Сергей Михайлович Кравчинский и кружок чайковцев

Сергей Михайлович Кравчинский и кружок чайковцев.

Из воспоминаний и заметок старого народника

Где ты, время невозвратное Незабвенной старины, Где ты, солнце благодатное Золотой моей весны?!. Полежаев

I

Мои первые воспоминания о Сергее Кравчинском связаны с годами моей ранней юности. Мы встретились с ним в 1869 г. в Михайловском артиллерийском училище, куда я перешел по окончании курса во II-ой московской военной гимназии, а он — по окончании курса в Александровском военном училище.

Военные гимназии были только что преобразованы тогда (в 1864 г., если не ошибаюсь) из прежних кадетских корпусов. Это преобразование составляло часть общих реформ, предпринятых министерством Д. Милютина в военном ведомстве. Так называемые специальные классы кадетских корпусов были выделены тогда в особые военные училища, а общие классы, с программой реальных средне-учебных заведений, составили военные гимназии. Так как последние совсем не подлежали ведению министерства народного просвещения, то на них сравнительно мало отражалась наша внутренняя политика. Военно-учебное ведомство преследовало тогда во всех своих преобразованиях преимущественно педагогические цели. Прежний бурсацкий режим кадетских корпусов, который я еще застал, исчез бесследно, состав наших преподавателей и классных наставников был обновлен, и среди них попадались образованные и развитые люди. Наша ученическая жизнь спокойно и мирно текла в стенах нашего огромного Лефортовского дворца, причем, быть может, благодаря именно этому, в эти стены почти совсем не проникала окружавшая нас общественная жизнь. Мы читали в последних классах Островского, Гоголя, Диккенса и даже Белинского как пособие при изучении русской литературы, но мы выходили из гимназии с довольно смутными представлениями о всех тяжелых и трудных сторонах русской общественной жизни.

С переходом в артиллерийское училище все это, разумеется, изменилось. Михайловское артиллерийское училище, подобно всем высшим военным школам, было тогда полузакрытым учебным заведением. Юнкера его пользовались правом свободного выхода из стен училища по 2 или по 3 раза в неделю. Кроме того, наше училище вообще отличалось тогда сравнительно свободным духом, отсутствием строгой военной дисциплины и начальственного гнета. Наш директор, генерал Платов, любил называть свое училище военным университетом. Ближайшее начальство почти совсем не вмешивалось тогда во внутреннюю жизнь юнкеров; наше чтение стояло вне всякого контроля, и в училище могли свободно проникнуть какие угодно книги. И вот, через год с небольшим после моего перехода в артиллерийское училище, у нас на II курсе уже образовалась небольшая группа юнкеров, серьезно интересовавшихся общественными вопросами. По-видимому, эта группа возникла самостоятельно, без какого-либо воздействия извне, под развивающим влиянием самого чтения. Что касается меня, например, то я очень, хорошо помню, что в первый раз меня заставила серьезно задуматься над общественными вопросами статья Писарева «Наши реалисты». Особенно сильное впечатление произвели тогда на меня те страницы этой статьи, на которых Писарев выясняет огромные нравственные обязательства, лежащие на каждом человеке по отношению к окружающему его обществу. Эта простая, по-видимому, мысль вызвала тогда во мне целый душевный переворот, и ею, в сущности, определилась с того самого момента программа всей моей жизни; цель личного существования была найдена тогда мною; оставалось только ближе познакомиться со всем объемом и со всем значением стоявшей впереди задачи.

Подобный же внутренний перелом произошел, вероятно, тогда в сознании еще 4-х или5-ти товарищей моего курса; вскоре между нами произошло сближение, и мы выделились в особую товарищескую группу. Мы читали вместе новые журналы и горячо обсуждали впервые возникавшие перед нами вопросы. Нашим любимым журналом было «Дело», где печатался тогда, между прочим, очень популярный в свое время роман Омулевского «Шаг за шагом».

Около этого именно времени внимание нашего небольшого кружка было привлечено одним из юнкеров так называемого «строевого» отделения, куда поступали на дополнительный курс те из юнкеров двухклассных военных училищ, которые хотели перейти в артиллерию.

Это был чрезвычайно серьезного и даже мрачного вида юноша, немного сутулый, с большой головой, массивным лбом и резкими чертами лица. Он вечно сидел за книгами у своего столика и мало с кем разговаривал. Даже переходя из одной комнаты в другую, он обыкновенно продолжал читать, не отрываясь от книги. Все это не могло не заинтересовать нас; по наведенным справкам мы узнали, что фамилия юнкера была Кравчинский, и что он перешел к нам из Александровского военного училища; его товарищи по военной гимназии отзывались о нем, как о человеке с большими способностями.

Вскоре после того мне представился случай впервые заговорить с ним, уже не помню точно, по какому поводу. Но это было только начало нашего знакомства; ближе я сошелся с ним позднее. Кравчинский держал тогда себя довольно недоступно. Он был гораздо развитее и начитаннее нас; у него уже был вполне определенный революционный взгляд на Россию и были кое-какие знакомства среди петербургских радикальных кружков.

Кроме того, Кравчинский, вообще, жил тогда очень замкнутой внутренней жизнью. Вся его энергия была направлена на свое собственное умственное развитие, на теоретическую подготовку себя к той революционной роли, о которой он уже мечтал тогда. Он уже читал в то время на нескольких языках и, обладая большою памятью, поражал нас своими сведениями по общественным наукам.

Когда я думаю теперь о Кравчинском, он всего ярче выступает в моем воспоминании именно таким, каким я знал его в артиллерийском училище: молчаливым, всегда серьезным, сурово смотревшим исподлобья. В нем менее заметно проявлялись тогда другие стороны его характера: его любовь к людям, его крайне доверчивое отношение к ним и его почти детская доброта; эти черты заслонялись тогда его сосредоточенным революционным настроением; он даже редко смеялся в то время и буквально не отрывался от книг.

Вскоре в нашем кружке появились заграничные листки «Народного Дела», принесенные в училище Кравчинским. Эти революционные листки вводили нас, так сказать, в область революционной практики, знакомили нас впервые с ощущениями революционной опасности и революционной тайны. Я помню, между прочим, какое сильное впечатление произвело на нас тогда сенсационное описание в одном из номеров «Народного Дела» ареста Нечаева, происшедшего будто бы в каком-то трактире, в то время как он произносил там революционную речь, обращенную к рабочим; далее следовал такой же сенсационный рассказ о побеге Нечаева из Петропавловской крепости. И все это, от первого до последнего слова, было придумано самим Нечаевым с целью поднять таким путем свой революционный престиж.

Из других событий нашей училищной жизни стоит еще упомянуть о тайном собрании нашего кружка, устроенном Кравчинским. Это происходило уже летом, в лагерях под Красным Селом. Сходка наша состоялась в лесу, за Дудергофским озером; нас собралось на нее человек 8, и Кравчинский произнес нам речь. Он говорил о неизбежности революционного пути для России и доказывал все преимущества этого пути по сравнению с путем правительственных реформ. Он говорил о французской революции, указывал на огромные перемены, вызванные ею в самое короткое время, и затем сравнивал с этими огромными революционными завоеваниями ничтожные результаты монархических преобразований, предпринимавшихся в некоторых государствах в эпоху так называемого просвещенного деспотизма, как, например, в Испании, где эти реформы бесследно отменялись потом последующими королями.

Эта революционная речь Кравчинского могла бы дать теперь довольно верное представление о том, в сфере каких теоретических вопросов вращалась тогда революционная мысль в России. Наиболее горячие и страстные споры вызывались в то время именно этим вопросом о революции или реформах; можно даже сказать, что им исчерпывалось тогда все содержание революционного движения, так как последнее состояло в то время, главным образом, в самом решении быть революционером. Дальнейших, более конкретных революционных задач русская жизнь еще не ставила тогда, да и не могла их ставить за неимением достаточного количества революционеров. Дело шло пока лишь о зарождении первых революционных групп среди русской учащейся молодежи; что же касалось взрослого поколения конца 60-х годов, то, в общем, оно было враждебно революционному движению, так как отстаивало программу мирной легальной деятельности, главным образом, земской, и упорно верило в возможность постепенного развития либеральных реформ начала 60-х годов.

Предшествовавшее революционное движение конца 50-х и самого начала 60-х годов, состоявшее из очень небольшого числа убежденных и решительных людей, не оставило после себя прямых продолжателей. Одни из них были сосланы, а другие погибли в польском восстании. Кружок каракозовцев, только что было начавший организовываться в середине 60-х годов, был совершенно уничтожен правительственной репрессией после выстрела 4-го апреля 1866 г. Затем еще немного позднее в Москве же разыгралось нечаевское дело; но кружок Нечаева был создан искусственно, энергией одного человека; из всех действительных членов этого кружка только убитый Иванов и П.Гавр. Успенский представляли собою более или менее самостоятельные величины; что же касается до Ткачева, Волховского, Антоновой и Дементьевой, также привлеченных к нечаевскому процессу, то они не принимали, на самом деле, никакого участия в нечаевской организации. В сущности, самое возникновение подобной революционной организации, державшейся исключительно на ложных конспиративных приемах, уже достаточно указывало на неподготовленность революционного движения, хотя в то же время указывало, по выражению товарища Ф. Волховского, просматривавшего мою рукопись, «на легкость воспламенения того материала, который истратили ближайшие сотрудники Нечаева». Не надо забывать, что в числе юношей, привлеченных Нечаевым к своему делу, но поставленных им на низшие ступени революционной иерархии, находились такие люди, как Пимен Енкуватов, Лay, Климов, Долгушин, Леонид Голиков.

В то время, как в Москве разыгрывалась нечаевская история, в Петербурге уже велась более серьезная подготовительная революционная работа в тех многочисленных кружках самообразования, из которых вышли затем почти все выдающиеся революционные деятели 70-х годов. Но что касалось собственно самого Кравчинского, то его вряд ли можно было бы назвать продуктом кружковой умственной жизни, так как по всему складу своего ума и характера это был скорее одиночка. Когда он позднее вошел в петербургский революционный кружок, он вошел туда уже вполне сложившимся и выработанным революционером.

Пока же, по окончании курса в артиллерийском училище, будучи произведен в офицеры, он уехал служить в какую-то батарею, в провинцию, но уехал туда с твердым решением бросить военную службу, и если пробыл на ней около года, то только для того, чтобы скопить немного денег из своего офицерского жалованья и затем вернуться в Петербург. Будучи офицером, Кравчинский продолжал вести тот же самый образ жизни, что и в артиллерийском училище, т. е. все время проводил за книгами. Позднее он рассказывал, что, желая избавиться тогда от докучных посещений, он не держал в своей комнате ровно никакой мебели, кроме одной табуретки, на которой сидел сам. В эту зиму (1870—1871) я, все еще остававшийся в артиллерийском училище, получил от него длинное письмо, написанное химическими чернилами. В нем он излагал мне свои выводы относительно французской революции. Я очень жалею, что не мог сохранить этого письма, но у меня осталась в памяти его главная мысль. Письмо было проникнуто верою в личную революционную инициативу. Кравчинский писал, что, изучая французскую революцию, он все более и более приходил к тому убеждению, что главную роль играла в ней личная энергия ее героев; ведь, в сущности, писал он, революцией заправляла очень небольшая кучка людей. Отсюда делался тот вывод, что и для России революционный переворот вовсе не представлялся полною невозможностью: стоило только явиться сильным и энергичным вождям. Таково было, в самых общих чертах, конечно, содержание этого письма; в нем высказывался первоначальный, юношеский взгляд Кравчинского на революционное движение; оно представлялось ему прежде всего делом личной инициативы, результатом умственного движения, создающего революционных героев. Этот романтический взгляд на революционные движения соответствовал, впрочем, до известной степени господствовавшим тогда в России историко-философским общественным теориям. Известно, каким большим влиянием пользовалась в 60-х и 70-х годах в России книга Бокля с ее учением о всеопределяющем значении идейного фактора, — учением, которым очень увлекался тогда и Кравчинский; для меня почти несомненно, по его восторженным отзывам о Бокле, что именно эта книга и вызвала в нем тогда такую страстную жажду знания.

Но, с другой стороны, в этом взгляде на революционное движение, как на дело личной инициативы, заключалась известная доля исторической правды; эта теория в значительной степени соответствовала тогда тому фактическому положению, в котором находилась общественная жизнь в России, так как вся сила общественного протеста, действительно, сосредоточивалась в ней тогда лишь в немногих отдельных лицах, которым предстояло пробить дорогу широкому общественному движению. Сама русская жизнь выдвигала тогда на первый план именно этих немногих лиц, этих пионеров революционного движения и ставила их в положение инициаторов революционной борьбы. Эта роль была, так сказать, навязана им историей, а вовсе не вытекала из их собственных теоретических заблуждений. Она была неразрывно связана с фактической постановкой революционного вопроса в России. Если бы, например, Кравчинский не был в такой степени убежден тогда в творческой силе личной революционной энергии, то ему оставалось бы только сложить оружие и отказаться вовсе от революционной борьбы, так как в окружавшей его общественной жизни он не нашел бы тогда, помимо чисто стихийных крестьянских волнений — да и то уже прекратившихся к тому времени, — ровно никакой массовой или классовой опоры для революционной борьбы. Современная пролетарская революционная теория, которая выдвигается обыкновенно как противовес так называемым утопическим революционным теориям, возникла впервые в западноевропейских странах, уже после того, как рабочие массы стали выступать в них в качестве самостоятельной общественной силы. Подобно всем социальным теориям и эта теория могла явиться лишь после того, как сама общественная жизнь доставила необходимый для нее исторический материал, т. е. после того, как общественная жизнь передовых западноевропейских стран уже приняла преобладающий характер классовой борьбы между буржуазией и рабочими массами и когда весь успех этой борьбы стал зависеть, главным образом, от роста классового сознания городского пролетариата.

И вот, подобно тому, как в западноевропейских странах, уже прошедших через стадию первоначальных политических переворотов, пролетарская теория общественного развития получила свое временное историческое оправдание, — условия русской общественной жизни конца 60-х годов неизбежно выдвигали у нас на первое место революционную интеллигенцию, как основную революционную силу для данного исторического момента, и способствовали появлению революционной теории, наиболее соответствовавшей данному фактическому положению вещей в России.

Но вместе с тем те же самые условия русской общественной жизни способствовали также и выработке соответственных им революционных характеров с интенсивным революционным настроением, преобладавшим над теоретическими мотивами, — характеров, в которых личная инициатива еще не подавлялась выступавшими на первый план массовыми общественными силами. Во всякой стране, пока она еще не начала жить массовой политической жизнью и пока в ней еще играют огромную политическую роль немногочисленные группы и даже отдельные сильные личности, общественная борьба неизбежно принимает более или менее драматический характер и неизбежно способствует проявлению романтических или — вернее — героических сторон в характере выдающихся людей. Такого рода романтические стороны были в сильной степени развиты и в характере Кравчинского. Его никогда не могла удовлетворить систематическая, коллективная общественная деятельность, и он всегда стремился к более или менее единоличному, героическому участию в общественной борьбе; ему необходим был личный революционный подвиг, — и мы знаем, что, в конце концов, он совершил его. Известно также, что, будучи уже за границей, он бросался во все революционные предприятия, какие попадались ему на пути: участвовал в герцеговинском восстании, участвовал в одной итальянской революционной экспедиции, а незадолго до своей смерти высказывал желание ехать сражаться в восставшую Турецкую Армению.

Естественно, что эти романтические стороны характера всего заметнее проявлялись в Кравчинском в период его более или менее изолированной жизни, т. е. до его вступления в кружок"чайковцев", и что тогда именно они всего сильнее отражались на его революционном миросозерцании. Само настроение его было в то время более сосредоточенным, суровым и замкнутым. В этом отношении встреча с целой влиятельной революционной группой оказала и на него самого очень заметное влияние. Во второй его приезд в Петербург, в 1871 г., после его выхода в отставку, он уже казался мне несколько иным человеком. Он жил тогда в Лесном институте, куда записался студентом, и хотя по-прежнему был завален книгами и много читал, но уже менее походил на мрачного заговорщика, погруженного в свои собственные революционные планы.

Кравчинский всегда очень увлекался людьми; всякая новая встреча со сколько-нибудь выдающимся человеком всегда приводила его в особенно радостное настроение; а в кружке"чайковцев", куда он вступил осенью1871 г., он встретил немало выдающихся людей, к которым глубоко и искренно привязался. Кроме того, во всем своем составе, этот кружок уже представлял тогда собой известную коллективную общественную силу, с которой, так сказать, слились личные силы и личные планы Кравчинского. Его вера в свою собственную революционную энергию и его романтические революционные планы уступили тогда место вере в коллективные силы кружка и в ее коллективную революционную деятельность.

II

Так называемый кружок «чайковцев» представлял собою, к началу 70-х годов, довольно многочисленную для того времени и чрезвычайно тесно сплоченную революционную группу. Это было время так называемых студенческих коммун и групп самообразования; кружок «чайковцев» в течение нескольких лет своего формирования, сталкивался со всеми студенческими группами и постепенно пополнял свои ряды. По возвращении в Петербург Кравчинский бывал на студенческих собраниях, читал рефераты, познакомился с некоторыми из членов кружка «чайковцев» и вскоре был приглашен ими в свою организацию; подобным же образом Кропоткин, по возвращении из-за границы, в 1872 г., неминуемо должен был столкнуться с членами кружка «чайковцев» и также вступил в их среду. Теперь еще трудно говорить со всеми подробностями о первоначальном возникновении и составе этой революционной организации. Из числа ее членов можно назвать самого Чайковского, Сердюкова, Куприянова, Ольгу Шлейснер, Кравчинского, Кропоткина, Грибоедова, Перовскую, Чарушина, Синегуба, Леонида Попова. Кружок очень медленно пополнял свой состав, и его однородность определялась не столько полным сходством теоретических взглядов, сколько безусловной преданностью одной основной революционной идее, тесно переплетавшейся с моральною стороною всего движения 70-х годов. Эта основная революционная идея заключалась в представлении о революционной деятельности, как о служении народному делу, вытекавшему из сознания огромной ответственности, лежавшей на интеллигенции по отношению к обездоленным рабочим массам. Несомненно, что всякое революционное движение всегда имеет под собой более или менее глубокую моральную основу, так что в этом смысле в революционном движении70-х годов не было, конечно, ничего оригинального; но отличительной чертой его была лишь та исключительная роль, какую играли в нем этические мотивы. Людей объединяла тогда, главным образом, интенсивность субъективного настроения, а не преданность той или другой революционной доктрине. Среди членов кружка «чайковцев» существовали довольно значительные разногласия в теоретических взглядах; я помню, например, горячие споры между Кропоткиным и Купреяновым по вопросу о государственности и анархии; но это нисколько не нарушало внутренней гармонии кружка; с другой стороны, один из довольно видных членов его первоначального состава, очень способный человек и хороший организатор, должен был выйти из кружка, потому что обнаружил некоторые черты характера, нарушавшие цельность представления о революционере как личности. Когда в кружке ставилась кандидатура нового члена, то прежде всего тщательно обсуждались и взвешивались именно нравственные свойства человека, и притом иногда довольно второстепенные, на первый взгляд [1].

На почве этого полного внутреннего единства развивались революционные идеи кружка, причем исходной точкой при этом служил, разумеется, социализм, так как сама идея служения рабочему народу уже содержала в себе сущность социализма, как этического учета, как протеста против экономического рабства, как защиты прав рабочего человека. Тот нравственный переворот, который заставлял тогда людей отрекаться от окружающего их буржуазного мира и уходить «в стан погибающих», совершался под влиянием именно социалистических идей, внесенных в русскую общественную мысль Белинским, Герценом, Чернышевским и Добролюбовым, идей так называемого утопического, а вернее, — этического социализма. Человек делался прежде всего социалистом и в силу этого становился революционером; он восставал не столько против данного политического строя, не столько в защиту своих политических прав или свободы совести, сколько во имя прав экономически и политически порабощенного русского народа; народные бедствия и крайне тяжелое обездоленное положение только что освобожденного крестьянства заслоняло тогда собою, в глазах революционеров, все другие общественные вопросы. В этом именно смысле движение 70-х годов и было народническим; оно непосредственно примыкало к движению 60-х годов, когда в основе всего лежала все та же неотвязная, мучительная мысль о русском мужике; в этом смысле народниками одинаково следует признать Герцена, Чернышевского и Добролюбова, так как вся их общественная борьба неразрывно связывалась для них с мыслью о судьбе порабощенного русского народа. Но вместе с тем та же самая мысль была неразрывно связана также и с социализмом, так как именно в социализме они видели единственно возможное разрешение вопроса. В конце концов, революционное народничество шестидесятых и семидесятых годов представляло собою не что иное, как тот фазис в развитии социалистического движения, когда оно еще не успело расшириться до размеров массовой борьбы, а обнимало собою лишь одни так называемые идеологические элементы общества, движимые чувством долга по отношению к обездоленным рабочим массам. Этот первоначальный фазис неизбежно переживает, в тех или других формах, всякое социалистическое движение, причем теоретической основой для него является тогда так называемый утопический социализм, как критика буржуазного строя с точки зрения морального права, как критика, разрушающая этические устои буржуазного порядка. Вот почему нельзя назвать правильным обычное противопоставление утопического (этического) социализма научному, классовому, так как это — две последовательные стадии одного и того же общественного движения.

Итак, чисто социалистический характер революционного народничества 70-х годов неизбежно обуславливался его основными внутренними стимулами: дело шло, как мы уже видели, о революционном служении народному делу. На этой именно почве и развивались общие революционные взгляды кружка «чайковцев». Но что касалось собственно выработки практической революционной программы кружка, то в этом отношении его история представляет весьма любопытные черты. Кружку «чайковцев» пришлось взяться за эту задачу совершенно самостоятельно, так как тогда еще не было установлено никаких революционных традиций и не существовало никакой общепризнанной революционной теории. Со стороны практической революционной деятельности русская общественная жизнь еще представляла тогда почти совсем непочатое поле; все предшествовавшие революционные попытки 60-х годов или были очень мало известны в то время и рисовались в каких-то туманных и неопределенных очертаниях, как, например, история революционной организации «Земли и Воли» 1861 года, или же имели скорее чисто отрицательное значение, как, например, нечаевское дело. Нечаевское дело вызвало тогда против себя особенно сильную реакцию; слово «нечаевщина» стало обозначать всякую неискренность в отношении между революционерами, всякое стремление к"генеральству" в революционных организациях. Но все это касалось, собственно, внешних приемов, а не внутреннего содержания революционной борьбы; по отношению к последней революционерам приходилось тогда двигаться, так сказать, ощупью и самим прокладывать себе дорогу. И вот, кружок «чайковцев» стал постепенно, путем своего собственного опыта, своей собственной практической деятельности знакомиться с условиями практической постановки революционного вопроса в России. При этом обнаружилось одно из главных отличительных свойств этого кружка: сочетание большой революционной решимости и огромного внутреннего одушевления с крайней осторожностью по отношению к каждому своему новому шагу; во всех его решениях, так же как и при выборе новых членов, критика преобладала над увлечением; тот элемент идеализации и восторженной веры в близость революции, который приписывается обыкновенно всему движению начала 70-х годов, явился не с первых его шагов, а позднее, когда революционное движение среди интеллигенции приняло массовый характер и когда большая часть членов кружка «чайковцев» была уже арестована. Начало этого массового движения относится к весне 1874 г., а главнейшая деятельность кружка «чайковцев» имела место между1870 и концом 1873 г. Это было время полного застоя в русской общественной жизни, наступившего после 1863 и 1866 гг.; никаких увлечений тогда не существовало даже в теоретической области, где лишь поддерживались и хранились традиции «Современника», да и то в очень небольшой части легальной печати, при сплошном почти господстве в ней того благонамеренного либерального пенкоснимательства, которое доставило столь обильный материал сатирам Щедрина. Немногие существовавшие революционные группы чувствовали себя в то время совершенно оторванными от общества, «отщепенцами», по удачному выражению Соколова [2], и таили исключительно в себе самих семена всех последующих общественных потрясений. Вот почему им в полном смысле принадлежала тогда инициатива революционного движения, причем сама их изолированность и оторванность от общества представляла им, так сказать, полную свободу выбора.

Кружок «чайковцев», названный так по имени одного из его основателей, возник весною1869 г. [3].Первоначальным организатором этого кружка был, впрочем, не Н. В. Чайковский, а двое очень известных в свое время людей, бывших студентами медицинской академии. Один из них — уже умерший теперь В. Александров. Чайковский вместе с Анатолием Сердюковым были первыми из примкнувших к основателям этого кружка. Цель последнего понималась его основателями таким образом: они хотели создать среди интеллигенции и преимущественно среди лучшей части студенчества кадры революционно-социалистической или, как чаще выражались тогда, истинно-народной парии в России. С этой целью первоначальными основателями кружка решено было вести систематическую пропаганду среди учащейся молодежи, устраивать кружки самообразования, землячества и так называемые коммуны, состоявшие уже из более тесно связанных между собою товарищей.

С той же целью первоначальными организаторами кружка было начато так называемое «книжное дело», представлявшее собою, помимо непосредственно приносимой им пользы, одно из лучших средств для сближения с молодежью на почве чисто практического предприятия и для быстрого расширения связей. В создании этого «книжного дела» обнаружились крупные организаторские способности основателей кружка. Оно заключалось в распространении, как в Петербурге, так и в других университетских городах, хорошо подобранной тенденциозной легальной литературы с присоединением к ней, по возможности, запрещенных или изъятых сочинений (преимущественно Чернышевского). С этой целью кружок входил в сношения с некоторыми из петербургских издателей и брал у них на комиссию с известной уступкой, конечно, значительное количество экземпляров нужных ему изданий, а иногда и прямо покупал за полцены целые издания, как, например, у известного в то время либерального издателя Н. Полякова. Затем все эти издания распространялись кружком в Петербурге и провинциальных городах через посредство местных студенческих групп, а также политических ссыльных. Книги эти распространялись по большей части в кредит, причем кружок старался также о выработке и принятии всеми кружками самообразования одинаковой, в общих чертах, программы чтения и занятий, подготовляя таким путем целое поколение для будущей революционной деятельности в народе.

Таким образом, были распространены тогда в значительном количестве лучшие книги того времени по политическим и социальным вопросам. Вот более или менее полный список этих книг:

Сочинения Чернышевского, Добролюбова, Писарева и Некрасова.

Сочинения Бокля, Костомарова, Щапова, Сергеевича, Мордовцева, Хлебникова, Берне, Дж.-Ст. Милля, Дарвина, Дрэпера, Спенсера, (какие имелись тогда в переводе).

«Исторические письма» Лаврова.

«Положение рабочего класса» Флеровского.

Первый том сочинений Лассаля.

«Капитал» Маркса.

Первый том «Истории великой французской революции» Луи Блана.

«Комедия всемирной истории» Шерра.

Романы Шпильгагена, Щвейцера («Эмма», «Люцинда»), Цшоке(«Делатели золота»).

«Отщепенцы» Соколова.

«Пролетариат во Франции» и «Об Ассоциациях» Шеллера-Михайлова и др.

Кружок пытался также, с той же целью, и сам издавать некоторые книги: так, он участвовал в новом издании сочинений Добролюбова и напечатал два своих перевода: «Историю 48-го года» Луи Блана и «Рабочий вопрос» Ланге, а также издал на свой счет «Азбуку Социальных Наук» Флеровского, «Историю Коммуны» Корьеза и Ланжоле, 2-е издание «Положения рабочего класса» Флеровского и 2-е издание «Исторических писем» Миртова; но шесть последних книг были задержаны цензурой и сожжены, также как был сожжен тогда второй том сочинений Лассаля. Но тем не менее цензурный устав1865 г. давал все-таки кой-какую возможность пользоваться в известных пределах легальной печатью для первоначальной революционной пропаганды, и кружок «чайковцев» воспользовался этой возможностью в полной мере. Дело велось в таких крупных размерах, что массовое распространение тенденциозных книг скоро обратило на себя внимание правительства и вызвало ожесточенные преследования. Жандармерия стала производить массовые обыски и захватывать книжные склады. Один из самых деятельных членов кружка «чайковцев» был выслан тогда из Петербурга, а сам Чайковский подвергся четырем обыскам и был дважды арестован по этому делу. Мои первые сношения с кружком начались с того, что ко мне на квартиру были принесены тюки преследуемых книг. Наибольшее развитие книжного дела относится к 1871 году, причем вместе с распространением книг и с издательской деятельностью значительно расширились связи и знакомства кружка в различных сферах. Вскоре, однако, кружок стал стремиться придать своей деятельности более революционный характер и вывести ее из пределов сравнительно замкнутой среды учащейся молодежи, так как сама по себе эта среда не представляла тогда никакой общественной силы. Студенческие волнения происходили в то время на почве чисто студенческих интересов: дело шло, главным образом, о кассах взаимопомощи и о праве представительства при университетском начальстве. К такого рода студенческим волнениям кружок стал относиться, в конце концов, довольно индифферентно, стараясь поставить революционное дело на более широкую и твердую почву.

К этому именно времени относится попытка кружка найти эту более широкую и твердую почву в земской среде. Известно, что земства проявляли тогда довольно широкую инициативу в деле устройства народных школ и некоторых кооперативных предприятий, причем земская деятельность еще пользовалась в то время кой-какой независимостью, а земства некоторых губерний отличались своим демократическим направлением. Все это представляло известные положительные стороны, и кружок хотел убедиться в возможности или невозможности воспользоваться земскими учреждениями и земскими начинаниями в чисто революционных целях, т. е. имея в виду найти там удобную почву для ведения социалистической пропаганды в народе. Некоторые из членов кружка специально изучали тогда земскую литературу и входили в сношения с земскими деятелями, но скоро должны были придти к совершенно отрицательным выводам. Единственным полезным результатом этой попытки сближения с земствами было то, что в нескольких школах места школьных учителей, фельдшеров и фельдшериц были заняты своими людьми.

Наконец, из воспоминаний Кропоткина видно, что в 1872 г. в кружке «чайковцев» поднимался даже вопрос о конституционном перевороте при помощи давления на правительство со стороны либеральных элементов, находившихся в высших сферах; но и эти планы также не имели под собою никакой реальной почвы и не повели ни к какому практическому шагу.

Они интересны в настоящее время только в том отношении, что подтверждают фактически, до какой степени движение начала 70-х годов далеко было, на первых ступенях своего развития, от той теории революционной искры, способной вызвать мгновенное восстание народных масс, которая пользовалась успехом впоследствии. Мы видим, что, напротив того, революционеры 70-х гг. искали, в течение известного времени и в различных направлениях, возможной точки опоры для своей революционной деятельности, прежде чем стать лицом к лицу с народной массой.

Но так как общественные условия пореформенной России неизбежно должны были привести их к тому заключению, что, помимо некоторой части учащейся молодежи, революционное социалистическое движение, безусловно, не могло рассчитывать тогда ни на какую поддержку со стороны культурных слоев русского общества, то им и пришлось, в конце концов, обратиться, с имевшимися в их распоряжении наличными революционными силами, непосредственно к рабочим массам. И вот мы видим, что к началу 1872 г. кружок «чайковцев», прекратив всякие дальнейшие искания и попытки, решительно переходит к своей окончательной программе: революционной пропаганде среди петербургских рабочих, а затем и среди крестьянства.

Но мы опять повторяем, что эта революционная пропаганда еще не представляла собою в то время того массового движения в народе с сопровождавшим его энтузиазмом и восторженными надеждами, какое охватило русскую революционную интеллигенцию два года спустя. Пока это была еще очень замкнутая и строго конспиративная деятельность небольших организованных революционных групп, пионеров всего движения 70-х годов. В Петербурге такой группой был кружок «чайковцев», довольно многочисленный для своего времени (около 20-ти человек); в Одессе около того же времени и с такой же программой возник революционный кружок, членами которого были, в числе других, Волховский, Андрей Франжоли, Чудновский, Ланганс и еще очень юный тогда Желябов; кроме того, в Одессе же совершенно независимо действовал тогда Евг. Ос. Заславский, пользовавшийся большим влиянием среди одесских ремесленников и некоторой части заводских рабочих; в Москве также существовал тогда небольшой кружок, примыкавший к петербургскому кружку; в числе его членов были Наталья Александр Армфельд, Варв. Ник. Батюшкова, Клячко, Фроленко и Лев Тихомиров; в Киеве был кружок, к которому принадлежал Аксельрод; в Харькове, Херсоне, Вятке, Орле и некоторых других губернских городах также существовали небольшие революционные группы.

Перечисляя эти более или менее известные мне организованные революционные группы, я вовсе не имею в виду, конечно, дать этим сухим перечнем сколько-нибудь исчерпывающей общей картины революционной России того времени. Помимо организованных революционных групп, тогда существовала более обширная и неорганизованная среда учащейся молодежи, также находившаяся под влиянием условий русской общественной жизни и социалистической литературы. Кроме того, тогда были и другие революционные организации, с которыми кружок «чайковцев» не приходил в прямое соприкосновение, как, например, кружок Долгушина и Дмоховского, первый выступивший в самом начале 1873 г. с решительной программой революционного призыва к народу.

III

Ко времени вступления Кравчинского в кружок «чайковцев», у последнего уже были установлены сношения с петербургскими рабочими, как заводскими, так и фабричными. С заводскими рабочими сношения завязались, главным образом, усилиями Сердюкова, отчасти также через посредство упомянутого выше Низовкина, студента медицинской академии. Это был, как оказалось потом, тип демагога низшего разряда; он сумел приобрести популярность среди заводских рабочих и позднее стал настраивать их против интеллигенции; а, в конце концов, попав в тюрьму, сделался злостным предателем. С фабричными рабочими первоначальные знакомства завязывались при случайных встречах в трактирах или на народных гуляньях. Наиболее деятельным и умелым человеком оказывался в таких случаях Синегуб.