Лубочные картинки (Некрасова) — ДО

Front matter

45

Tempora mutantur! говорятъ латинская пословица. Давно ли все народное считалось незаслуживающимъ просвѣщеннаго вниманія людей интеллигентныхъ? Давно ли сами, ученыя общества считали унизительнымъ для себя интересоваться и толковать на своихъ собраніяхъ хотя бы, напримѣръ, о лубочной картинкѣ? О подобномъ фактѣ сообщаетъ Снегиревъ, извѣстный археологъ, который въ 1824 году, написавъ статью о лубочныхъ картинкахъ, хотѣлъ прочитать ее въ засѣданіи «Общества любителей россійской словесности», но нѣкоторые изъ членовъ, — говоритъ онъ, — сомнѣвались, можно ли допуститъ въ Обществѣ разсужденіе о такомъ пошломъ, площадномъ предметѣ". Надо этого, еще въ сороковыхъ годахъ Бѣлинскому приходилось весьма энергично защищать Даля противъ «критиковъ аристократовъ», порицавшихъ этого писателя за его любовь къ простонародью; приходилось доказывать, что и мужикъ достоинъ ихъ просвѣщеннаго вниманія. «Мужикъ — человѣкъ, и этого довольно, — говоритъ Бѣлинскій, — чтобъ интересовались имъ такъ же, какъ и всякимъ бариномъ. Мужикъ — нашъ братъ по Христу, и этого довольно, чтобы мы изучали его жизнь и его бытъ, имѣя въ виду ихъ улучшеніе. Если мужикъ не ученъ, не образованъ, это не его вина»… и т. д. («Соч. Бѣлинскаго», томъ 11, стр. 112). Такъ приходилось отстаивать право гражданства мужика въ литературѣ въ сороковыхъ годахъ.

Теперь не то. Теперь нѣтъ ни одного литературнаго журнала, ни одного общества, которые бы не интересовались жизнію народа, его нравами, обычаями, думами, вѣрованіями и т. п. Собранія народныхъ произведеній, каковы труды Сахарова, Кирѣевскаго, Даля и множество другихъ, являются несомнѣнными свидѣтелями интереса къ духовной жизни народа со стороны ученыхъ. Писатели беллетристы сдѣлали почти исключительною темой своихъ произведеній — народъ, его жизнь и его думы. Современному читателю подчасъ становится даже тяжело отъ этихъ постоянныхъ экскурсій въ народъ, и у него вырывается невольная жалоба: «Наладили себѣ — народъ, да народъ, какъ будто на свѣтѣ другихъ и людей не осталось, кромѣ мужика!… Ну, пусть бы себѣ дѣйствительно народъ изображала, а то выходитъ чортъ знаетъ что, только не народъ!»

I.

Народныя картинки стали прозываться лубочными только въ началѣ нынѣшняго столѣтія. Ученые разно толкуютъ это названіе. Снегиревъ производитъ его отъ слова лубъ, на которомъ рѣзали первыя народныя картинки, Н. Трахимовскій — отъ лубочныхъ, въ которые ихъ укладывали для продажи, а г. Ровинскій дѣлаетъ слѣдующее объясненіе: въ началѣ нынѣшняго столѣтія слово лубочный относилось ко всему, что дѣлалось непрочно, плохо, на скорую руку. Отсюда «понятно, — говоритъ онъ, — что и плохія картинки стали звать тоже лубочными» (кн. 1, стр. III).

Такія гравированныя картинки на Западѣ появились еще въ XII в. и представляли самый дешевый способъ, доставлявшій народу изображенія святыхъ, Библію и Апокалипсисъ въ картинкахъ. Только со времени введенія книгопечатанія, замѣнившаго дешевую гравюру, гравированіе перешло въ область художества и имъ стали заниматься такіе художники, какъ Дюреръ и Гальбейнъ.

У насъ гравированіе началось одновременно съ книгопечатаніемъ: при первой нашей печатной книгѣ «Апостолъ» (1564 г.) была приложена и первая гравюра, рѣзанная на деревѣ, изображавшая евангелиста Луку, а отдѣльными листками картинки стали появляться только въ XVII в. Въ концѣ этого столѣтія гравированіе народныхъ картинокъ на Руси было сильно распространено: ему покровительствовалъ Петръ В. и даже выписывалъ изъ-за границы мастеровъ, которымъ платилъ жалованье за счетъ казны.

И только въ 1827 году правительство перестало держать казенныхъ граверовъ и распустило ихъ на всѣ четыре стороны.

Во второй половинѣ XVIII ст. рѣзаніемъ досокъ для народныхъ картинокъ занимались серебряники въ селѣ Измайловѣ: рѣзали они на мѣди, на деревѣ; картины уже рѣдко гравировались, а печатаніе ихъ происходило на фигурной фабрикѣ Ахнетьева въ Москвѣ, у Спаса во Спасскомъ. Существовали печатни также и во Владимірской губ., Ковровскаго уѣзда, въ деревнѣ Богдановкѣ, и въ монастыряхъ: Кіевскомъ, Почаевскомъ, Соловецкомъ и другихъ.

Теперь уже нигдѣ не дѣлаютъ отпечатковъ съ мѣдныхъ досокъ, а изображеніе разныхъ монастырей и угодниковъ дѣлается въ Москвѣ и Петербургѣ литографскимъ способомъ.

Рисунки для своихъ картинокъ старинные граверы брали пряно съ иконъ, съ изображеній на церквахъ или же со стѣнъ царскихъ палатъ. Картинка «о нѣкомъ немилостивомъ человѣкѣ» взята съ паперти Симонова монастыря; изъ Чудова монастыря перешло въ картинку изображеніе Архангела Михаила и молящагося ему человѣка. «Солнце съ зодіаками» взято изъ Коломенскаго дворца, съ потолка тамошней столовой. Въ XVIII в. сдѣлано очень иного снимковъ съ французскихъ, нѣмецкихъ и итальянскихъ картинокъ. Къ нимъ не рѣдко придѣлывался свой, доморощенный, текстъ, иногда совершенно не подходившій къ содержанію картинки, или же иностранный перекладывался на русскій ладъ, или подписывались вирши Сумарокова, Измаилова, причемъ иностранное происхожденіе картинки совсѣмъ забывалось. Извѣстная въ народѣ картинка: «Славный объѣдало и веселый опивало» занесена къ намъ изъ Франціи, гдѣ она изображала Людовика XVI.

Всѣ эти картинки продавались въ Москвѣ въ опредѣленныхъ пунктахъ: въ проломахъ у Никольской улицы, у церкви Гребневской Божіей Матери, у Троицы Листовъ, у Новгородскаго подворья и главнымъ образомъ у Спасскихъ воротъ. «Тутъ же, — говоритъ г. Ровинскій (т. е. у Спасскихъ же воротъ), — стояли и попы безъ мѣстъ, нанимавшіеся служить обѣдню; они расхаживали съ калачомъ въ рукѣ, торговались съ нанимателями и для большаго убѣжденія ихъ выкрикивали свое: „смотри, закушу!“ — т. е. давай, что крошу, не то отвѣдаю калача, а тогда обѣдню служить будетъ некому» (кн. V, прим., стр. 25).

Картинки народныя встарину не рѣдко покупались дли церквей и употреблялись вмѣсто деревянныхъ образовъ. Вѣшались картинки также я въ царскихъ палатахъ для назиданія царскимъ дѣтямъ или же для обученія охъ по этимъ картинкамъ географіи, исторіи и др. наукамъ.

Такъ, въ палатахъ царевича Петра Алексѣевича висѣли такія картинки и по нимъ Зотовъ обучалъ своего юнаго питомца наукамъ. Въ XVIII в. народныя картинки употреблялись какъ поздравительные листы.

Сначала надъ картинками не существовало никакой цензуры, никакого надзора. Съ 1674 года начинаютъ появляться указы о томъ, чтобы воспретить продажу такихъ картинокъ. Указамъ такого рода приходилось не разъ повторяться, а народныя картинки по-прежнему издавались и продавались, не желая знать ни о какихъ запрещеніяхъ, ни о какихъ указахъ. Пятнадцатаго май 1790 года былъ «назначенъ особый цензоръ для разсмотрѣнія книгъ при управѣ благочинія съ тѣмъ, чтобъ управа отвѣчала за все сама» (кн. V, стр. 32). Съ 1826 года начинается дѣйствіе Шишковскаго цензурнаго устава, введеніе котораго обошлось въ 84.000 р.

Но народныя картинки не хотѣли признавать и этого устава и по-прежнему продолжали выходить и распространяться въ народѣ, и только въ 1839 году онѣ были вытребованы въ цензурный комитетъ и процензурованы всѣ, начиная съ вышедшихъ въ 1812 году. А въ 1850 году, по Высочайшему приказу, «московскій генералъ-губернаторъ, графъ Закревскій, приказалъ заводчикамъ народныхъ картинокъ уничтожить всѣ доски, не имѣвшія цензурнаго дозволенія, и впредь не печатать таковыхъ безъ онаго. Въ исполненіе этого приказанія заводчики собрали всѣ старыя мѣдныя доски, изрубили ихъ при участіи полиціи въ куски и продали въ ломъ въ колокольный рядъ. Такимъ образомъ прекратило свое существованіе безцензурное народное балагурство» (кн. V, стр. 35).

II.

Судя по приложенному выше оглавленію пятой книги текста, видно, что авторъ старался всѣ картинки раздѣлить на группы, располагая послѣднія соотвѣтственно ходу человѣческой жизни. Обычно, люди прежде всего знакомятся другъ съ другомъ, затѣмъ женятся, обзаводятся хозяйствомъ, семьей, воспитываютъ и обучаютъ дѣтей, которыя, научившись грамотѣ, принимаются за чтеніе книжекъ; въ промежутки между дѣломъ и дѣти, и родители забавляются, веселятся (вино, пляска, музыка, шутовство и т. д.), ѣздятъ въ чужія страны и ходятъ на богомолье.

Среди народныхъ картинокъ нѣтъ ни одной, которая бы спеціально знакомила читателя съ мужчиною, его нравомъ, характеромъ и давала бы ему тотъ или другой патентъ за его нравственныя и умственныя качества. Да и это бы ногъ заняться подобнымъ анализомъ, — не мужчина же санъ, который издавалъ картинку? Ежу нѣтъ интереса дѣлать себя объектомъ и говорить о себѣ, какъ о чемъ-то постороннемъ, анализировать себя и указывать на свои слабыя стороны. Вотъ поэтому ни картинка, ни литература, какъ народная, такъ и интеллигентная, никогда встарину не разбирали мужчину, какъ объектъ. Совсѣмъ въ другомъ положеніи находился вопросъ о женщинѣ: она всегда для мужчины нѣчто внѣшнее, что онъ можетъ разсматривать, судить какъ за ея нравственность, такъ и за умъ. И вотъ поэтому-то женщина давно судима и въ литературѣ, и на картинкѣ; о ней давно судятъ и рядятъ на всѣ лады; о ней трактуютъ и наши древніе духовные писатели, смотрѣвшіе на жизнь съ точки зрѣнія византійскихъ аскетовъ. Аскетъ, ушедшій отъ соблазна за стѣны монастыря и рѣшившійся подавить въ себѣ чувственность, видѣлъ въ женщинѣ все гадкое, все злое; онъ нерѣдко прозывалъ ее «окаянствомъ», «орудіемъ дьявола», — лучшаго слова въ его святыхъ устахъ для нед не находилось. Въ его глазахъ она была постоянною виновницей всего, что дурнаго дѣлалъ мужчина. Въ нашемъ древнемъ сборникѣ Пчела для женщины придумываются самыя отборныя названія: «она и ехидна, и скорпія, и левъ, и медвѣдь, и аспидъ, и василискъ, и похоть несытая, и неправдамъ кузнецъ, и грѣхамъ пастухъ» (кн. V, стр. 38).

Изъ этого сборника, а также и изъ другихъ духовныхъ писателей (Василія Великаго, Іоанна Златоуста) заимствовали сочинители текстъ и сюжетъ для своихъ картинокъ, если только онѣ касались женщины. Поэтому понятно отношеніе къ ней большинства народныхъ картинокъ.

Не лучше смотрѣлъ на нее и средневѣковый Западъ, съ одной стороны благоговѣйно преклонявшій передъ ней колѣна, съ другой — видѣвшій въ ней «соблазнъ и ехидство». Онъ указываетъ на тысячу любовныхъ продѣлокъ съ ея стороны. Такъ на капеллѣ французскаго монастыря въ Перигё изображена такая продѣлка женщины съ Аристотелемъ. Однажды Аристотель пожаловался царю Филиппу, что его сынъ, вмѣсто занятія наукою, ухаживаетъ за фрейлиной Филидою. Разумѣется, юношѣ было сдѣлано надлежащее внушеніе. Тогда Филида рѣшила отомстить Аристотелю за его непрошенное вмѣшательство въ ихъ счастье. Разъ, проходя мимо окна Аристотеля, она «подняла юбочку превыше колѣнъ, бросила ему горсть цвѣтовъ, да нѣсколько любовныхъ взглядовъ». Аристотель, несмотря на свои сѣдины, побѣжалъ за ней и сталъ просить о любви, предлагая ей взамѣнъ — чего хочетъ. Та потребовала, чтобъ онъ всталъ на четвереньки и провезъ ее по садовыхъ дорожкамъ. Онъ согласился, и она при большомъ стеченіи зрителей поѣхала на Аристотелѣ.

Въ собраніи г. Ровинскаго есть очень иного картинокъ, которыя посвящены равнымъ любовнымъ продѣлкамъ со стороны женщинъ. Въ большинствѣ случаевъ онѣ заимствованы изъ иностранныхъ повѣстей. Наприм., картинка «Старый мужъ и молодая жена» заимствовала свой сюжетъ изъ «Декамерона» Боккачіо. Она раздѣлена на два отдѣленія. Справа представлено, какъ жена пируетъ за столомъ съ своимъ «любовникомъ», а слѣва — какъ мужъ изъ окна разговариваетъ съ женой, которая стоитъ на дворѣ и дѣлаетъ видъ, что хочетъ броситься въ колодезь. Визу картинки приложенъ текстъ въ стихахъ, содержащій слѣдующую повѣсть.

Старый мужъ живетъ съ молодою женой. Сильно ревнивъ старикъ, и изъ боязни, чтобы жена куда не сбѣжала, каждую ночь запираетъ спальню на замокъ и ключъ кладетъ подъ кровать. Какъ-то разъ жена вскочила пораньше, взяла ключъ, отперла спальню и ушла къ своему «любителю». Проснулся мужъ, — нѣтъ жены! Разсердился, схватилъ ключи, заперъ всѣ двери на замокъ, сѣлъ къ окну и сталъ ждать:

«Откуда можетъ она прибѣжать?

Жена съ любителемъ веселилась

И ко двору мужа своего воротилась».

Вотъ стучитъ она въ ворота, а мужъ кричитъ ей въ отвѣтъ:.

«Поди, каналья, отсюда прочь!

Нечестнаго ты отца дочь!»

Жена принялась оправдываться: говоритъ, что къ матери ходила, — мать сильно больна.

Мужъ и слушать не хочетъ ея оправданій. Тогда она, чтобы напугать мужа, грозитъ броситься въ колодезь:

«Отъ тебя убійца явлюся, — говоритъ она, —

Въ сейчасъ въ колодцѣ утоплюся».

Но мужъ не обратилъ вниманія на угрозы. Тогда она, схватила большой камень, бросила его въ колодезь и при этомъ испустила тяжкій вздохъ, сказавши:

«… прощай, мужъ, отъ тебя топлюся

И въ погибели нынѣ явлюся»,

а сама спряталась. Мужъ испугался, выбѣжалъ спасать ее. А она между тѣмъ пробралась въ домъ, заперла на ключъ двери и сѣла у окна. Мужъ не нашелъ жены и идетъ домой. Она, какъ увидала его въ окно, такъ разсердилась, что вся въ лицѣ измѣнилась:

«Закричала: гдѣ ты, старый чортъ, гулялъ?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Какія мнѣ отъ тебя радости?

Что ты творишь отъ жены на старости?

Тѣ ли твои дѣла, прелюбодѣй,

Твои ли это, старый злодѣй,

Хотя-бъ ты стыдъ возымѣлъ отъ людей!

Мною ли недоволенъ бываешь,

А другимъ прелюбодѣйницамъ склонность имѣешь.

Умри тутъ, — въ домъ не пущу,

А о тебѣ резонъ сыщу!

Диви уже на инаго человѣка молодаго…

Ты — чортъ семидесяти лѣтъ,

А совѣсти въ тебѣ нѣтъ».

Мужъ испугался:

«Во всемъ (говоритъ) виноватъ я предъ тобою…»

И повѣсть кончается словами:

«Хотѣлъ жену въ погибель ввести,

А жена могла къ себѣ въ склонность привести» (кн. I, стр. 249—252).

Но и наша доморощенная поэзія не чужда тѣхъ же темъ насчетъ женской невѣрности и безнравственности, только самъ народъ смотритъ на всѣ эти явленія жизни проще и трезвѣй, чѣмъ незнающій жизни аскетъ. Въ былинахъ жена Владиміра, Апраксія, то и дѣло измѣняетъ мужу: то влюбляется въ Касьяна, то въ Чурилу Пленковича… Народъ не казнитъ ея за это никакими дурными прозвищами, а относится весьма снисходительно, зная, что и самъ онъ далеко, что и за нимъ водится много винностей…

Среди народныхъ картинокъ попадаются и такія, которыя изображаютъ женщинъ, торгующихъ собой. Къ числу ихъ между прочимъ принадлежитъ: «Панъ Трыкъ и Херсона». Они оба изображены на картинкѣ франтами. Около пана стоитъ маленькая собачка, а на верху написано: «Я панъ Трыкъ — полна пазуха лыкъ; хоша три дни не ѣлъ, а въ зубахъ ковыряю. Моя охота — въ поле ходить, собачку при себѣ имѣть». Надъ Херсоней тоже сдѣлана надпись: «Я дамская персоня, а зовутъ меня Херсоня; по ночамъ не усыпаю, всѣмъ вамъ Трыкамъ услугою. Идемъ въ поле, та будетъ намъ воле» (кн. I, стр. 451 и 452).

Дѣвушка въ древней Руси, по словамъ Котошихина, сидѣла взаперти, словно птица въ клѣткѣ, — никто ея не видалъ, никого она не видала; ей даже съ женихомъ вплоть до свадьбы не дозволяли видѣться, а нерѣдко случалось, что и замужъ выдавали насильно. Иной разъ дѣвушка рада бы замужъ совсѣмъ не идти, да исхода инаго для нея не было, — ну, и шла, за кого выдавали. Петръ I отдалъ приказъ, чтобы женихъ и невѣста непремѣнно видались нѣсколько разъ до свадьбы и чтобы вѣнчаніе совершалось съ ихъ общаго согласія. Разумѣется, только благодаря этому приказу, жизнь могла дать разсказъ о томъ, какъ дѣвушка не соглашается выйти за старика и прямо въ глаза высказываетъ жениху свой отказъ: «Не хочу идти за тебя, за стараго смерда, панурую свиньи)», говоритъ она. «Молодой дѣвицѣ честь и слава, — прибавляется въ концѣ разсказа, — а старому мужу — коровай сала» («Памят. стар. лит.»).

Хотя извѣстная доля свободы и проникла въ жизнь женщины со временъ Петра, но все же она еще долго не чувствовала себя вполнѣ человѣкомъ: еще долго условія и обычаи жизни не дозволяли ей самыхъ невинныхъ вещей, наприм. вступать въ разговоръ, вести бесѣду съ молодыми людьми и т. п. А между тѣмъ говорить такъ хотѣлось; хотѣлось любить того, кто пришелся по сердцу, высказать ему о своемъ чувствѣ, а иногда оттолкнуть ту непрошенную любовь, которая приходилась не по душѣ. Все это открыто, явно, женщина совершать не могла, а идти наперекоръ сложившимся обычаямъ не хватало ни смѣлости, ни энергіи. Тогда женщина, по примѣру Запада, вздумала прибѣгать къ способу нѣмаго разговора посредствомъ мушекъ, которыми встарину была мода облѣплять лицо, а также посредствомъ различныхъ цвѣтомъ костюма, прячемъ каждый цвѣтъ имѣлъ свое особое значеніе. Это былъ своего рода шифрованный разговоръ, ключъ къ которому мы встрѣчаемъ въ народныхъ картинкахъ, пронккшихъ къ намъ изъ Франціи, подъ названіемъ: «Резстръ о цвѣтахъ и мушкахъ».

Толкованіе на цвѣта:

«Осиновый — гордость.

Бѣлый — чистота.

Померанцевый — радость.

Гулявый — гулянье.

Маковый — желанье.

Алый — любовь.

Толкованіе на мушки:

«Среди правой щеки — дѣва.

Среди лба — знакъ любви.

Промежъ бровей — соединеніе любви.

Надъ правою бровью — объявленіе печали.

Надъ дѣвою бровью — честь.

На вискахъ — болѣзнь, али простота».

(кн. І, стр. 256—257).

Но, разумѣется, этотъ нѣмой разговоръ никогда не исключалъ посредничества и вмѣшательства свахи въ дѣло свадьбы. Сваха нерѣдко к теперь еще играетъ важную роль въ купеческихъ свадьбахъ. Потому не удивительно, что лубочная картинка выводятъ и ее на сцену: то она расхваливаетъ дѣвушекъ-невѣстъ и предлагаетъ жениху любую выбирать, то представляетъ роспись приданнаго, составленную въ самомъ шутовскомъ видѣ: «праздничный уборъ, въ которомъ лазятъ красть куръ черезъ заборъ; шлафоръ гулевой изъ рогожи соленой; жениху дюжина рубахъ моржевыхъ, да для танцевъ двѣ пары портковъ ежевыхъ, — маленькій ларчикъ и при немъ слѣпой мальчикъ, — ароматникъ съ духами, да табакерка съ блохами, — рогъ съ чеснокомъ, да пузырь съ табакомъ, — сто аршинъ паутины, да поларшина гнилой холстины, — десять аршинъ сосновой коры съ поклонной горы…» (кн. I, стр. 370). Роспись начинается, обычно, приглашеніемъ къ жениху: «Слушай, женихъ, не вертись, а что написано — не сердись». Нерѣдко въ концѣ росписи прикладывается описаніе невѣстиной красоты: «пригожа и румяна, какъ обезьяна; во рту растетъ калина, а въ носу — рябина; свиной лобъ, а взоръ, какъ рыжій котъ; разновидные глаза, будто дикая коза; ходитъ по-нѣмецки, говоритъ по-шведски» (кн. I, стр. 278). Такая картинка обычно изображаетъ посреди комнаты круглый столъ. У стола сидитъ женихъ, а передъ нимъ лежитъ «роспись» придя на то. Его угощаютъ виномъ. «Приданая дѣвка» невѣсты указываетъ ему на роспись. Тутъ же находится и сама невѣста. Наконецъ дѣло слаживается и дѣвушка выходитъ замужъ.

Но не сладка бывала для женщины и семейная жизнь. Неприглядною рисуетъ ее и народная картинка. Нерѣдко мужчина, всласть покутившій и погулявшій во время холостой жизни, беретъ себѣ молодую жену и учитъ ее по-домостроевски,, а иногда просто издѣвается, тиранитъ. Такъ на одной картинкѣ («Мужъ жену бьетъ») изображено, какъ мужъ, поваливъ жену на полъ, бьетъ ее двухвосткою. Тутъ же, скрестивъ на груди руки, стоитъ невѣстка.

Нерѣдко эта издѣвка мужа надъ женой доходила до того, что онъ билъ ее чѣмъ ни попало, билъ до полусмерти, до собственнаго остервененія; а она? — ей оставалось покориться, — жизнь не давала другаго исхода: уйти отъ него, избавиться отъ сожительства съ таимъ «соколомъ» она не могла, — не могла помимо инаго прочаго потому, что «женитьба на Руси есть, а разженить-бы нѣтъ» (кн. V, стр. 54). А тутъ еще являлись на свѣтъ дѣти и еще сильнѣй скрѣпляли нежеланный союзъ. Теперь одной плети оказывалось мало, — нужна была другая на дѣтей. Она должна была вразумлять дѣтище и учить его уму-разуму.

Битье у насъ на Руси встарину сильно практиковалось, начиная съ семьи, школы, общества и кончая государствомъ. «Не однихъ только ребятъ били въ то время, — говорить г. Ровинскій: — господа подливали свою крѣпостную прислугу „березовой лапшой съ ременнымъ масломъ“, мужья били своихъ женъ для дѣтей, а дѣтей били „для людей“, мастера били учениковъ, хозяева рабочихъ, сѣкли дворянъ, сѣкли фрейлинъ, били придворныхъ и все это по тому правилу, что „за битаго двухъ небитыхъ даютъ“; такъ что при этомъ нова льномъ битьѣ въ родномъ языкѣ нашемъ выработалось особое свойство, по которому изъ каждаго существительнаго имени боевой глаголь можно выдѣлать:

— Ты что тамъ уронилъ? — спрашиваетъ буфетчикъ.

— Стаканъ, — отвѣчаетъ половой.

— Ужь я-те отстаканю! — грозитъ буфетчикъ.

— Наегорьте-ка Антошкѣ спину, мошеннику! — приказываетъ артельный староста.

— Нутка, припонтистемъ-ка его, братцы! — кричитъ артель.

И всѣмъ этотъ краткій, но энергическій языкъ понятенъ.

Давно уже отмѣнено тѣлесное наказаніе, а боевой глаголъ все еще остается и не скоро, должно-быть, выведется (кн. Y, стр. 56 и 57).

Встарину, что бить, что учить было одно и тоже; всякая школа стояла на битьѣ не только за провинность, но даже про-запасъ. На картинкѣ: „Похвала ровгѣ“ представленъ классъ: одинъ изъ учениковъ уже стоитъ на колѣняхъ, а учитель-монахъ спрашиваетъ его урокъ и при этомъ держитъ въ рукѣ розгу. Тутъ же надпись: „Безъ лозы младый не можетъ ея вразумити, а старый безъ жезла не можетъ ходити“. Далѣе идетъ длинная похвала розгѣ, написанная въ стихахъ. Нерѣдко такая похвала помѣщалась въ самихъ букваряхъ.

Среди собранныхъ г. Ровинскимъ букварей самый замѣчательный „Букварь Каріоны Истомина“, относящійся къ 1692 году. Онъ посвященъ „господину пречестнѣйшему Семеону Полоцкому“. На первомъ мѣстѣ изображенъ Христосъ сидящимъ на престолѣ; на колѣняхъ у него развернута книга, въ которой написано: „Азъ премудрый вселяхъ совѣтъ“. По бокамъ изображены ученики со свитками. Текстъ начинается слѣдующими словами:

„Всетворцу Богу буди честь и слава:

Онъ бо люденъ всѣмъ въ дѣлѣ вся управа.

Письменъ когда ли кто хощетъ, учися,

Богу моляся, за дѣло имяся“.

Въ другихъ букваряхъ приложены еще обращики, какъ надо писать письмо, напр. къ архіерею, игумену, генералу, жены къ мужу, мужа къ женѣ, къ брату и т. д.

Мы не будемъ останавливаться на всѣхъ этихъ букваряхъ, ариѳметикахъ, космографіяхъ въ картинкахъ, находящихся въ грушѣ учебниковъ; не будемъ также просматривать и богатой коллекціи портретовъ историческихъ дѣятелей Русской земли, хотя въ числѣ ихъ встрѣчаются довольно рѣдкіе экземпляры: портретъ Петра I, Екатерины I и Елизаветы Петровны. Послѣдній „по своему безобразію“ былъ запрещенъ въ продажѣ. На немъ изображена императрица во весь ростъ съ крошечною короной на головѣ. Кругомъ портрета сдѣлана рамка изъ амуровъ, птицъ и разныхъ растеній.

Къ этой же группѣ картинокъ г. Ровинскій относитъ афиши, объявленія изъ Московскихъ Вѣдомостей о рожденіи уродовъ, о знаменіяхъ на небѣ, летучіе листки о побѣдѣ и т. п.

Не менѣе богатый отдѣлъ въ собраніи составляютъ календари, альманахи и разныя гадательныя книжки, которыми нерѣдко отъ нечего дѣлать забавлялась цѣлая семья.

Какъ извѣстно, Петръ Великій въ 1699 году подалъ приказъ, чтобы новый годъ считать не съ 1-го сентября, какъ было прежде, а съ 1-го января. Первый такой январскій календарь былъ изданъ Ильею Коньевскимъ въ 1701 году въ Амстердамѣ, а затѣмъ въ 1706 году начали появляться и народные календари, отпечатанные гравированными досками. Самый замѣчательный изъ народныхъ календарей — такъ-называемый „Брюссовъ календарь“, изданный на шести листахъ. Онъ называется Брюссовымъ потому, что составленъ по указанію Якова Вилимовича Брюсса, который составилъ себѣ въ народѣ репутацію колдуна. Въ Русской Старинѣ за 1871 годъ сообщается разсказъ о смерти этого человѣка. Тамъ говорится, что Брюссъ, умирая, приказалъ своему камердинеру послѣ смерти изрѣзать себя на куски и поливать живою водою, которая была составлена самимъ Брюссомъ. Камердинеръ такъ и сдѣлалъ: изрубилъ тѣло и сталъ поливать водою. Только-что куски начали было срастаться, какъ Петръ не позволилъ далѣе продолжать и велѣлъ зарыть тѣло Брюсса въ землю.

Въ этомъ календарѣ помѣщены святцы, астрономическія указанія, предсказанія погоды, наставленія о томъ, въ какое время надо жениться, когда бороду брить, „чтобы не скоро выростала“, когда „власы съ головы стричь“, чтобы мозгъ укрѣпляло, и т. д.

Кромѣ этого календаря, въ собраніи есть еще Брюссовъ календарь на 47 листахъ, изданный въ видѣ книжки. Онъ, разумѣется, еще полнѣе предыдущаго; въ него вошли: свѣдѣнія изъ свящ. исторіи, описаніе неба, таблицы разстояній русскихъ и иностранныхъ городовъ отъ Петербурга, географическія карты Московской и Петербургской губерній и т. д. Тутъ, же собраны разнообразныя свѣдѣнія, которыя были разбросаны въ отреченныхъ книгахъ: такъ, при каждомъ мѣсяцѣ приложены предсказанія насчетъ нрава и судьбы человѣка, родившагося подъ извѣстнымъ знакомъ зодіака. Напримѣръ, „ребенокъ мужскаго пода, родившійся между 13-мъ декабря и 11-мъ января, студенъ, сухъ, женскаго обычая, непостояненъ, движимаго смысла, слодкословенъ, круглолицъ… Богу молится охотно, много думаетъ одинъ и не у многихъ бываетъ, охотно говоритъ съ собою самимъ, инако въ сердцѣ чаетъ, нежели словами“ и т. д. „Ребенокъ женскаго пола, родившійся въ показанное время, пріобщается оной природѣ, цѣломудра разума, смѣющійся ротъ, возлюбится отъ людей велію благостынею, придетъ въ чести и въ богатству отъ чуждыя руки и раздѣваетъ хлѣбъ свой со всякимъ“ и т. д.

Среди собранія календарей встрѣчается рядъ гадательныхъ народныхъ книжекъ, изъ которыхъ до сихъ поръ пользуются особой популярностью: „Мартынъ Задека“ и „Царь Соломонъ“. Послѣдняя волна прорицаніями въ родѣ слѣдующихъ: „Съ трудомъ великимъ, чело вѣче, будетъ дѣло твое, о томъ пророкъ рече: милостивъ Богъ и всяку правду возлюби“. Или: „Въ томъ много славы видитъ и сомнѣнія престать тебѣ отъ того дано“.

Чѣмъ безсмысленнѣе бывали эти предсказанія, тѣмъ больше было охотниковъ усмотрѣть въ такой галиматьѣ смыслъ. Все равно, какъ въ рѣчахъ Ивана Яковлевича Курейши, портретъ котораго помѣщенъ во II-въ тонѣ атласа, подъ именемъ „студента холодныхъ водъ московскаго съумасшедшаго дома“. Въ жизнеописаніи этого московскаго прорицателя помѣщено много вопросовъ, съ которыми къ нему обращались московскія барыни и барышни; и чѣмъ безсмысленнѣе бывалъ отвѣтъ со стороны Ивана Яковлевича, тѣмъ сильнѣе желали постигнуть его смыслъ. Вотъ для обращика нѣсколько такихъ вопросовъ и отвѣтовъ, помѣщенныхъ въ жизнеописаніи Ивана Яковлевича, написанномъ г. Прыжовымъ.

Вопросъ: Идти ли ей въ монастырь?

Отвѣтъ: Цорная риза не спасаетъ, а альна (бѣлая) риза у ереси не уводитъ; будьте мудри, яко ехидны, а цѣли, яко колюмби (голуби), и нетлѣненъ, яко арпоръ (деревья) кипариси и невки, и кедри…

Вопросъ: Жениться ли X?

Отвѣтъ: Безъ праци не бенды кололацы и т. д.

Г. Ровинскій, останавливаясь на личности этого московскаго предсказателя, вступается за него, говоря, что его нельзя отнести къ числу „тѣхъ лживыхъ пророковъ и шпыней, которые изъ своего пророчества дѣлали ремесло“, а что Ив. Як. просто юродивый, запоздавшій своимъ появленіемъ на свѣтъ по крайней мѣрѣ на 300 лѣтъ (кн. IV, стр. 464).

А намъ кажется, что тотъ успѣхъ, какой онъ имѣлъ среди московскаго общества, говоритъ именно за своевременность его появленія. Москва по своей любви ко всему чудесному, сверхъестественному, не далеко ушла въ 300 лѣтъ отъ суевѣрія Іоанна Грознаго со всѣми его юродивыми. Еще до настоящаго времени среди московскаго интеллигентнаго общества встрѣчаются люди, которые отплевываются при встрѣчѣ на дорогѣ со священникомъ, не предпринимаютъ никакого дѣда въ понедѣльникъ и въ ужасъ приходятъ отъ числа тринадцать…

III.

Объучившись грамотѣ и возъимѣвъ желаніе заняться чтеніемъ, юноша, вмѣсто нашей современной беллетристической литературы, находилъ среди народныхъ картинокъ сказки, переводныя повѣсти и сатирическіе разсказы, имѣвшіе близкую связь съ окружающей его дѣйствительностью. Но замѣчательно, что несравненно охотнѣе читались сказки и повѣсти переводныя, чѣмъ свои доморощенныя. Въ народныхъ картишкахъ встрѣчаются сказки только о двухъ изъ былинныхъ героевъ: объ Ильѣ Муремцѣ и Добрынѣ Никитичѣ — и то въ очень незначительномъ числѣ экземпляровъ, между тѣмъ какъ переводная съ итальянскаго сказка „О Бовѣ-королевичѣ“ дошла до насъ въ 10 изданіяхъ съ 17 отдѣльными изображеніями.

Этотъ отдѣлъ — такъ-называемый легкое чтеніе — представляетъ несравненно больше заимствованнаго, чѣмъ своего, оригинальнаго. Даже сказка о Добрынѣ Никитичѣ почти вся иностраннаго происхожденія и не имѣетъ почти ничего общаго съ разсказомъ о былинномъ героѣ. Самъ Илья Муромецъ, какъ и другіе богатыри, на картинкѣ изображенъ во французскомъ кафтанѣ XVIII в., въ длинномъ завитомъ парикѣ и ботфортахъ.

Нѣкоторыя изъ заимствованныхъ сказокъ такъ ловко передѣланы на русскій ладъ, что долгое время многія изъ передѣлокъ считались за оригинальныя. Такова сказка «О тонъ, какъ воръ у мужика корову свелъ», которая очень напоминаетъ нашего «мужика-простофилю», или «О томъ, какъ купилъ купецъ женѣ волшебнаго гуся».

«Гусь этотъ самъ на сковородку ложился, — говорится въ сказкѣ, — и жарился; а какъ его съѣдятъ, опять изъ косточекъ встаетъ и прежнимъ видомъ на дворъ гулять идетъ. Пришелъ къ хозяйкѣ какъ-то любовникъ, захотѣлось ей гусемъ его попотчивать, она я говоритъ гусю: „Лягъ на сковородку!“ Не слушается гусь. Она и ударь его сковородникомъ — и присталъ сковородникъ одной стороной къ гусю, а другой — къ хозяйской рукѣ, — не можетъ оторвать его никакъ. Сталъ помогать любовникъ, да и самъ тутъ же къ сковороднику присталъ; и привелъ ихъ гусь обоихъ къ купцу, — только онъ и могъ ихъ отнять отъ сковородника» (кн. V, стр. 128).

Собственная фантазія сочинителя картинки рѣдко разыгрывалась даже на тему такъ-называемаго «скоромнаго» содержанія. Въ большинствѣ случаевъ сюжетъ и текстъ для такихъ картинокъ брался у Сумарокова, Измаилова или изъ «Письмовника» Курганова, который долгое время пользовался особою популярностью. Къ числу такихъ картинокъ, — на которыя, надо замѣтить, существовалъ немалый спросъ и которыя сильно расходились въ народѣ, — относятся: упомянутая выше «Старый мужъ и молодая жена», «Снѣжный ребенокъ», «Лукавая жена», «Невѣрная жена», «Повѣсть о Купцовой женѣ и о прикащикѣ» и др.

Текстъ для картинки «Снѣжный ребенокъ» взятъ у Измайлова. Картинка раздѣлена на двѣ части. Направо мужъ спрашиваетъ жену, откуда у нея взялся мальчикъ. Налѣво изображена тройка; въ ней катитъ купецъ съ мальчикомъ. Текстъ въ стихахъ содержитъ слѣдующую повѣсть. Разъ купецъ поѣхалъ по дѣламъ изъ Вологды въ Астрахань, оставилъ тамъ жену, а самъ отправился на Волгу, Дѣла задержали его въ отъѣздѣ цѣлыхъ три года. Черезъ три года пріѣзжаетъ онъ въ Астрахань за женой и вдругъ видитъ у нея мальчика лѣтъ около двухъ. Мужъ удивился и спрашиваетъ, откуда у нея взялся ребенокъ. Она отвѣчаетъ: сама родила. Мужъ дивится: «Три года ты безъ меня была» (говоритъ онъ ей). — "Что дѣлать? Виновата!

«Снѣжинка какъ-то въ ротъ попала мнѣ зимой

И оттого, родной мой,

Я сдѣлалась брюхата».

При этомъ она стала выхвалять ребенка, просить, чтобы купецъ поласкалъ его.

«… Купецъ приласкалъ

И болѣе жены распрашивать не сталъ».

Жена же между тѣмъ съ своей пріятельницей кумой тихонько подсмѣивалась надъ недогадливымъ мужемъ.

Разъ, лѣтъ черезъ шесть послѣ описаннаго событія, купецъ снова поѣхалъ въ Астрахань и взялъ съ собой «Петрушу — пасынка». Дѣлать нечего, отпустила жена ненагляднаго сынка. А мужъ взялъ, да и завезъ его въ Москву, въ сиротскій домъ, и возвращается домой одинъ. Жена выбѣжала его встрѣчать за ворота. "Гдѣ-жь Петинька, нашъ сынъ (говоритъ она)?

Охъ, не озябъ ли онъ? — «Нѣтъ, не озябъ, растаялъ

Онъ въ Астрахани отъ жаровъ.

Признаться, этого, жена, я самъ не чаялъ,

Да сдѣлался ужь грѣхъ такой…

Не мудрено: ребенокъ слабый, нѣжный,

А тамъ жары не то, что здѣсь:

Въ минуту, бѣдненькій, при мнѣ разстаялъ весь, —

И видно, что былъ снѣжный» (кн. I, стр. 270 и 271).

Гораздо оригинальнѣе и самобытнѣе выходили сатирическія картинки, хотя, по словамъ г. Ровинскаго, сатира въ народныхъ картинкахъ очень слаба, такъ какъ Петръ Великій запрещалъ сатиру подъ угрозой «злѣйшихъ истязаній».

Въ этому отдѣлу относятся: «Челобитная монаховъ Калязинскаго монастыря», «Быкъ не захотѣлъ быть быкомъ», «Дѣло о побѣгѣ бѣлаго пѣтуха изъ Пушкарской улицы отъ своихъ куръ для производства съ чужими амуровъ», рядъ каррикатуръ на Петра Великаго и каррикатуры на иностранцевъ.

«Челобитная монаховъ Калязинскаго монастыри» заимствована изъ рукописи XVII в. и издана но приказанію императрицы Екатерины II, «съ цѣлью подорвать въ народѣ предполагавшееся со стороны его уваженіе къ монастырямъ и подготовить его къ знаменитому указу объ отобраніи монастырскихъ земель и имуществъ» (кн. V, стр. 144).

Калязинскіе монахи жалуются архіепископу на архимандрита Гавріила, что онъ заводить въ монастырѣ безобразныя новшества: «разогналъ изъ монастыря всѣхъ старыхъ и пьяныхъ, такъ что некому пива сваритъ, некому за виномъ сходитъ». Картинка изображаетъ наверху съ лѣвой стороны архіепископа, которому монахи подаютъ жалобу. Вдали направо виднѣется монастырь, а по срединѣ, ближе къ зрителю, монахи усердно стегаютъ двухвостыми плетками голаго монаха, который лежитъ на землѣ. За экзекуціей надзираютъ монахъ и самъ отецъ-игуменъ.

Не менѣе интересна другая сатирическая картинка: «Быкъ не захотѣлъ быть быкомъ», которая въ 40-хъ годахъ подверглась преслѣдованію полиціи, — въ ней видѣли аллегорію на расправу крестьянъ съ помѣщиками за ихъ жестокое обращеніе.

«Быкъ не захотѣлъ быть быкомъ (говорится въ текстѣ),

Да я сдѣлался мясникомъ.

Когда мясникъ стадъ бить его въ лобъ,

То, не стерпя его удару, ткнулъ рогами въ лобъ,

А мясникъ съ ногъ долой свалился,

То быкъ схватить топоръ у него потщился,

Отрубилъ ему руки, повѣсилъ его вверхъ ногами

И сталъ таскать кишки съ потрохами» и т. д. (кн. I, стр. 413).

Не забылъ народъ посмѣяться и надъ неправильными судами; онъ создалъ на нихъ цѣлый рядъ сказокъ: «Шемякинъ судъ», «Повѣсть объ Ершѣ Ершовичѣ», «Дѣло о побѣгѣ бѣлаго пѣтуха изъ Пушкарской улицы», и др.. Послѣдняя изображена на восьми картинкахъ, изъ которыхъ семь заняты изображеніемъ, какъ куры подаютъ прошеніе, а на восьмой представлена экзекуція, заданная пѣтуху за его беззаконное сожительство съ чужими курами.

Хотя Петръ I и запрещалъ сатиру, но крутыя мѣры, употребляемыя имъ при его преобразованіяхъ, такъ сильно раздражали приверженцевъ старины, что, несмотря на угрозы суроваго преобразователя, въ народѣ появлялись совершенно самобытныя, отличающіяся полною оригинальностью, сатирическіе листки. Самый популярный и самый замысловатый изъ нихъ: «Какъ мыши кота погребаютъ». Эта картинка выдержала много изданій. Она представляетъ пародію на погребеніе Петра Вел., — «пародію на шутовскія церемоніи, которыя онъ такъ любилъ устраивать».