лежать за спинѣ. До его слуха долетали разные звуки — возня въ кухнѣ, хлопанье дверей, чьи-то голоса. Среди всего этого яснѣе всего, точно говорилось у самаго его уха, раздавался крупный разговоръ;

— Такъ что же ты дѣлать-то думаешь. Сама съ голоду сдохнешь и насъ въ нищетѣ оставишь, — говорилъ визгливый женскій голосъ.

— Да говорю я вамъ, что лучше мнѣ чорта видѣть, чѣмъ его! Слышите! — отвѣчалъ молодой женскій голосъ.

— Голодать-то станешь, такъ и чорта за рога схватятъ! Не всѣмъ красавцамъ быть. Этотъ старъ, да деньги есть.

— Мнѣ, что ли, онъ ихъ отдастъ! У него жена!

— Жена! жена! Кого полюбитъ, та ему и жена…

— Да, жена!.. Поиграетъ да броситъ, тогда ужъ не воротишь!

— Ну, и броситъ, и броситъ, а ты деньги прибери, пока не бросилъ!

— Уйдите, вы отъ меня, не терзайте вы меня! Кажется, я къ вамъ не иду за милостыней, работаю…

— Придешь, придешь! Что твоя работа-то дастъ? Погода, погоди еще, насидишься голодомъ, на улицу себя продавать пойдешь!

— Господи! Что же это такое! Когда вы меня въ покоѣ оставите!

Борисъ услышалъ всхлипыванья. Отвѣтомъ за нихъ служили ругательства и угрозы. Потомъ послышалось шлепанье женскихъ ногъ, отворилась и съ силой захлопнулась дверь. Всхлипыванья все продолжались, доходя до истерическихъ рыданій.

— Бѣдная дѣвушка! — произнесъ Борисъ со вздохомъ.

Онъ хорошо звалъ эту дѣвушку: она жила съ нимъ рядомъ, онъ слышалъ каждый ея вздохъ, слышалъ, когда она вставала, когда ложилась, когда шила на машинкѣ, когда мурлыкала себѣ подъ носъ пѣсню. Иногда они сталкивались въ коридорѣ, кланялись, спрашивали другъ друга о здоровьѣ. Она казалась ему хорошенькою, потому что у нея были густые русые волоса, веселые голубые глаза, розовыя щечки съ ямочками, бѣлые, мелкіе зубки. Разъ десять они говорили черезъ стѣну;

— Борисъ Михайловичъ, нѣтъ ли папироски?

— На что вамъ, Ольга Дмитріевна?

— Зубъ страшно разнылся.

— А зачѣмъ у окна сидите.

— Гдѣ же больше? Впотьмахъ же нельзя шить.

Иногда онъ передавалъ папиросы, просовывая изъ по полу подъ дверь; иногда приносилъ ихъ самъ въ комнату Ольги Дмитріевны. Она благодарила, потупляя глаза и глядя изъ-подъ рѣсницъ смѣющимся взглядомъ. Когда ее было не видно и не слышно, онъ не вспоминалъ о ней, не представлялъ ее въ своемъ воображеніи, потому что такихъ дѣвушекъ онъ встрѣчать сотни на каждомъ шагу, въ каждомъ швейномъ магазинѣ. Теперь онъ думалъ о ней, потому что она рыдала. Эти рыданія мѣшали ему думать о себѣ, о своей блестящей будущности. Онъ думалъ о ней и мысленно приходилъ къ заключенію, что ея участь еще хуже его участи, хотя она, можетъ-быть, и не столь одинока, какъ онъ. Онъ машинально поднялся съ постели, подошелъ къ двери и проговорилъ:

— Что это вы, Ольга Дмитріевна, расплакались!

— Что? что? — отрывисто отвѣтила она. — Побыли бы на моемъ мѣстѣ, не такъ бы еще завыли!

— Полноте, слезами не помочь горю!

— Знаю и безъ васъ…

— Да вы не сердитесь… Мнѣ тоже не сладко, да вотъ не плачу же… Можно къ вамъ придти?..

— Идите! Двери не заперты! Что вамъ надо?

Онъ пошелъ и на секунду остановился. Въ самомъ дѣлѣ, что ему надо? Зачѣмъ онъ идетъ къ ней? Потомъ онъ пожалъ плечами. Что за глупые вопросы! Идетъ, чтобы потолковать, утѣшить, ободрить ее. Это такъ естественно. Онъ вышелъ изъ своей комнаты и вошелъ въ комнату сосѣдки.

IV.

Комната Ольги Дмитріевны ничѣмъ не отличалась отъ комнаты Бориса Михайловича: узенькая, длинная, съ однимъ окномъ, съ тремя дверями — одна входная, двѣ къ сосѣдямъ. Мебель здѣсь была такая же, какъ у него. Нѣсколько легкихъ стульевъ орѣховаго дерева, умывальникъ на крашеномъ табуретѣ, желѣзная односпальная кровать около самой входной двери, около дверей къ сосѣдямъ ломберный столъ и комодъ краснаго дерева, Борисъ Михайловичъ могъ зайти въ эту комнату и не сразу понять, что зашелъ не къ себѣ. Только у него на ломберномъ столѣ валялись папиросы, книги, бумаги, лекціи, а у Ольги Дмитріевны тутъ же валялись обрѣзки матерій, ситца, холста, коленкора. Кромѣ того, у окна здѣсь стояла швейная машина, единственная собственность швеи изъ всей обстановки. Все это было неприглядно, неуютно, грязновато. Окно, выходившее на узкій дворъ, пропускало мало свѣта, изъ дверей проникали въ комнату запахъ чада, керосиновой копоти, табачнаго дыма. Когда топилась въ комнатѣ круглая желѣзная печь, здѣсь пахло краской. Когда Борисъ Михайловичъ вошелъ къ сосѣдкѣ, она уже не плакала и стояла около самовара, поставленнаго на ломберный столъ безъ салфетки, безъ скатерти, безъ подноса.

— Вы что это расплакались, сосѣдка? — спросилъ онъ полусерьезно, полушутливо, здороваясь съ ней.

— Житья нѣтъ, такъ и плачешь! Не глядѣла бы на свѣтъ, — отвѣтила она отрывисто и скороговоркой прибавила: — Ужъ, кажется, ушла изъ дома, ничего не прошу, живу своимъ трудомъ. Такъ нѣтъ. Сюда идутъ, здѣсь еще пилятъ. Въ воду, что ли, отъ нихъ броситься.

— Родные донимаютъ?

— А кто же больше? Чужіе-то развѣ смѣютъ? Такъ бы шугнула чужихъ-то отсюда, что тошно стало бы.

— А родныхъ нельзя?

— Попробуйте! Скажутъ, зачѣмъ съ отцомъ не живу, велятъ къ нему переѣхать. А все изъ-за него и идетъ. Вогь чай хотѣла пить, а тутъ пришли, накарамболили, и объ чаѣ забыла.

Она пощупала самоваръ.

— Совсѣмъ холодный!

Борисъ Михайловичъ засмѣялся.

— Ну, это еще полгоря. Подогрѣть можно. Напьемся вмѣстѣ. Я сегодня тоже ничего не ѣлъ. Тоже изъ-за родныхъ.

— Что такъ?

— Провожалъ ихъ, уѣхали…

— Ахъ, моихъ помеломъ не выгонишь. Приросли къ Петербургу. Имъ бы отступного люди дали, только бы она уѣхали, такъ нѣтъ, не дураки…

И, опять обрывая рѣчь, уже совсѣмъ успокоенная, взглядывая изъ-подъ опущенныхъ рѣсницъ на молодого человѣка, она спросила:

— Такъ въ самомъ дѣлѣ чай будемъ пить?

— Разумѣется! Я и проголодался, поѣсть хочется.

— Ну, у меня ничего нѣтъ!

— Я принесу отъ себя, у меня есть булки, колбаса…

— Вотъ тебѣ и разъ, въ гости со своей ѣдой!

— Какой же я гость?

— И то правда, совсѣмъ вмѣстѣ живемъ!

Не прошло и получаса, какъ они уже сидѣли за самоваромъ, пили чай и ѣли, оба забывшіе на время свои невзгоды, оба разговорчивые. Она удивлялась его терпѣнію.

— Почему вы знаете, что я терпѣливъ? — спросилъ онъ.

— Да какъ же не знать — рядомъ живемъ! Вотъ этотъ ученикъ къ вамъ ходитъ. Долбите вы ему, долбите въ голову, — ничего не понимаетъ. Я бы его, кажется, чѣмъ попало избила.

Онъ засмѣялся.

— Вотъ вы какой воинъ?

— О, я вспыльчивая… и отходчивая!

Потомъ онъ замѣтилъ, что жаль, что у нея голосъ пропадаетъ — хорошій голосъ, если бы обработать.

— Да вы развѣ слышали, какъ я пѣла?

— Еще бы! Туть все слышно!

— И то! Ровно въ одной комнатѣ живемъ! Даже иногда…

Она засмѣялась, что-то вспомнивъ и оборвавъ рѣчь.

— Что вы?

— Нѣтъ, такъ!

Она покраснѣла и стала совсѣмъ хорошенькой, съ этимъ румянцемъ на пухленькомъ личикѣ, съ лукаво выглядывавшими. глазами изъ-подъ темныхъ ощущенныхъ рѣсницъ.

— А вы совсѣмъ скромный. Это хорошо. Теперь и днемъ съ огнемъ такихъ не найдешь.

— А вы и это знаете!

— Да, вотъ на-дняхъ у васъ товарищъ былъ. Вы его все унимали. И насмѣялась же я, когда онъ спросилъ: «да ты ужъ не переодѣтая ли дѣвчонка?»

Она и теперь, вспомнивъ это, засмѣялась громкимъ шаловливымъ смѣхомъ.

Онъ сталъ говорить, закуривъ папиросу и ходя по комнатѣ, что онъ точно не любитъ разгула, что среди этой гульбы пропиваются и умъ, и здоровье, и будущность.

Она вздохнула.

— Вамъ что, мужчинамъ! А вотъ каково, какъ нашу сестру на это толкаютъ, свои же родные толкаютъ.

Она опять омрачилась, опечалилась, начала разсказывать свою исторію.

— У насъ все это отъ нашего дворянства, — сказала она.

— Какъ отъ дворянства! — удивился онъ.

— Да такъ, не будь отецъ дворяниномъ, ничего бы этого и не было.

Онъ заинтересовался, сталъ разспрашивать. Она разсказала ему все, какъ она привыкла разсказывать все наболѣвшее на душѣ подругамъ, хозяйкѣ, служанкамъ, приказчикамъ въ Перинной линіи, всѣмъ, кто слушалъ ее.

V.

Ея отецъ былъ дворянинъ. Даже не просто дворянинъ, а «изъ графовъ». Услышавъ это, Борисъ Михайловичъ не мало удивился. Онъ предполагалъ, что она просто мѣщаночка, солдатская дочь или что-нибудь подобное. Когда она объяснила, изъ какихъ графовъ ея отецъ — онъ только улыбнулся и пересталъ удивляться. Дмитрій Матвѣевичъ Діодатовъ былъ дворяниномъ потому, что его мать, ключницу графа Зорина, выдали замужъ за чиновника Діодатова, беременную на шестомъ мѣсяцѣ. Чиновникъ Діодатовъ взялъ деньги, далъ имя ребенку и куда-то исчезъ. Мальчуганъ росъ въ графскихъ хоромахъ барченкомъ. Онъ былъ убѣжденъ, что онъ сынъ графа. Когда ему было двѣнадцать лѣтъ, у него умеръ отецъ, и въ жизни его матери случилась крупная перемѣна. Выжившій изъ ума графъ Зоринъ женился на Діодатовой, несмотря на протесты своей родни. Бывшая экономка стала графиней — ея сынъ еще болѣе убѣдился, что и онъ дѣйствительно графчикъ. Прошло еще нѣсколько лѣтъ, графъ Зоринъ умеръ. Графиню Зорину выгнали изъ дома родные графа, сумѣвшіе, при помощи связей, оттягать у нея почти все. Она пережила мужа лѣтъ на пять и тоже умерла, Дмитрій Матвѣевичъ Діодатовъ въ это время успѣлъ уже пройти огонь и воду: изъ юнкеровъ, онъ сдѣлался офицеромъ на Кавказѣ, вышелъ въ отставку, надѣлалъ долговъ и вдругъ послѣ смерти матери остался ни съ чѣмъ. Впрочемъ, у него было кое-что: жена, трое дѣтей и широкія привычки съ маленькою страстью называть себя графомъ.

Поселившись въ Петербургѣ, онъ сдѣлался бичомъ всей родни графа Зорина. Онъ вѣчно писалъ къ ней прошенія, письма, записки. Если родные отказывали въ помощи, онъ писалъ къ ихъ знакомымъ, къ бывшимъ сослуживцемъ своего незаконнаго отца, къ митрополитамъ и архіереямъ, знавшимъ Графа по синоду. Одни называли его «ограбленной жертвой», другіе признавали его «наглымъ тунеядцемъ». Тѣмъ не менѣе, нигдѣ не служа, ничего не работая, онъ жилъ и жилъ даже не особенно бѣдно, не лишая себя удовольствій, то-есть пьянства и женщинъ. Фанфаронъ, лгунъ, кутила, онъ вездѣ слылъ за графа и всюду бралъ все, что можно, точно всѣ люди только для того и жили, чтобы кормить и ублажать его, графа Зорина-Діодатова, какъ онъ величалъ себя, гордо покручивая свои длинные черные усы и лихо подбочениваясь рукою.