Главы из книги "Крестьянский вопрос: Исследование о значении у нас крестьянского дела, причинах его упадка и мерах к поднятию сельского хозяйства и быта поселян"

Главы из книги «Крестьянский вопрос: Исследование о значении у нас крестьянского дела, причинах его упадка и мерах к поднятию сельского хозяйства и быта поселян»

СОДЕРЖАНИЕ

Какая желательна форма крестьянского землевладения

О возможности сельскохозяйственных успехов при общественной поземельной собственности

Об устройстве мелкого крестьянского кредита

Давно и много жалуются у нас на недостаток свободы печати, который существенно мешает правильному и здоровому росту русской мысли, литературы, науки и искусства. Но ни в чем этот недостаток не принес столько зла, как по крестьянскому вопросу. Благодаря невольным умолчаниям или совершенному молчанию, у нас до сих пор нет правильного, спокойного, беспристрастного взгляда на этот предмет. Полезные, вполне безвредные и безобидные мысли не могли высказаться, а явно ошибочные и пристрастные, опровергаемые всем ходом русской истории, наукой и опытом, чужим и нашим, напротив, пользовались в печати совершенной свободой и высказывались подчас так откровенно и торжествующе, что невольно думалось, будто они пользуются со стороны цензурного ведомства особенным благоволением и покровительством. Такое предположение, конечно, было неосновательно; ему противоречило все наше законодательство, перестроившее с 1861 г. наш гражданский быт, но разлад между законодательною деятельностью и цензурными распоряжениями поддерживал недоумения относительно истинного смысла и значения крестьянского вопроса в России. В самом деле: как было не спутаться, не сбиться с толку, когда Положения 19 февраля 1861 г. и целый ряд последующих преобразований признали крестьян граждански свободными, а говорить в печати с сочувствием о крестьянах считалось неблаговидным, приводить доводы в пользу общинного владения, которого великорусские крестьяне до сих пор цепко держатся, было чуть-чуть не равнозначительно с провозглашением коммунистических теорий; доказывать, что крестьянские земельные наделы недостаточны, что лежащие на крестьянах подати и повинности обременительны, что необходимо допустить организовать переселение крестьян из малоземельных губерний — значило заявлять себя политически неблагонадежным! Как было не помутиться взглядам, когда законодательные акты водворяли убеждение, что свободное состояние крестьян есть благо для русского государства, условие его правильного развития и процветания, а между тем, нельзя было ничего сказать в подтверждение этого взгляда, и, напротив, совершенно свободно высказывался и точно будто поощрялся в печати взгляд, что крестьяне — непробудные пьяницы, лентяи, плуты и воры, с которыми нельзя иметь никакого дела; что помещичьи хозяева пришли в упадок от крайней недобросовестности наших рабочих, с которыми совершенно немыслимо сколько-нибудь правильное хозяйство!

Последствия этих двух различных течений в законодательстве и административных распоряжениях по делам печати были самые горестные. У огромного большинства владельцев, не сочувствовавших отмене крепостного права в том виде, как оно совершилось, и у весьма значительного числа административного персонала, все более и более пополнявшегося недовольными этой реформой, возродилась благодаря этому обстоятельству надежда, что если новые законоположения и не будут совершенно отменены, то, по крайней мере, на деле будут допущены существенные отступления от их духа и буквы. Горячие желания и надежды такого рода, казалось, были не совсем напрасны. Где только можно было, Положения 19 февраля и последующие крестьянские законоположения применялись не в пользу крестьян, а в пользу владельцев; укрепление за крестьянами земель, купленных в прежнее время на их деньги, часто отклонялось под самыми ничтожными предлогами; наделы отводились вопреки смыслу Положений к невыгоде крестьян и к выгоде владельцев, выкупные платежи и оброки взыскивались с беспощадной и разорительной строгостью, причем не обращалось никакого внимания на обстоятельства, делавшие рассрочку или отсрочку не только справедливой, но и необходимой в видах сохранения платежных сил крестьян на будущее время. Всякие приемы с целью обмануть крестьян при отводе им надела, по возможности стеснить их, установить экономическую их зависимость от владельцев не только считались позволенными, но владельцы и управляющие ими гордились и хвастали. Незаметное, почтенное меньшинство помещиков и должностных лиц, не сочувствующих такому обороту крестьянского дела, мало-помалу устранились или были устранены от всякого в нем участия.

Всего этого, разумеется, никак нельзя было ни ожидать, ни предвидеть, судя по началу разрешения крестьянского вопроса. В начале сангвиники и добродушные, непрактические идеалисты — сознаемся, и мы когда-то принадлежали к их числу, — мечтали о том, что владельцы воспользуются отменой крепостного права для установления иных отношений к сельскому населению, чем прежние; что они горячо примутся за поднятие умственного и нравственного уровня новых граждан, помогут стать твердой ногой посреди новых условий быта и теснейшим образом свяжут свои интересы с ихними. Такой способ действий указывался самым ходом вещей, логикой событий, но, к сожалению, не таков он был на самом деле. В действительности случилось то, чему, по состоянию нашей культуры, конечно, и следовало быть. Огромное большинство владельцев, не обременяя себя заботой о будущем, не думая поступиться ни одной из прежних своих привычек ввиду новых обстоятельств, жило со дня на день по возможности по-старому, вело упорную и бесплодную экономическую борьбу с бывшими своими крепостными — словом, делало все то, что делают люди, не приготовленные солидным образованием, серьезной мыслью и деятельностью к эре новой гражданской жизни, которая наступила и которую все давно предсказывало.

Но из этого вышло коренное зло и для владельцев, и для крестьян. Те и другие обеднели, множество их разорились вконец. Владельцы и крестьяне могут при новом порядке дел хорошо устроиться только при взаимной тесной связи и поддержке. Они беспрестанно нуждаются во взаимной помощи, а это уже предполагает теснейшую между ними связь и благорасположение. Всякому хозяйству нужны рабочие; крестьянину, по его безграмотству, невежеству и бедности, нужны совет, помощь, поддержка, а часто и защита людей образованных и влиятельных, каковы в большинстве владельцы имений. Мало-мальски устроенное хозяйство доставляет своими оборотами заработки окрестному сельскому населению и представляет наглядный пример правильных хозяйственных примеров и порядков, которым большинству сельского населения негде больше и научиться. Таким образом, тесная нравственная и экономическая связь владельцев с крестьянами есть одно из первых условий нашего развития и благосостояния, без которого они немыслимы или, по крайней мере, должны замедлиться на многие и многие десятки лет. Но об экономической и нравственной связи с крестьянами большинство владельческого сословия и не думало. Слепо и близоруко бросилось оно всячески наверстывать то, чего лишилось вследствие освобождения, и тем поставило себя с соседним, бывшим крепостным, населением в натянутые и холодные, подчас прямо враждебные отношения. Результатом был упадок владельческих хозяйств. Множество владельцев побросали свои имения и разбрелись по столицам или чужим краям. «Абсентизм» владельческого сословия имел для провинции, по изложенным выше причинам, самые печальные последствия, но винить в нем одних крестьян и рабочих нельзя. Значительнейшая доля вины падает на само владельческое сословие, его неподготовленность к новому порядку дел и к серьезному, просвещенному и настойчивому труду.

Кроме этих причин, приведших крестьянскую реформу совсем не к тем последствиям, на какие все рассчитывали, была и другая — именно: совершенное незнание в высших административных и интеллигентных слоях русского общества нашего сельского люда и вследствие того — совершенно ошибочные о нем представления. Практически у нас знают крестьян только те, кто по необходимости и роду занятий находится с ними в более или менее частных деловых сношениях: именно местные помещики, низшее духовенство, военные, имеющие непосредственное дело с солдатами, купцы, промышленники, уездные чиновники и т. п. Но в этих слоях редко кто старается осмыслить, свести к общим выводам свои наблюдения. Что же касается высшего административного персонала и интеллигенции, пополняемых преимущественно людьми, живущими почти безвыездно в столицах или за границей и имеющими с крестьянами лишь редкие и случайные сношения, то этот слой общества почти их не знает и судит о них лишь по отрывочным впечатлениям или по словесным и печатным рассказам, которые, кстати заметить, сравнительно недавно серьезно занялись деревней и ее обитателями. Такой крайне скудный и недостаточный материал сведений дополняется и поясняется отчасти цветами воображения, отчасти представлениями о европейских народных массах. Но европейская литература и наука отчетливо различают народ городской и сельский. Там, где последний не успел еще распуститься в первом, тот и другой отличаются друг от друга резкими чертами и представляют в психическом и социальном отношениях особые, своеобразные типы, очень непохожие друг на друга. Европейцу и в голову не придет смешать мужика-земледельца или кустаря с городским рабочим и пролетарием; мы же в большинстве случаев мало обращаем внимания на это различие. Говоря о народе в Европе, мы обыкновенно имеем в виду городское население — главного деятеля современной западноевропейской истории, который придал свой характер и свою печать всему теперешнему быту Западной Европы. Но положение тамошних дел, смотря по взгляду, возбуждает у нас, как известно, или самые глубокие, искренние сочувствия и светлые надежды в будущем, или, напротив, внушает ужас, отвращение и наводит на мрачные мысли и предчувствия. Прибавим к этому поверхностное знакомство с русской историей, которую, правду сказать, и до сих пор нельзя ни узнать, ни в особенности понять из книг, несмотря на то, что ею теперь много и усердно занимаются. Каковы же могут быть при таких условиях наши взгляды на крестьянство и наши понятия о русском простом народе? Они поражают своей фантастичностью и нелепостью. Что для владельцев, которые не сумели поладить с мужиками и вследствие того разорились, сельский люд представляется каким-то извергом, отребьем рода человеческого, лишенным всяких понятий о законе, нравственности, справедливости и долге, — это, положим, понятно. В них говорит страсть, злоба. Но послушайте друзей и врагов крестьянства по принципу — и у вас невольно руки опустятся. Они, как есть, ничего не понимают в мужике!

Для одних наши крестьяне чуть-чуть не аркадские пастушки. Эти друзья крестьян добродушно переносят в село и деревню сцены из «Жизни за Царя» [1] и театральные дивертисменты. Приторную фальшь и маниловщину этих представлений обильно питают иллюстрации и детская литература. Добрые люди, составившие себе идиллические представления о деревенских Вахромеях и Маланьях, горько разочаровываются, приходя в соприкосновение с действительным сельским людом и зачастую быстро превращаются в ярых его ненавистников и презирателей. А кто в этом виноват? Уж, конечно, не крестьяне.

Другие из самых почтенных побуждений переносят на крестьян все самые светлые и высокие идеалы человеческого совершенства. Правда, сознаются они, во внешних своих формах, в бытовых условиях и отношениях крестьяне не всегда выказывают сокровища, сокрытые в их нравственной природе, но формы, условия и отношения — одна внешняя формальность, дело наживное и потому не особенно важное. Важно сердце, ум, душа, а они у крестьян самые идеальные, неподражаемые, превосходные. Многие из поборников таких воззрений в пламенном энтузиазме восклицают: не у нас, образованных людей, учиться крестьянам, а нам у них! Но даже при самом невыгодном понятии о нравственности образованных слоев нашего общества нельзя согласиться с таким взглядом, сколько бы мы ни приводили в своем уме и совести смягчающих обстоятельств в пользу сельского люда. Некрасива нравственность нашего так называемого культурного слоя и интеллигенции; да некрасива же она, надо сказать, и у наших крестьян. Обе хуже! Самое дурное то, что за такими туманными сентенциями, неизвестно к чему именно относящимися, обыкновенно, всего чаще бессознательно, скрывается желание возвести в идеал формы быта, воззрений и отношений, которые роковым ходом развития и истории осуждены переродиться и уступить место другим. Возьмем для примера хоть воспетый поэтами и прославленный моралистами патриархальный быт многочисленных семей под властью одного престарелого и почтенного домохозяина. Слов нет, эта форма быта при известных обстоятельствах и условиях может быть идеально прекрасной. Но ведь мы знаем из тысячи наблюдений, что она имеет свое начало и свой конец. Неизбежная везде индивидуализация рано или поздно разрушает ее и создает на ее месте быт, построенный на индивидуальной самостоятельности людей. Как все на свете, последний имеет свои несомненные достоинства и свои столько же несомненные органические недостатки. В своем роде быт, построенный на индивидуализме, может быть так же хорош, как патриархальный, когда люди стоят высоко в умственном и нравственном отношении. Смотря на вещи просто, надо, когда одна форма быта падает, а другая нарождается, напрягать все силы, чтобы переход совершился по возможности правильнее, постепеннее, без скачков и перерывов, тягостных и вредных для роста общества. Но раз известные формы быта и воззрений признаются нами идеальными, мы невольно относимся равнодушно или отрицательно и даже враждебно ко всем другим, и вместо того чтобы приготовиться, как следует, к новым условиям существования, остаемся при идеальном созерцании того, что ушло или уходит и никогда более не возвратится.

Но самый обыкновенный и распространенный у нас взгляд на наш сельский люд есть тот, который сознательно или бессознательно переносит на крестьянина европейское понятие о простом народе, а под ним обыкновенно подразумеваются жители городов и городские рабочие. В Европе такое понятие совершенно естественно. Там весь быт определился по городскому типу и под его влиянием: тип сельчанина удален на второй план и не играет роли. У нас такое понятие в применении к народным массам не имеет смысла, а между тем оно-то и лежит в основании взглядов, рассуждений и выводов огромного большинства образованных и мыслящих людей и служит исходной точкой законодательных и административных мероприятий. По этому взгляду предполагается, что большинство наших крестьян не только грамотны, но и имеют некоторый недостаток, что они не только знают свои права, но и вполне способны цепко за них держаться и их защищать в случае нарушения; что им, следовательно, не только не нужна опека, но подобно всем прочим классам и сословиям, не нужны ни поддержка, ни покровительство. Но отсюда вот что произошло:

— до освобождения крестьян от крепостного права и правительственной опеки у них были свои защитники в лице помещиков, коронных стряпчих и других чиновников. Теперь они совсем предоставлены собственным силам, и им не к кому обратиться за помощью и защитой;

— прежде обедневшие от малоземелья крестьяне переселялись помещиками и Министерством государственных иму-ществ [2] в многоземельные губернии с разными пособиями и льготами и с устройством их на новых местах. Теперь забота об этом снята и с помещиков, и с ведомств. Крестьяне могут устраиваться при недостатке земли, как знают;

— прежде на суде гражданском и уголовном их руководили и защищали помещики и чиновники, под опекой которых они находились; теперь их никто не руководит и не защищает. Они предоставлены исключительно одним своим силам и средствам. Особенно на суде гражданском при господствующей теперь строго состязательной форме судопроизводства они по бедности и невежеству проигрывают процессы, в которых вся правда на их стороне, — и никому нет до этого никакого дела;

— прежде помещики и разные ведомства, от которых зависели крестьяне, старались в собственном интересе, чтобы бремя податей и повинностей не было для них слишком обременительно. Теперь и до этого нет никому никакого дела, вследствие чего сборы с крестьян с 1861 г. увеличились в пять, в шесть и более раз против прежнего;

— прежде в случае чрезвычайных бедствий и нужд, как-то: наводнений, потери скота и лошадей от падежа или конокрадства, в случае разных несчастий, постигавших не целый край, а одну деревню или одного домохозяина, — крестьянам было к кому обратиться за помощью. Теперь они получают помощь только в случае общих пожарных бедствий и голодух; когда же их постигают частные невзгоды, разоряющие часто дотла, им не к кому прибегнуть за помощью, и опять-таки никому нет никакого до них дела.

Вот что принес нашим крестьянам взгляд на них как на граждан в европейском смысле. Они получили все гражданские права и юридические свободы, а экономически они лишены всякой поддержки и помощи и пришли в худшее положение, чем были до отрезки наделов, отнятия лесов и значительного возвышения сборов и повинностей.

Знаем, что защита и помощь крестьянам со стороны помещиков и чиновников были не Бог весть какие; знаем, что под предлогом покровительства над крестьянами совершались негодные дела и творились большие злоупотребления; знаем также, что помощью и защитой далеко не окупались стеснения и лишения, которым крестьяне подвергались вследствие крепостной зависимости и административной опеки. Но все же помещики и ведомства были более или менее заинтересованы в том, чтобы крестьяне не были разорены вконец: первый — хозяйственным расчетом, последние — страхом суда и ответственности. Главное же то, что в законе возводилось в принцип, что экономический быт крестьян требует поддержки и помощи, что они должны быть оберегаемы и защищаемы. Но из нового законодательства этот принцип вычеркнут, и о нем нет больше помину. «Думай и заботься сам о себе, как хочешь; а если пропадешь — тем хуже для тебя», — вот девиз нового законодательства о крестьянах, выведенный последовательно и логически правильно из представлений о них как о самостоятельных и полноправных гражданах в европейском смысле. Кроме щеголеватой формы, оно, это представление, оказывалось и с практической стороны очень удобным. Во-первых, оно совершенно освобождало администрацию от массы скучных забот о сельском населении; а во-вторых, оно давало бывшим помещикам желанную возможность без особенного труда и хлопот заменить упраздненную юридическую зависимость крестьян зависимостью экономической, более благовидной и, на первый взгляд, более выгодной, чем обветшалое, уродливое и до наивности простодушное крепостное право.

Взгляд на наш сельский люд как на простой народ — чернь в европейском смысле — имеет у нас тоже своих энтузиастов. Мы слышали, что в Европе чернь представляет беспокойную массу людей, недовольных своим положением, готовых при малейшей искре обратиться в огнедышащий вулкан, опасный для государства и существующих в нем порядков; что массы народные — элемент вечного движения, которому, чтобы удерживать его в границах, необходимо пр<отиво>поставить оплот консервативных сил, каковыми являются крупное землевладение, капитал и высшая интеллигенция. Нашлись люди, которые целиком перенесли и это воззрение на наш деревенский люд. На этом воззрении построены, например, удивительные политические комбинации генерала Фадеева [3] в книге «Чем нам быть». По его мнению, наше крестьянство — клокочущий кратер, готовый каждую минуту произвести взрыв и разрушить наш политический и гражданский строй. До таких поразительных нелепостей, сколько нам известно, никто еще у нас не договаривался, за исключением только сотрудников и покровителей газеты «Весть» [4]. Генералу Фадееву принадлежит, бесспорно, честь, что он из ошибочной предпосылки логически вывел ее крайние последствия. Зато из той же предпосылки были с той же строгой логикой выведены совсем другие крайние последствия, за что мы поплатились нашими лучшими талантливейшими молодыми силами, целым поколением, погибшим жертвой иллюзий, одинаковых по исходной точке с иллюзиями генерала Фадеева. Невольно вспоминается при этом замечание И. С. Аксакова [5], обращенное много лет тому назад к нашим консерваторам фадеевского пошиба: «Вы оделись в белый цвет; не удивляйтесь же и не сетуйте, что другие наряжаются в красный». В самом деле, в основе тех и других воззрений лежит одна и та же роковая ошибка. Благодаря ей, и ей одной, наш крестьянский люд со времени его раскрепощения был забыт, для него ничего не сделалось, всевозможной его эксплуатации со всех сторон открыт полный простор. Все, имевшие случай близко видеть положение крестьян и смотревшие на вещи просто, с горестью видели, как наши крестьяне быстро беднели, как число скота и лошадей у них уменьшалось и пашня приходила в запустение, как многие из исправных хозяев обращались в бездомных бродяг. Об этом крестьянском горе твердилось ежедневно чуть ли не во всех газетах и во многих журналах в виде известий, рассказов и повестей. Но те, которые об этом говорили и напоминали, считались пессимистами, раздувавшими частные случаи в общенародное бедствие, — кто знает, может быть, с преступными целями возбудить общую тревогу и вражду сословий! Так отыгрывались мы от беды, которая все росла и росла, разъедая быт крестьян, подтачивая под корень живые соки и силы государства. Наконец, зло, возрастая, начало мало-помалу выступать в таких явлениях, значение которых у ж никак нельзя было истолковать злонамеренностью провинциальных репортеров и столичных литераторов. Неурожаи, повальные болезни людей, падежи скота, распространение вредных насекомых, слабость, хилость молодых людей, призываемых к отправлению воинской повинности, стали быстро переходить из случайных фактов в постоянные и периодические. Нынешний тяжелый год переполошил всех. Но открыл ли он всем глаза? В этом позволительно сомневаться! Мы все еще смотрим на указанные невзгоды как на случайные явления, приписываем их разным неблагоприятным атмосферическим и другим подобным условиям и все надеемся: авось, Бог даст, они не повторятся в будущем году — и все пойдет у нас отлично! Но напрасны такие надежды! Не будучи пророком, можно предсказать заранее, без ошибки, что пока наш взгляд на крестьян, а с ним и наши отношения к крестьянскому вопросу не изменятся коренным образом, до тех пор ничто у нас не переменится к лучшему, напротив, все будет из года в год идти хуже и хуже. Случайно выпадет порядочный урожай, но на один такой урожай число следующих на зимы неурожаев будет все увеличиваться. И чем дальше мы будем откладывать решительные меры против органического недуга, который нас гложет, тем труднее будет с ним бороться. Со случайным недородом хлебов и бедствиями, которые его сопровождают, можно легко справиться в стране богатой и экономически устроенной; но где он падает на обеднелый народ и истощенную почву, там действие его сокрушительно: это все равно что болезнь, постигающая надломленный и расслабленный организм.

Теперь, когда условия печати улучшились и говорить о сельском населении с участием перестало в глазах подлежащей администрации считаться признаком превратного и опасного образа мыслей, крестьянский вопрос, как и следовало, сразу занял в печати одно из самых видных мест. Земства и экономические общества занялись им тоже весьма серьезно в последнее время. Наконец, судя по некоторым признакам, само правительство снова обратило на него особенное внимание. При таких обстоятельствах, может быть, небесполезно будет сгруппировать и подвергнуть критической проверке как ходячие у нас воззрения на крестьянство, так и меры, предлагаемые для поднятия и устройства у нас крестьянского быта. Осветить настоящее значение у нас крестьянского вопроса и установить правильную точку зрения для его беспристрастной оценки — это, по нашему глубокому убеждению, несравненно важнее, чем даже выработать ряд мер для его правильного разрешения. Пренебрежение, в котором этот вопрос находится у нас, к несчастию, слишком долго, и которым искусно воспользовались своекорыстие и хищничество, к очевидному вреду государства и всего населения, было прежде и больше всего результатом совершенно ошибочного и превратного взгляда на сельский люд вообще и в особенности у нас. Мало того: мы не впадаем в преувеличение, утверждая, что добрая половина путаницы вообще в наших понятиях, хаоса в наших головах относительно наших общественных и политических вопросов и задач, имеют свой источник, главным образом, в неясном или ошибочном понимании крестьянского вопроса, как он поставлен историей в России. Поэтому теперь самое время каждому, кто думал об этом предмете, высказать свой взгляд и отдать его на общее суждение. Пока у нас не выработается определенных, ясных понятий о крестьянстве и крестьянском вопросе, до тех пор мы будем, как доселе, шататься из стороны в сторону, подвергая массы народа самому тяжелому, незаслуженному испытанию, а весь наш быт — весьма серьезной опасности.

Какая желательна форма крестьянского землевладения

С дополнением, где нужно, наделов земледельцев и правильным устройством их землевладения должно идти рука об руку более точное и обдуманное определение прав земледельцев на отведенные им наделы. В основных законоположениях, создавших в минувшее царствование класс свободных земледельцев в России, допущены были по этому предмету крупные ошибки, а последующее развитие крестьянского дела вместо того, чтобы их исправить, только усугубило их под влиянием односторонних воззрений, свидетельствующих о непонимании задачи и незнании быта нашего земледельческого населения.

Огромное большинство великорусских и белорусских крестьян крепко держится до сих пор за общинное землевладение. Несмотря на то, что об этой форме пользования землей написано уже много, и она еще недавно была предметом горячей полемики, продолжающейся отчасти и теперь, мы все еще не довольно ее знаем и понимаем. Причина заключается в тех же глубоких недоразумениях, которыми окружены все важнейшие русские вопросы. Недоразумения эти, до того переплетенные с разного рода задними мыслями и заподозриваниями, обратившимися у нас в хроническую болезнь, что отчаиваешься в самой возможности когда-нибудь из них выпутаться.

Глубокие знатоки быта великорусских и малороссийских крестьян пришли к такому заключению: малороссияне больше дорожили личной свободой, великорусы — землей; оттого у первых развилась личная поземельная собственность, у вторых она не существует и заменяется общинным землевладением. Последствием было то, что в Малороссии есть безземельные крестьяне и число их растет; а у великорусов безземелье при общинном владении является редким исключением.

Так действительно и было до отмены крепостного права.

С освобождением земледельческого населения от крепостной зависимости и административной опеки, естественно, возник вопрос: какая же форма землевладения желательнее для упрочения и улучшения быта землевладельцев?

Огромное большинство наших образованных и мыслящих людей ставило и решало этот вопрос так, как он был поставлен и решен в Европе. По этому взгляду, общинное землевладение есть непреодолимая преграда для развития гражданской и экономической свободы, для успехов земледельческой производительности и правильного сельского хозяйства, наконец, для установления правомерных отношений между людьми. Общинное землевладение, говорят поборники этого взгляда, везде существовало во времена варварства и везде с успехами гражданственности заменено личной поземельной собственностью. Стало быть, тем же путем должны идти и мы.

Под влиянием таких воззрений составлены Положения 19 февраля. Уступки сделаны в пользу существующих у великорусских и белорусских крестьян понятий и привычек, которых закон не хотел изменять насильственно. Но в Положениях 19 февраля всюду просвечивает убеждение, что с успехами гражданственности сами крестьяне захотят отказаться от общинного землевладения, и закон указывает им разные способы к выходу из этого порядка пользования землей.

Однако никто еще не опровергал и не мог опровергнуть наблюдения, что начало личной поземельной собственности действует на мелкое землевладение разрушительным образом. Право личной собственности обращает землю в предмет купли и продажи, в товар, который под влиянием неравной конкуренции между богатыми и бедными мало-помалу переходит в руки первых, сосредоточивается в них и рано или поздно отдает в их власть обезземеленные и обездоленные массы, которые вследствие того обращаются в батраков и пролетариев. Что это не одно предположение, а действительный факт — подтверждается бесчисленными наблюдениями не только в Малороссии, но и в Западной Европе. В странах с высшей культурой значительная часть населения притягивается фабричной и торговой деятельностью, этим отчасти парализуются, отчасти скрадываются от глаз вредные последствия обезземеления; но там, где промышленность и торговля мало развиты и требуют немного рук, где большинство населения кормятся от земли, там расстройство мелкого поземельного владения гибельно отзывается на благосостоянии и быте народных масс.

Эти различные наблюдения и выводы из своих и чужих опытов послужили основанием для различных воззрений на устройство нашего крестьянского землевладения.

Те, которые видят в землевладении залог прочного обеспечения и будущего благосостояния крестьян, стоят горой за общинное землевладение и хотели бы заменить им между крестьянами личную поземельную собственность даже там, где последняя успела уже прочно укорениться. Люди культурных стремлений вообще, без определенной программы, желали бы отмены общинного землевладения как существенной помехи индивидуальному развитию и успехам сельской промышленности. Наконец, те, которые видят залог благоустройства государства в сильной поземельной аристократии или богатой буржуазии, представительнице промышленности, торговли и капитала, и подавно желали бы скорее отделаться от общинного землевладения, которое, правда, доставляет жалкое прозябание народным массам, но зато не дает сложиться и устроиться тем высшим слоям общества, без которых, по их мнению, немыслимо развитие и процветание государства.

Каждое из этих воззрений отстаивает свою более или менее ясно сознаваемую программу всеми способами, не останавливаясь ни перед какими. Послушать одних, защитники общинного владения — ярые демократы, социалисты и коммунисты или поборники варварства и азиатского строя жизни, враги культуры и прогресса; в устах других противники общинного землевладения — крепостники, олигархи, люди, приносящие народные массы в жертву себялюбивой аристократии и бездушному золотому мешку, или же пустоголовые болтуны, отказавшиеся от своей народности, поющие с чужого голоса, раболепные прислужники западноевропейской цивилизации.

Кто прав и на чем остановиться посреди этих разнообразных мнений, недоразумений и инкриминаций? Вот вопрос, который прежде всего предстоит разрешить.

Если, как доказывают факты, общинное владение есть наилучшее, наидействительнейшее средство против обезземеления народных масс и сосредоточения землевладения в руках немногих капиталистов, во вред и ущерб большинству населения, то общинное владение необходимо не только сохранить, но поддержать и утвердить законом. Особенно это необходимо у нас, при малом развитии перерабатывающей промышленности и торговли и при громадном преобладании земледельческого населения, которое, как мы старались показать в первой главе, составляет характеристическую особенность русского государства.

Но если общинное землевладение представляет твердый оплот против обезземеления народных масс, то оно в теперешнем своем виде, несомненно, имеет и весьма существенные неудобства. Участник общинного землевладения связан по рукам и ногам; он не может возделывать своего участка, как бы ему хотелось, а должен волей-неволей подчиниться порядку полеводства, которого держатся все прочие члены одного с ним общества. При таких условиях личный почин в улучшении хозяйства невозможен: надо, чтобы все сельское общество признало необходимость такого улучшения, а это делается нескоро, тем более что при невозможности отдельных личных попыток улучшить хозяйство и поставить его на другую ногу у большинства не может быть перед глазами образцов, которые побудили бы его последовать хорошему примеру. Оттого это большинство, как мы и видим, упорно и насильно остается при старых полевых порядках гораздо дольше, чем бы того требовали его собственные очевидные выгоды. Мало того, при повсеместных теперь — в обществах с общинным пользованием землей — более или менее частных переверстках земельных участков между хозяевами и переделах всей земли по числу душ или работников никто из хозяев не может быть уверен, что его тщательно унавоженные и обработанные пашни не достанутся нынче-завтра другому в обмен на истощенные, запущенные и дурно обработанные. В обществах, где ожидается передел земли, хозяева задолго перестают вывозить в поле навоз из опасения, что его трудами и затратами может воспользоваться нерадивый и беспечный хозяин. Такие примеры мы имеем у себя перед глазами — говорим на основании фактов. Очевидно, что подобные условия крайне неблагоприятны для сельского хозяйства и положительно мешают его развитию.

Поборники общинного владения возражают против этого, что оно, однако, уживается даже с высшими видами сельскохозяйственной культуры, и в доказательство указывают на местности, где крестьяне разводят исстари в полевом наделе аптекарские растения, огородные овощи, даже плодовые деревья и кусты, оставаясь, однако, при общинном землевладении. Но это возражение ничего не доказывает. Приводимые примеры относятся к тем местностям, где целые селения занимаются названными отраслями сельского хозяйства, составляющими, таким образом, постоянный общий промысел всех жителей селений. А когда все хозяева занимаются одной и той же полевой культурой при помощи одних и тех же приемов, переверстка и передел земли, разумеется, не могут иметь дурного влияния на промысел, точно так же, как земля, дающая обильные урожаи без удобрения и при самой первобытной обработке, может переделяться и развёрстываться между хозяевами без всякого неудобства. Обе крайние степени культуры, высшая и первобытная, в данном случае сходятся, но обе, очевидно, предполагают, что все без исключения участники общинного владения одинаково занимаются одной и той же культурой, или что, напротив, земля не требует больших за собой хлопот. Но когда она требует тщательного удобрения и обработки и хозяева захотят вести полеводство каждый по-своему или заниматься на своих участках разными отраслями сельского хозяйства, тогда теперешнее общинное пользование, очевидно, делается помехой и задержкой для успехов земледелия и для частного индивидуального почина, направленного к усовершенствованию существующих способов культуры и введению улучшенных.

Итак, или обеспечение земледельческих масс от обезземеления, но с пожертвованием индивидуальной самостоятельностью и усовершенствованием земледелия и сельского хозяйства, или развитие индивидуального почина между крестьянами, извлечение из земли возможно большего дохода при помощи улучшенной культуры, но с введением между крестьянами личной поземельной собственности и отменой общинного землевладения, а следовательно, прочной и надежной гарантии против обезземеления. Вот в каком виде ставится теперь вопрос. Никакой середины, по общему убеждению, нет и быть не может.

Действительно ли это так? В самом ли деле общинное землевладение и улучшенная культура исключают друг друга?

Мы думаем, что в действительности никакого противоречия между успехами земледелия и обеспечением землею народных масс нет, что оно существует только в нашем воображении, возникло из совершенно ошибочной постановки вопроса, вследствие того только, что мы ложно понимаем общинное землевладение. Все почему-то уверены, что оно определяет права крестьян на землю, а между тем всем известно, что оно возможно на землях, занимаемых сельскими обществами на совершенно различных правах — на собственной и на чужой земле, арендуемой или отведенной в надел крестьянам во владение и в пользование из земель частных и государственных. Стало быть, общинное землевладение установляет не права на землю, а только известный способ владения и пользования ею, и притом не вообще, а только между теми, кто ею владеет сообща. Что только способ владения и пользования землею, обычный между великорусскими и белорусскими крестьянами, который мы называем общинным, составляет существенное препятствие для успехов земледелия — в этом очень легко убедиться из следующего. Представим себе, что земля, состоящая в общинном владении крестьян, обратилась в их личную собственность, и за каждым из хозяев закреплен тот надел, которым он теперь владеет и пользуется на общинном праве: станут ли оттого для крестьян сельскохозяйственные условия лучше? Нимало; земельный надел, раздробленный на мелкие полоски во всех трех полях и клинах, на которые раздроблены поля, одинаково неудобен для сельскохозяйственных улучшений, на каком бы праве крестьянин им ни владел. Чтобы сельскохозяйственные улучшения были возможны, нужно уничтожить чересполосицу, по крайней мере раздробленность пашни на чрезмерно малые участки, отменить или хотя бы сделать крайне редкими переверстки наделов и переделы пашни по душам. Следовательно, условиям улучшенного земледелия противоречит общеупотребительный теперь между крестьянами способ распределения земли, в особенности пашенной; поэтому способ может измениться и при общинном землевладении, чему мы и видим нередкие примеры. Так, в различных местностях сами сельские общества мирскими приговорами постановляют производить переделы пашни в промежутки времени не ближе 15 лет. Знаем также, что между крестьянами некоторых селений у же придуманы разные меры для устранения при переделах пашен несправедливого обмена тощей и дурно обработанной земли на хорошо удобренную и возделанную. В некоторых местностях уже возникает мысль о крайнем неудобстве разделения пашни на мелкие полоски и о необходимости разбить ее на более крупные загоны. Отсюда видно, что общинное владение допускает различные способы пользования землей и не связано, как многие думают, с теми, которые теперь господствуют между великорусскими и белорусскими крестьянами. Поэтому не общинное землевладение, а крайне низкий уровень сельскохозяйственных сведений и понятий препятствует у крестьян успехам земледелия. Настаивающие на отмене общинного землевладения как главной помехи усовершенствованиям сельского хозяйства в народных массах и указывающие на водворение права личной поземельной крестьянской собственности как на существеннейшее условие для поднятия у нас земледельческой культуры обнаруживают этим незнание и непонимание дела, о котором судят так решительно. Все зависит, повторяем, не от права на землю, а от способов пользования ею. Можно и при общинном землевладении создать самые благоприятные условия для успехов сельского хозяйства; точно так же и при полном господстве личной поземельной собственности может существовать такой распорядок владения и пользования землею, при котором немыслима правильная и успешная эксплуатация земли. Если, как мы видели, общинное землевладение не определяет вовсе прав на землю, а только способ ее распределения между соучастниками, то по какой, спрашивается, логике право личной поземельной собственности может устранить неудобства общинного владения? Логики во всем этом нечего и искать. Весь спор между поборниками и противниками теперешних сельскохозяйственных и земельных порядков у наших крестьян есть непрерывный ряд поразительнейших недоразумений, которые так перепутались и смешались, что нет почти никакой возможности из них выбраться.