На чужой стороне

I

Гаврила Ермолаевъ проснулся рано, какъ всегда. Въ казармѣ было темно и душно. Всѣ еще спали, и онъ, не надѣвая сапогъ, пошелъ къ выходу, чтобы отдышаться свѣжимъ воздухомъ. Казарма, построенная кое-какъ изъ дыряваго барочнаго лѣса, въ холодные дни не держала тепла, а въ жаркіе въ ней накоплялся какой-то промозглый, гнилой духъ, какъ отъ прѣлаго дерева, которое гніетъ отъ сырости. Въ казармѣ жило человѣкъ шестьдесятъ рабочихъ, и всѣ размѣщались на деревянныхъ нарахъ, которыя тянулись около стѣнъ сплошнымъ накатомъ. Въ дальнемъ концѣ казармы помѣщалась громадная русская печь и было отгорожено помѣщеніе для артельной стряпухи.

Гаврилѣ Ермолаеву пришлось итти мимо стряпухиной каморки, и онъ вспомнилъ, что сегодня воскресенье, а она не выстирала ему рубахи, — значитъ, въ церковь нельзя итти.

— Этакая жирная тварь, — обругался про себя Гаврила Ермолаевъ. — И дрыхнетъ до которой поры… Скоро всѣ подымутся, а она спитъ, какъ барыня. Въ деревнѣ-то бабы съ пѣтухами встаютъ и печки ужъ натопили…

Утро было яркое, солнечное, теплое, такъ что Гаврилѣ Ермолаеву пришлось заслонитъ рукой глаза отъ солнца. По привычкѣ онъ прежде всего оглядѣлъ все небо и обратилъ особенное вниманіе на полуденную сторону, гдѣ кучились грозовыя майскія облака. Гаврилу Ермолаева охватило радостное чувство: въ самый бы разъ прохватить дождичкомъ взявшіяся зелени. И для озимей, для яровыхъ вотъ какъ бы хорошо было. Его широкое русское лицо съ окладистой бородкой песочнаго цвѣта приняло какое-.то особенное мягкое, умиленное выраженіе, но оно сейчасъ же смѣнилось другимъ, когда въ головѣ Гаврилы Ермолаева мелькнула мысль, что вѣдь все это ни къ чему. Но все ли равно, будетъ дождь или не будетъ, т.-е. все равно для него лично. Даже наоборотъ: для него и его артели дождь доставляетъ однѣ непріятности — въ рабочую пору мокни, а въ праздники сиди въ казармѣ.

— Ахъ, ты, какая штука выходитъ, братецъ ты мой! — удивлялся Гаврила Ермолаевъ самому себѣ. — Ничего то-есть не надо, какъ барину, — ни тебѣ вёдро ни тебѣ ненастье. Вотъ до чего дошелъ. Охъ, грѣхи, грѣхи…

Гаврила Ермолаевъ думалъ какъ-то тяжело, какъ вообще тяжело двигался. Это былъ мужикъ выше средняго роста, широкій въ кости, сухой и мускулистый. Онъ работалъ по цѣлымъ днямъ, какъ хорошо сложенная машина, не проявляя ни ненужной торопливости ни ненужной затраты энергіи. Такъ же медленно шли и мысли въ его головѣ, прилаженныя одна къ другой, какъ медленно катится по дорогѣ тяжело нагруженный возъ. Огорченный лично за себя, Гаврила Ермолаевъ началъ думать потомъ о другихъ, которымъ, можетъ-быть, и нуженъ дождь, какъ огородникамъ.

— Конечно, дождь нуженъ… — рѣшалъ онъ, опровергая самого себя: — вонъ капустную разсаду высаживаютъ, разный овощъ…

Онъ присѣлъ у двери на завалинку и началъ смотрѣть. Картина была та же, что и вчера и третьяго-дня, но онъ могъ ее разсматривать цѣлыми часами и никакъ не могъ собраться съ тѣми мыслями, которыя она вызывала въ немъ. А этихъ мыслей было достаточно…

Казарма стояла недалеко отъ шоссе, которое слѣва пересѣкало торфяное болото. Направо вытянулась, какъ струна, линія желѣзной дороги, заканчивавшаяся вычурно построеннымъ вокзаломъ. Впереди, между шоссе и чугункой, высилась громадная свалка, куда свозились всѣ городскіе отбросы, снѣгъ и разный мусоръ. Эта свалка, несмотря на вторую половину мая, не растаяла и наполовину, заражая воздухъ міазмами и распространяя тяжелую сырость. Изъ-подъ нея выбивались вонючіе ручейки съ коричневой жижей, а одинъ изъ такихъ ручейковъ протекалъ въ двухъ шагахъ отъ рабочей казармы, распространяя тяжелыя міазмы.

— Откуда только что берется, — недоумѣвалъ Гаврила Ермолаевъ, разглядывая свалку. — Сколько тутъ всякаго добра наворочено, ежели разобрать.

За свалкой тянулось сплошное поле до самаго Петербурга, который брезжился въ вѣчной дымкѣ, точно тамъ что-нибудь горѣло. Можно было разсмотрѣть золотую шапку Исакія, колокольни и цѣлый рядъ вѣчно дымившихъ фабричныхъ трубъ.

— Сколь этого самаго дыма напущено, — удивлялся Гаврила Ермолаевъ, наблюдая фабричныя трубы, и ему начинало казаться, что этимъ дымомъ разносится по вѣтру какое-то напрасно спаленное добро, какъ напрасно пропадало всякое добро въ свалкѣ.

Былъ воскресный день, и свалка не проявляла никакихъ признаковъ жизни. Въ сторону рабочей казармы отъ нея шли капустные огороды, а направо, вдоль линіи желѣзной дороги, вытянулись черной сѣткой безконечныя гряды съ разнымъ овощемъ, парники, погреба и огородныя постройки. По ту сторону свалки начинались ягодные огороды. Однимъ словомъ, не оставалось вершка пустой земли, и только за шоссе на бугрѣ стояла чухонская деревушка, обложенная тощими, плохо обработанными полями и съ крошечнымъ выгономъ, по которому бродилъ заморенный скотъ, напрасно отыскивавшій себѣ кормъ. Трава на торфяникѣ росла жесткая и кислая.

Эта чухонская деревня, наполовину заселенная русскими мужиками, представляла для Гаврилы Ермолаева неразрѣшимую загадку. Ужъ, кажется, кому бы не жить, какъ не этимъ подгороднымъ чухонцамъ и мужикамъ, — все подъ рукой. Земли, конечно, у нихъ мало, такъ зато всякая работа кругомъ. А главное, — всѣ у себя дома. Кто въ извозчикахъ ѣздитъ, кто поденщиной промышляетъ, кто разнымъ ремесломъ — и всѣ голь перекатная. Стройка плохая, пашня не вспахана, а расковыряна, скотина чахлая, сами перебиваются изо дня въ день. Дѣло дошло до того, что дрова покупаютъ въ мелочной лавочкѣ полѣньями, какъ ребята покупаютъ пряники.

— Трактиромъ они ушиблены, — объяснялъ подрядчикъ Иванъ Семеновъ, въ артели у котораго работалъ Гаврила Ермолаевъ. — Что заработаютъ, то и снесутъ въ трактиръ… А бабы дома за самоварами пропиваются, однимъ словомъ, чайники и чайницы. Къ легкому хлѣбу привыкли сызмальства, ну, настоящая-то работа и валится изъ рукъ. Все черезъ пень-колоду идетъ… Охъ, бѣда съ этими подгородными мужичонками! Развѣ у него лошадь? Лошаденка… Развѣ у него корова? Коровенка… Развѣ у него изба? Избенка… И жену-то нельзя по-настоящему правильной женой назвать, а просто сказать — женёшка. Такъ и живутъ… У волка въ зубѣ — Егорій далъ.

Подрядчикъ Иванъ Семеновъ былъ великій плутъ, но Гаврила Ермолаевъ его уважалъ, какъ смышленаго и ловкаго мужика, который всю жизнь изворачивался со своими дѣлами, какъ блинъ на каленой сковородѣ. Легкое мѣсто держать ту же артель въ шестьдесятъ человѣкъ, которая мостила шоссе въ дачномъ городкѣ. Тоже, человѣкъ — не скотина, всякаго надо знать и со всякимъ нужно имѣть свое обращеніе, и всѣхъ накорми да денежки заплати. Положимъ, харчи были неважныя, но такую ораву все-таки надо было пропитать.

Подрядчикъ Иванъ Семеновъ, бородастый мужикъ съ толстымъ животомъ и вороватымъ выраженіемъ опухшаго лица, на которомъ безпокойно юлили вѣчно искавшіе чего-то темные глазки, въ свою очередь, тоже любилъ Гаврилу Ермолаева, часто разговаривалъ съ нимъ и объяснялъ причины своей симпатіи:

— Первое дѣло, ты у меня непьющій… Разъ!.. А второе, у тебя серьезное на умѣ… Два. Вытебская артель у меня за первый сортъ идетъ, потому какъ люди настоящіе и никакой работы не боятся. Однимъ словомъ, ты у меня, Гаврила Ермолаевъ, какъ коренникъ въ тройкѣ — весь возъ везешь. Конечно, и олончане дѣла не подгадятъ, а только то да не то. Не тотъ коленкоръ… Ну, а ужъ объ остальныхъ прочихъ народахъ не стоитъ и говорить.

— Что же, и другіе ничего, — защищалъ Гаврила Ермолаичъ товарищей по казармѣ. — Люди какъ люди.

— Другіе?!..

Иванъ Семеновъ обязательно впадалъ въ бѣшенство, колотилъ себя въ грудь и выкрикивалъ какимъ-то бабьимъ голосомъ:

— Другіе?!.. Жилы они изъ меня всѣ вытянули… Вѣдь я каторжный для всѣхъ, отвѣчать долженъ за всѣхъ… Другіе?!.. Да я, Боже мой… Не вы для меня работаете, а я для васъ!

Гаврила Ермолаевъ не могъ понять, почему Иванъ Семеновъ умный человѣкъ, а хвалитъ его въ глаза, точно сваха жениха.

II

Гаврила Ермолаевъ долго сидѣлъ на своей завалинкѣ, любуясь теплымъ весеннимъ утромъ, и незамѣтно его мысли, какъ вода по рѣчному руслу, утекли въ родную витебскую деревню. Охъ, управится ли тамъ старуха со всѣмъ хозяйствомъ… Какъ подняли пары, какъ обсѣялись, какъ всходы… Конечно, въ дому зять остался, мужикъ ничего себѣ, а все-таки настоящаго хозяйскаго глаза нѣтъ. Можетъ, у нихъ тамъ весна выдалась засушливая и суховѣйная, а можетъ, и озими вымокли. Письма изъ деревни получались рѣдко, да и понять изъ нихъ ничего нельзя. Лошадь буланая припадала на правую заднюю ногу — какъ-то она выправилась? Корова-пестрянка по одиннадцатому теленку — тоже старо мѣсто, пожалуй, на нонѣшній годъ и не обгуляется. Овечка должна была объягниться около Ѳоминой недѣли, стараго гусака пожалѣли и осенью не прирѣзали, у телѣги надо заднія колеса поправить, и т. д. и т. д.

Эти хозяйственныя мысли были нарушены появленіемъ стряпухи Спиридоновны, которая тоже вышла отдышаться на вольномъ воздухѣ. Это была рябая толстая баба, здоровая, какъ лошадь. Она одѣвалась на городскую руку и носила кофты. Гаврила Ермолаичъ почему-то не любилъ ея и сказалъ:

— Подняла мясо-то свое?

Спиридоновна молчала и только громко зѣвнула.

— Какой у насъ сегодня день-то? — не унимался Гаврила Ермолаичъ, припоминая свою рубаху. — Добрые люди въ церковь идутъ, а я безъ рубахи должонъ дома изъ-за тебя сидѣть…

— Отстань, сѣра горючая… Рубаха, рубаха — разорваться мнѣ на васъ? И то похуже другой каторжной… Бьешься-бьешься день-то денской, свѣту Божьяго не видать, готова изъ своей кожи вылѣзти…

— Оно и похоже… Немного у тебя въ кожѣ-то живого мѣста осталось. Того гляди, въ самомъ дѣлѣ лопнешь…

Спиридоновна, привыкшая въ артели отругиваться, накинулась на него съ обычнымъ ей азартомъ:

— Да ты что присталъ-то ко мнѣ, домовой? Другіе-то спятъ, а ты торчишь на завалинкѣ, какъ сычъ… Не съ родной жены спрашивать-то. Много васъ тутъ обормотовъ… Вотъ ужо скажу Ивану Семенову: не хочу больше муку мученицкую принимать черезъ васъ. Ну, чего ты присталъ-то, сухая мозоль?

— А ты что подворотню-то растворила? Ступай, жалься Ивану Семенову… Тоже нашла, чѣмъ напугать.

Спиридоновна обругала его еще какъ-то, а потомъ плюнула въ его сторону и скрылась въ дверяхъ.

— Колдунъ проклятый… — слышалось ея удалявшееся ворчанье.

У Гаврилы Ермолаева были всегда нелады съ отчаянной артельной стряпухой. Конечно, она работала, какъ двужильная лошадь, а все-таки не настоящая баба, какъ ее ни поверни. И въ годахъ баба, слава Богу, а тутъ еще какой-то двоюродный солдатъ каждый праздникъ приходитъ… да еще огородникъ Петька. На послѣднемъ пунктѣ всѣ мысли Гаврилы Ермолаева кончились. Онъ относился къ бабамъ вообще съ презрѣніемъ, а тутъ и думать-то нехорошо, не то что говорить. Добрые люди въ церковь, поди, собираются, а онъ со стряпухой на свѣжемъ воздухѣ ругается. Распослѣднее дѣло вообще…

Спиридоновна не успокоилась одной руганью. Когда вышли изъ казармы другіе рабочіе и присѣли на завалинку къ Гаврилѣ Ермолаеву, она выскочила и бросила его грязную рубаху.

— Вотъ тебѣ твоя рубаха, змѣй!.. Жилы изъ меня тянешь.

Гаврила Ермолаевъ ничего не отвѣтилъ, поднялъ рубаху и унесъ къ себѣ въ казарму. Выходка Спиридоновны вызвала хохотъ рабочихъ и соотвѣтствовавшія случаю шуточки.

— Недаромъ говорится, братцы, что бабье сердце, какъ худой горшокъ, — постоянно дребезжитъ.

— Ужъ баба разстервенится, такъ себя готова съѣсть.

Молодые парни любили подразнить Спиридоновну и не обращали вниманія на тумаки и затрещины, которыми она ихъ награждала. Казарменные остроумцы называли стряпуху скапидаръ-баба, и это выходило очень смѣшное несмотря на частыя повторенія.

Праздники для казармы были самымъ скучнымъ временемъ, и всѣ не знали, куда дѣваться. Часть уходила въ городъ за покупками, причемъ заработанные гроши часто оставались гдѣ-нибудь въ трактирѣ, а покупки откладывалась до слѣдующаго раза. Впрочемъ, такихъ гулякъ было немного, да и тѣ всѣ были питерскіе, т.-е. отбившіеся отъ своей деревни мужики и «ушибленные трактиромъ», какъ говорилъ Иванъ Семеновъ. Большинство оставалось въ своей казармѣ, отсыпаясь за цѣлую недѣлю или цѣлый день просиживая на казарменной завалинкѣ. День проходилъ, вообще, скучно, особенно для молодыхъ, которымъ вспоминалась своя деревня съ праздничными хороводами и разными игрищами. Всѣ бродили около казармы, какъ бродятъ по стеклу отравленныя мухи.

Больше всѣхъ скучалъ Гаврила Ермолаевъ, охваченный своими деревенскими думами. Въ праздникъ-то по дому мало ли работы наберется, особенно лѣтомъ, а тутъ сиди да гляди, какъ другіе мотаются безъ всякаго дѣла. Его охватывала настоящая тоска, когда онъ припоминалъ, что срокъ этой городской работы кончится только къ Покрову. Обидно ему было и за сына Петруньку, слабосильнаго, рябого и молчаливаго парня, который, того гляди, собьется на городскую руку. Другой сынъ, Степанъ, былъ на возрастѣ и точно вросъ въ землю, и его не ушибешь ни легкимъ городскимъ хлѣбомъ ни трактиромъ. Въ артели были еще два племянника, тоже ничего ребята, да человѣкъ пять сосѣдей, а всѣхъ ровно десять человѣкъ.

Снесши рубаху въ казарму, Гаврила Ермолаевъ вернулся въ накинутомъ на плечи, заплатанномъ и коробившемся отъ недавняго дождя полушубкѣ. По деревенской привычкѣ онъ и лѣтомъ любилъ посидѣть въ овчинѣ, — паръ костей не ломить. Захвативъ съ собой рваные, порыжѣвшіе безъ мазки сапоги, Гаврила Ермолаевъ долго вертѣлъ ихъ въ рукѣ, выбирая мѣсто, съ котораго лучше было начать починку. На работу вся артель выходила въ лаптяхъ или босикомъ, а сапоги составляли уже предметъ роскоши. Для починки Гаврила Ермолаевъ подобралъ на свалкѣ нѣсколько старыхъ обносковъ и цѣлыхъ лоскутьевъ кожи, но они оказались негодными, потому что разлѣзались въ рукахъ, какъ картонъ. Другіе рабочіе наблюдали за работой Гаврилы Ермолаева и только качали головами.

— Ничего не выйдетъ, Гаврила… Одно гнилье.

— Оно точно… — соглашался Гаврила Ермолаевъ, ковыряя сапоги, точно они были виноваты.

Дальше было рѣшительно нечего дѣлать. Почти всѣ рабочіе выползли изъ казармы и разбились на кучки. Въ праздники съ особенной силой сказывалась тяга однодеревенцевъ другъ къ другу. Кое-гдѣ начали ужъ завтракать всухомятку, запивая ржаной хлѣбъ водой. Только одна артель питерскихъ каменщиковъ баловалась чаемъ, который заваривался въ измятомъ и закопченомъ жестяномъ чайникѣ. Изъ-за горячей воды всегда шла жестокая война съ Спиридоновой, которая грызлась изъ-за каждой капли кипятку. Сама она пила потихоньку отъ всѣхъ кофей, добываемый въ городѣ отъ знакомыхъ кухарокъ самымъ таинственнымъ образомъ.

— Что-то Петька-огородинкъ нейдетъ? — слышалось уже нѣсколько разъ.

Рабочіе поглядывали на свалку и ждали. Петька каждый праздникъ являлся утромъ въ гости къ Спиридоновнѣ, угощался на ея счетъ, а потомъ ее же ругалъ на чемъ свѣтъ стоитъ. Это было даровое представленіе для всей казармы.

— Да вонъ онъ, легокъ на поминѣ…

Дѣйствительно, на свалкѣ показалась фигура въ пиджакѣ, въ картузѣ и сапогахъ. Это и былъ лихой огородникъ Петька. Онъ шелъ, слегка пошатываясь и ухарски сдвинувъ картузъ на одно ухо. Для шика онъ пиджакъ не надѣвалъ въ рукава, а носилъ его въ накидку, причемъ всегда подъ мышкой таскалъ гармонику.

— Кто празднику радъ, тотъ до свѣту пьянъ, — замѣтилъ Гаврила Ермолаевъ, недолюбливавшій лихача.

Петька спустился со свалки, перешелъ капустныя гряды, саженыя разсадой, и, не доходя до казармы, заигралъ на гармоникѣ что-то залихватское.

Ну ты, ну ты.

Гдѣ ты, гдѣ ты…

Особенностью Петьки, смущавшей всю казарму, было то, что онъ всегда былъ при часахъ, а въ казармѣ ни у кого часовъ по было. По хохоту рабочихъ Спиридоновна догадалась, какой гость жалуетъ, и обругалась въ пространство.

— Почтеніе честной компаніи! — раскланивался Петька, подходя къ казармамъ. — Каково прыгаете, братцы?

— Ничего… А ты чему обрадовался спозаранку?

— Такая линія подошла… Значитъ, на свои. Кто мнѣ можетъ препятствовать, ежели я самъ по сабѣ?

Лицо у Петьки было самое озорническое — круглое, румяное, насмѣшливое, съ безстыжими, выпуклыми, темными глазами… Впрочемъ, онъ былъ парень не злой, а такъ — питерскій забалуй.

— А гдѣ наша любезинющая ярославская скипидарная дама? — спрашивалъ Петька, дѣлая гримасы. — Чуть-чуть не родня: на одномъ солнышкѣ онучи сушили…

— Перестань ты молоть-то, — оговорилъ его Гаврила Ермолаевъ.

— Я? А ежели я всего больше уважаю свой собственный характеръ?.. Вотъ сейчасъ пойду къ любезнюющей скапидарной ярославской дамѣ поздравлять…

III

Дальше начиналось представленіе въ обычномъ порядкѣ. Петька отправлялся къ русской печи, гдѣ возилась съ ухватами Спиридоновна, а за нимъ повалили толпой молодые ребята, довольные даровой потѣхой.

— Съ праздничкомъ, тетушка, — говорилъ Петька, снимая картузъ и держа его на отмашь.

— Какая я тебѣ тетушка, лупоглазый?!..

— А такая, самая близкая родня: троюродная наплевать…

Вся казарма покатилась неистовымъ хохотомъ. Ужъ Петька, ужъ онъ отколетъ колѣнце…

— Ну, Петька, прибавь еще! — поощряли его голоса изъ толпы.

— А ежели она ругается? Только нѣтъ, меня не проведетъ, — продолжалъ Петька, поощренный успѣхомъ. — Это она вамъ, деревенщинѣ, страшна, а я знаю весь секретъ… Любезнюющая скапидаръ-дама сердита только снаружи, какъ хорошая, старая рѣдька, а вся середка у нея добрая… Самой себѣ, значить, въ убытокъ.

Гаврила Ермолаевъ никогда не присутствовалъ при этихъ сценахъ и не позволялъ принимать въ нихъ участіе своимъ ребятамъ. Онъ зналъ, чѣмъ все кончится: Спиридоновна будетъ ругаться съ Петькой, а потомъ позоветъ его въ свою каморку и тамъ угоститъ водкой. Происходило что-то совершенно непонятное, тѣмъ болѣе, что въ отношеніяхъ Спиридоновны къ Петькѣ рѣшительно ничего не было дурного, да и самъ Петька не былъ дурнымъ человѣкомъ, кромѣ своей дурашливости и болтовни. Такъ, зря болтаетъ парень, чтобы потрезвонить. Покончивъ балагурство, Петька въ каморкѣ Спиридоновны долго о чемъ-то толковалъ съ ней уже серьезно, и Спиридоновна журила его, какъ путаную головку.

— Угостился? — спрашивали Петьку рабочіе, когда онъ выходилъ.

— Даже выше макушки, — отвѣчалъ Петька, впадая въ балагурство.

Очевидно, у него были какія-то дѣла со Спиридоновной, которыхъ никто не зналъ и которыя онъ покрывалъ своимъ шутовствомъ. Гаврила Ермолаевъ больше всего не любилъ, когда Петька, угостившись за счетъ Спиридоновны, усаживался гдѣ-нибудь на завалинкѣ и принимался разводить свои непутевые разговоры.

— Эхъ, ты, Вытебская губернія, ничего-то не понимаешь, — обыкновенно начиналъ Петька. — Вотъ камень долбить ваше дѣло…

— А ты самъ попробуй, Петька, да подолби…

— Гдѣ ужъ намъ, ярославцамъ! У насъ своя линія, попроще… Мы, значитъ, около свалки стараемся. Кормилица она наша… Вотъ теперь я редиску да салатъ продавалъ, а потомъ пойдетъ огурецъ да ягода, да цвѣтная капуста, да томатъ… купимъ аршавскаго дешеваго овощу, помочимъ въ своей водѣ да за свой господамъ и продаемъ. На нашъ вѣкъ дураковъ хватитъ…

— А хорошо это? — спрашивалъ Гаврила Ермолаевъ: — то-есть обманомъ жить?

— Даже весьма превосходно, Гаврила Ермолаичъ. Еще старики говорили, что правдой вѣка не изживешь… Вѣдь мы не знаемъ, какъ господа-то свои деньги наживаютъ. Можетъ, еще похуже нашего…

— Ихъ грѣхъ — ихъ и отвѣтъ.

— Въ самый разъ, Гаврила Ермолаичъ, Пусть отвѣчаютъ и за насъ, грѣшныхъ… Оно ужъ по пути будетъ.

Съ Петькой было, вообще, трудно разговаривать, потому что на каждое чужое слово у него находилось десять своихъ. Гаврилу Ермолаева удивляло, что и слова-то у него были всѣ какія-то пустыя, какъ дождевые грибы, отъ которыхъ остается одна пыль. И все-таки молодые рабочіе слушали Петьку, разиня ротъ, и втайнѣ всѣ завидовали ему.

— Пустой колосъ голову кверху носитъ, — говорилъ Гаврила Ермолаевъ, напрасно стараясь уронить нараставшій авторитетъ Петьки.

— Старичокъ-то посерживается на меня, — объяснялъ, въ свою очередь, Петька, подмигивая въ сторону Гаврилы Ермолаева. — Однимъ словомъ, деревенщина и никакого понятія, что и къ чему. Никакой настоящей ухватки… Одна темнота.

Петька глубоко презиралъ деревню и ядовито глумился и осмѣивалъ все, что напоминало ее, особенно деревенскую, домашней работы одежду — сермяги изъ домашняго толстаго сукна, холщевыя рубахи, пестрядиные штаны и болѣе всего лапти и онучи.

— Стыдно на васъ смотрѣть-то, — повторялъ Петька. — Просто рвань коричневая и больше ничего…

— Ты хорошъ, — спорилъ съ нимъ Гаврила Ермолаевъ, — совсѣмъ на господскую руку… Щеголь — хвостъ веретеномъ.

Но эти споры не приводили ни къ чему, и Гаврила Ермолаевъ чувствовалъ, что Петька забираетъ надъ нимъ перевѣсъ, и что его, Гаврилы Ермолаева, деревенскія правильныя слова точно мертвѣютъ въ этомъ зараженномъ городской свалкой воздухѣ. Главное, жаль молодыхъ ребятъ, которые еще не вошли въ настоящій разумъ и поддавались Петькинымъ пустымъ словамъ.

До обѣда въ праздники время проходило особенно медленно, точно ему и конца нѣтъ. Гаврила Ермолаевъ все смотрѣлъ на небо и разсчитывалъ, куда плывутъ дождевыя тучки. Хорошо, ежели бъ въ Витебскую губернію…

Передъ обѣдомъ его разыскала Спиридоновна, которая вела за собой какую-то женщину, одѣтую по-городски.

— Вотъ твои витебскіе, Настя, — коротко объяснила Спиридоновна, тыкая пальцемъ на Гаврилу Ермолаева.

Стряпухѣ было совѣстно за давешнюю свою выходку съ рубахой, и она старалась придать своему голосу нѣкоторую ласковость.

— Вытебскіе будете? — спрашивала незнакомка и, не дожидаясь отвѣта, какимъ-то лсалобнымъ голосомъ проговорила: — И я тоже вытебская… Сейчасъ-то въ кухаркахъ при господахъ стою.

Гаврила Ермолаевъ не зналъ, что ему говорить съ этой Настей и что ей отъ него нужно. Но кухарка оказалась разговорчивой и сама разсказала, изъ какого уѣзда и волости. Оказалось, что почти сосѣди. Гаврила Ермолаевъ точно встрепенулся.

— Такъ, такъ, совсѣмъ близко отъ нашей деревни, — радостно повторялъ онъ. — Какъ тебя звать-то? Настасья Лукина? Что-то какъ будто не припомню такой…

— А давно я ушла изъ своей-то деревни, гдѣ же упомнить.

— По какой причинѣ ушла?

Настасья немного смутилась и, оглядѣвшись, прибавила:

— Такъ, бабьимъ дѣломъ…

— Замужъ вышла?

— Около того..

Настасья засмѣялась и прибавила:

— Много насъ такихъ-то… Извѣстно, бабы-дуры.

— Ошибочка вышла?

— Былъ такой грѣхъ… Ну, а сейчасъ, слава Богу, не могу пожаловаться. Живу по господамъ, восемь рублей жалованья, къ празднику подарки, ну, изъ лавочки да отъ мясника перепадаетъ иной разъ. Ничего, слава Богу… Въ банкѣ сберегательномъ на книжкѣ сто-сорокъ три рубля лежатъ, одежонка всякая, самоваръ свой купила…

Настасья имѣла сытый видъ, который красилъ ея скуластое лицо съ узкими темными глазками. И говорила она уже совсѣмъ по-городски, настоящими городскими словами.

— Такъ, такъ… — соглашался Гаврила Ермолаевъ, прикидывая въ умѣ все, что говорила Настасья. — Значитъ, на всемъ готовомъ… Потомъ, значитъ, ни дождь тебя не мочитъ ни холодъ не беретъ — сидишь, какъ тараканъ за печкой. Восемь рублей…

Эта цифра заставила его почесать въ затылкѣ. За такую уйму денегъ другая витебская баба на готовыхъ-то харчахъ цѣлый бы годъ работала… Да, кругленькая копеечка. Прикинувъ въ умѣ все, Гаврила Ермолаевъ неожиданно спросилъ:

— Ну, значитъ, все есть, а потомъ что?

Этотъ простой вопросъ смутилъ Настасью. Она какъ-то не думала о будущемъ.

— Пока что, а тамъ ужъ какъ Богъ…

— Такъ, такъ… Конечно, все отъ Бога. Значитъ, и подарки и господскій харчъ… Тепло, поди, въ кухнѣ-то?

— Жарко до смерти, а не то что тепло… Цѣлый день плита топится.

Потомъ, улыбнувшись, Настасья проговорила жалобнымъ голосомъ:

— А я-то все смотрю на васъ, какъ вы мимо нашей дачи на работу и съ работы ходите. Сразу узнала своихъ вытебскихъ… Бѣдно живете тамъ у себя въ деревнѣ?

— Какъ случится… Есть и богатые мужички.

— Охъ, вотъ какъ я помню нашу-то вытебскую бѣдноту… Сама въ сиротствѣ росла, досыта наголодалась, пока въ возрастъ пришла. Отецъ-то на заработки вотъ такъ же ушелъ да и не воротился домой. Пришла потомъ бумага, что его гдѣ-то на работѣ землей задавило. Напринимались мы горя съ матерью, особенно по зимамъ: избенка нетопленная, со всѣхъ сторонъ дуетъ, одежонки — что на себѣ, а ѣли часто черезъ день… Вотъ, поглядываю на васъ и вспоминаю прежнее. Тоже свое, хоть и голодное и холодное…

Гаврилѣ Ермолаеву хотѣлось еще поговорить со своей витебской бабой, но она заторопилась домой.

— Какъ-нибудь въ другой разъ заверну, — говорила Настасья, прощаясь. — Наша жизнь хоть и хорошая, а все, какъ собака, на привязи сидишь… Народу у насъ въ домѣ-то достаточно. Баринъ одинъ, а около него, какъ около зерна, мякины… Двухъ поваровъ держимъ, швейцара, двухъ лакеевъ, кухоннаго мужика, выѣздного кучера, двухъ конюховъ… Вы супротивъ самой нашей дачи работаете.

— Всѣмъ деревни не выберешь, Настасьюшка.

Въ голосѣ Гаврилы Ермолаева слышались ласковыя ноты, что случалось рѣдко.

IV

Утромъ по праздникамъ приходилъ въ казарму такъ называемый «физикъ», который околачивался гдѣ-то на свалкѣ, собирая битое стекло. Это былъ типичный золоторотецъ, оборванный, опухшій отъ пьянства и какъ-то по-пьяному нахальный. «Физикъ» былъ все-таки необходимымъ человѣкомъ, потому что писалъ письма для всей казармы, — изъ шестидесяти рабочихъ грамотныхъ было всего пять человѣкъ, да и тѣ едва умѣли подписать свою фамилію. Учились грамотѣ, а потомъ забыли.

Написать письмо и отправить его, особенно денежное, составляло цѣлую исторію. Чего стоило итти на почту, ждать тамъ очереди и часто возвращаться домой ни съ чѣмъ, потому что пьяный физикъ или адресъ напутаетъ, или сумму отправляемыхъ денегъ поставитъ не ту, или вложитъ въ конвертъ чужое письмо. Сегодня физикъ пришелъ позже обыкновеннаго и привелъ съ собой со свалки другого золоторотца, котораго отрекомендовалъ «химикомъ».

— Мы сосѣди, — объяснялъ онъ: — онъ живетъ гдѣ день, гдѣ ночь, а я насупротивъ него.

Однимъ словомъ, Спиридоны-повороты, лишенные столицы, — глумился огородникъ Петька.

Физикъ и химикъ не обращали на насмѣшки никакого вниманія. Оба тряслись со вчерашняго перепоя и ждали опохмолья, чтобы руки не такъ дрожали. Изъ-за этого вышло маленькое недоразумѣніе: одному физику полагалась сороковка водки, а тутъ еще давай сороковку и химику. Рабочіе потолковали и согласились: въ четыре руки работа пойдетъ спорѣе.

— Пишутъ въ два пера, а дѣлежка не спора, — язвилъ огородникъ Петька, считавшій своимъ долгомъ издѣваться надъ золоторотцами каждый разъ. — Господинъ физикъ, позвольте узнать, въ какомъ смыслѣ вашъ уважаемый пріятель и другъ называется химикомъ?

— А вотъ сейчасъ… — равнодушно отвѣтилъ физикъ, наливая дрожавшейрукой водку. — Химикъ, докажи имъ, что ты дѣйствительно есть настоящій химикъ…

Химикъ взялъ стаканъ водки, опрокинулъ его какъ-то особенно быстро и вмѣсто закуски взялъ щепоть соли и вынюхалъ ее, какъ нюхаютъ табакъ. Этотъ маневръ заслужилъ общее одобреніе, и послышались голоса:

— Что взялъ, Петька? Осрамилъ тебя химикъ.

— Онъ и стекломъ умѣетъ закусывать, — предлагалъ физикъ.

— Ну, ужъ это вы оставьте! — вступилась подвернувшаяся Спиридоновна. — Видывали достаточно, какъ рюмки да стаканы зубами-то разгрызаютъ…

Она отняла стаканъ и утащила его къ себѣ въ каморку. Бутылка была пустая, и золоторотцы приступили къ работѣ. По условію, они за каждое письмо получали по три копейки, конечно, на хозяйской бумагѣ. Оказалось, что химикъ, вызвавшій сначала нѣкоторое подозрѣніе, писалъ и лучше и быстрѣе, что сейчасъ же было оцѣнено по достоинству и поставлено на видъ физику.

— У меня слогъ краснорѣчивѣе, — оправдывался тотъ.

— Да, совсѣмъ другой коленкоръ! — подтвердилъ огородникъ Петька, у котораго явилась счастливая мысль поссорить золоторотцевъ и довести ихъ до драки.

У Петьки былъ цѣлый рядъ выраженій, которыя производили на деревенщину особенное впечатлѣніе, какъ неопровержимое доказательство высшей культуры: «не тотъ коленкоръ», «неглеже съ отвагой», «рвань коричневая», «антикъ съ гвоздикой или англійское съ мыломъ», и т. д.

Золоторотцы усердно проработали до самаго обѣда, причемъ химикъ написалъ двумя письмами больше, чѣмъ физикъ, слѣдовательно получилъ больше на 6 копеекъ, чѣмъ и воспользовался Петька, чтобы стравить ихъ. Но его планъ не удался благодаря вмѣшательству Спиридоновны, всегда заступавшейся за несчастненькихъ.

— Ужъ съ кого взыскивать-то, прости, Господи! — ворчала она, отталкивая Петьку. — Совѣсти въ тебѣ нѣтъ, лупоглазый…

Спиридоновна какъ-то особенно хорошо и просто умѣла жалѣть этихъ «лишенныхъ столицы» и потихоньку совала имъ какую-нибудь закуску. Конечно, они отчаянные пропойцы, а какъ ихъ судить, ежели и безъ того ихъ Богъ убилъ… Въ праздники она усаживала физика за артельный столъ, хотя ей за это и доставалось отъ хозяина. Такъ было и сегодня, причемъ опасность хозяйскаго нагоняя поднималась вдвое: два лишнихъ рта. Рабочіе ничего не имѣли, когда съ ними обѣдалъ физикъ, но при случаѣ всю вину сваливали на Спиридоновну. Это было страшное малодушіе со стороны большой артели, вызывавшее въ Спиридоновнѣ еще большую жалость.

Нѣсколько разъ Спиридоновна съ азартомъ нападала на Гаврилу Ермолаева.

— Ты-то что молчишь? Небось, всѣ вы мастера за кухаркину спину прятаться… Гдѣ васъ надо, такъ вы всѣ языкъ проглотили.

— Оно, конечно, тово… — сбивчиво бормоталъ Гаврила Ермолаевъ, почесывая въ затылкѣ. — Это ты правильно, Спиридоновна… Оно, конечно, по человѣчеству ежели судить…

— То-то правильно, а самъ передъ хозяиномъ въ кусты… Развѣ такіе настоящіе мужики бываютъ, чтобы за бабу прятаться? Экая бѣда, подумаешь, что лишеннаго столицы артель накормила…

— Оно, конечно, Спиридоновна, ежели разсудить… А кто ихъ знаетъ, кто они такіе? Еще чего бы не вышло…

— Какіе такіе? Можетъ, получше насъ съ тобой… Такая болѣсть въ человѣка входитъ.

— Отъ себя болѣсть-то. За свои деньги не покупаютъ въ кабакѣ…

— А ежели ихъ кто-нибудь испортилъ? Развѣ я побѣгу въ кабакъ, ежели у меня все правильно?.. Сосетъ ихъ, сказываютъ, такой бѣлый червякъ, — вотъ и бѣгутъ въ кабакъ. А ты осудилъ — грѣхъ-то и вышелъ на тебѣ.

Гаврила Ермолаевъ только почесывалъ въ затылкѣ и не спорилъ. Причинъ невмѣшательства у него было двѣ: первая — вообще не вмѣшиваться въ чужія дѣла, а вторая — онъ никакъ не могъ понять всѣхъ этихъ лишенныхъ столицы, которые околачивались на свалкѣ. Кто они такіе? откуда? какъ дошли до своего настоящаго положенія? почему не могутъ остепениться и работать, какъ всѣ другіе?

Конечно, и у нихъ въ деревнѣ были свои пропойцы: солдатъ Ефимъ, купецъ Евсеичъ, еще два-три человѣка. Да, они пили, но не доходили до такого униженія и позора, какъ промышлявшіе на свалкѣ золоторотцы, напоминавшіе собой какіе-то человѣческіе отбросы. Ежели повихнулся въ деревнѣ солдатъ, у котораго и хозяйство нарушено, и жена убѣжала, и самъ онъ отвыкъ отъ крестьянской работы, — все это понятно. А тутъ, взять того же физика, — что такое? Самъ себя человѣкъ потерялъ — и все тутъ. Въ душѣ Гаврилы Ермолаева просыпалось тяжелое и недружелюбное чувство ко всѣмъ этимъ потеряннымъ людямъ, которые, вдобавокъ еще, почти всѣ были грамотными. Онъ подолгу наблюдалъ приходившаго въ казарму физика и пробовалъ съ нимъ заговаривать, причемъ получались удивительные результаты, — именно, самъ физикъ нисколько не считалъ себя потеряннымъ человѣкомъ.

— А вотъ брошу пить и другимъ человѣкомъ буду, — увѣренно говорилъ физикъ.

— И брось..

— И брошу… Надоѣло… Думаешь, сладкая наша жизнь?..

— Сами виноваты, что довели себя до этого…

Физикъ какъ-то смѣшно моталъ своей головой, въ которой вѣчно бродили видные пары, и говорилъ:

— Ежели бы я не бросилъ службу… Да… Гордъ я, а тутъ меня начали прижимать по службѣ. Другимъ награда къ Рождеству, а мнѣ нѣтъ ничего… Потомъ, чѣмъ другіе лучше меня?

— Какая служба-то была?

— А такая… По письменной части… Это для васъ мы — золоторотцы, т.-е. пропащіе люди, а вы не понимаете того, что тутъ и купцы, и доктора, и инженеры, — всякаго жита по лопатѣ. Вотъ какая компанія, можно сказать… Отдай все!

— Какіе же вы люди, ежели работать не умѣете? Развѣ это работа — на свалкѣ кости да тряпье да стеклышки подбирать?

Полная нетрудоспособность золоторотцевъ возмущала Гаврилу Ермолаева до глубины души. Какая тутъ работа, когда вся сила пропита по кабакамъ да по трактирамъ?.. А сколько такихъ «лишенныхъ столицы» брело по шоссе изъ Питера безъ конца-краю!.. Идутъ, выпрашиваютъ милостыню, а гдѣ плохо лежитъ — и скрадутъ что-нибудь. И такихъ пропащихъ людей, какъ сказываютъ, въ Питерѣ большія тысячи. Что же это такое?..

V

Праздничные обѣды въ казармѣ всегда были веселые. Подавались щи съ солониной и крутая пшенная каша съ прогорклымъ саломъ. Иванъ Семеновъ гордился, что его артель ѣстъ убоину, а въ кашѣ ложка стоитъ. Это не то, что у огородника Тихоныча, гдѣ подадутъ пустыхъ щей да картошки — вотъ и весь праздникъ.

И нынче было въ казармѣ, какъ всегда. Рабочіе разсаживались на три стола. Нашлось мѣсто и физику, и химику, и озорнику Петькѣ.

«Ишь, дармоѣды, точно за свое садятся! — подумалъ Гаврила Ермолаевъ, недружелюбно посматривая на золоторотцевъ. — Вотъ ужо придетъ Иванъ Семеновъ, такъ онъ вышибетъ изъ Спиридоновны всѣ потроха».

Спиридоновна и сама то же думала. Ну, Петька еще увернется какъ-нибудь и физикъ тоже, а химикъ подведетъ навѣрно. Опасенія Спиридоновны оправдались очень скоро, именно, когда въ казармѣ неожиданно появился самъ Иванъ Семеновъ. Онъ вошелъ не тѣмъ ходомъ, черезъ который ходили всѣ рабочіе, а маленькой дверкой около печи. Первымъ увидѣлъ его лихой огородникъ Петька и успѣлъ выскочить на улицу. Физикъ во-время замѣтилъ это и юркнулъ подъ столъ. Одинъ химикъ ничего не видѣлъ и не слышалъ, потому что всецѣло занятъ былъ ѣдой. Иванъ Семеновъ чутьемъ слышалъ присутствіе чужого человѣка въ казармѣ, поэтому прямо подошелъ къ оторопѣвшему химику, положилъ ему руку на плечо и проговорилъ:

— Это еще что за образъ?

Химикъ совершенно растерялся. Онъ стоялъ передъ подрядчикомъ потный и красный, съ отдувшейся щекой, за которой застрялъ кусокъ подрядчиковой убоины. Рабочіе всѣ притихли. Молодые парни сдерживали смѣхъ, чтобы но выдать лежавшаго подъ столомъ физика. Кое-гдѣ мелькнувшія улыбки взбѣсили Ивана Семенова, и онъ сначала обругалъ всѣхъ, а потомъ накинулся на Спиридоновну.