Машкерад (Салиас) — ДО

Машкерадъ.

(Историческій разсказъ).

I.

Шли девяностые годы XVIII вѣка.

Въ одномъ изъ глухихъ приволжскихъ намѣстничествъ хорошо была извѣстна всѣмъ въ округѣ большая вотчина князей Можайскихъ, именитыхъ и старинныхъ дворянъ, ведущихъ свой родъ чуть ли не со временъ Іоанна Калиты.

Столѣтнія барскія палаты, огромныя, окруженныя красивыми каменными службами, были выстроены еще во времена Годунова, и князья всегда жили въ своей вотчинѣ, но теперь за все долголѣтнее царствованіе императрицы Екатерины Алексѣевны палаты стояли пустыя, и во всей усадьбѣ было мертво-тихо, а всѣмъ распоряжался управляющій изъ княжихъ крѣпостныхъ

Но въ день смерти знаменитаго князя Таврическаго его любимецъ князь Можайскій вдругъ появился въ давно забытой вотчинѣ съ женой, двадцатилѣтнимъ сыномъ и семнадцатилѣтней дочерью, а съ ними, конечно, цѣлый штатъ приживальщиковъ обоего пола. Домъ полный, какъ чаша, былъ все-таки наскоро снаружи подновленъ, а внутри отдѣланъ заново.

Усадьба и большое село, по прозвищу Сакмарское, ожили и казались люднымъ уѣзднымъ городкомъ.

Явились владѣльцы внезапно, нежданно для себя и поневолѣ. Причина была «пустяковская», но особенная…

Князь Павелъ Павловичъ Можайскій, потерявъ своего покровителя и друга въ лицѣ Потемкина и будучи видною личностью Петербурга и въ обществѣ, и при дворѣ, продолжалъ относиться къ одному очень молодому человѣку, внезапно возвысившемуся, такъ же, какъ относились къ нему всѣ приближенные покойнаго князя, т. е. недружелюбно и строптиво.

Этотъ молодой человѣкъ былъ недавній графъ Платонъ Зубовъ.

Но что при жизни князя Таврическаго и сходило имъ всѣмъ съ рукъ, теперь становилось опаснымъ.

Однажды при простой встрѣчѣ и краткомъ разговорѣ всемогущаго фаворита съ княземъ Можайскимъ, старикъ повелъ себя по старому и пострадалъ тотчасъ же.

Дѣло, было вечеромъ, послѣ ужина, но было во дворцѣ. У шестидесятилѣтняго князя водился маленькій грѣшокъ — выпивать лишнее за ѣдой. Когда всѣ гости царицы поднялись послѣ ужина, графъ Зубовъ, проходя мимо слегка повеселѣвшаго князя, усмѣхнулся и спросилъ безъ всякаго, однако, худого умысла: «доволенъ ли онъ ужиномъ?»

Князь окрысился и хватилъ въ отвѣтъ при многихъ придворныхъ, что спрашивать объ этомъ — дѣло хозяевъ дома, а не гостей.

Кое-кто злорадно ухмыльнулся… Зубовъ вспыхнулъ, объяснивъ, что исправляетъ свою должность генеральсъ-адъютанта государыни, и затѣмъ выговорилъ, смѣясь ехидно:

— Каковы были кушанья, я не знаю. А вотъ вина, по всему вижу, что были хорошія, и ими иные не погнушались, даже до забвенія благоприличій.

Князь вспылилъ въ свою очередь, сказалъ нѣсколько дерзкихъ словъ, титулуя Зубова «ваше новосіятельство», а затѣмъ добавилъ:

— Если во мнѣ вино заговорило, то только потому, что у васъ винъ много!

— Вы сами сейчасъ замѣтили, что они не мои, а государынины. Къ ней ваши рѣчи, стало быть, прямо и относятся, и я почту моей обязанностью ихъ до свѣдѣнія ея величества довести. Пускай государыня сама отвѣть дастъ.

Князь Можайскій на другой же день отправился къ государынѣ, но она уже была предупреждена и приняла старика сухо. Объяснивъ ему совершенное неприличіе его поведенія, она посовѣтовала итти просить извиненія у Зубова, а до тѣхъ поръ не бывать во дворцѣ.

Князь заявилъ, что при такихъ условіяхъ оставаться ему въ Петербургѣ и при дворѣ не слѣдъ, и что онъ предпочитаетъ уѣхать изъ столицы. Государыня разсмѣялась и отвѣтила, что это самое лучшее, что князю остается сдѣлать. И чрезъ три мѣсяца село Сакмарское и усадьба увидѣли своихъ владѣльцевъ послѣ тридцатилѣтняго отсутствія. Строптивое поведеніе и отъѣздъ князя, конечно, кромѣ толковъ, ничего особеннаго не произвели, такъ какъ онъ не былъ виднымъ государственнымъ сановникомъ, а только придворнымъ и богатымъ обывателемъ.

— Вотъ кабы князь мой Григорій Александровичъ этотъ «зубъ» во время выдернулъ, то и мы бы теперь не подверглись изгнанію, — бурчалъ Можайскій.

Поселившись въ глуши деревни, князь, конечно, зажилъ, какъ подобало вельможѣ, однако въ его житьѣ-бытьѣ была одна особенность. Проживъ около года, онъ ни съ кѣмъ изъ дворянъ помѣщиковъ своего округа, не познакомился, ни у кого не бывалъ и къ себѣ не позвалъ. А нѣкоторыхъ изъ дворянъ, которые явились сами съ поклономъ въ Сакмарское, принялъ, вмѣсто князя, его дальній родственникъ, дряхлый старикъ, тоже князь Можайскій, но бѣдный, жившій у него на хлѣбахъ.

Разумѣется, все намѣстничество, весь округъ — и дворяне и чиновники, — всѣ были обижены и злобствовали на гордеца.

Князю, конечно, было скучно въ деревнѣ, молодому князю еще скучнѣе, хотя отецъ и позволялъ ему отлучаться и ѣздить изрѣдка и не надолго въ обѣ столицы. Княгиня была рада спокойной жизни. За то всего скучнѣе было молодой княжнѣ, которая въ ея годы могла бы веселиться въ Петербургѣ, а теперь была обречена сновать по пустымъ аппартаментамъ большого дома.

II.

Однако, все Сакмарское, барскій домъ и усадьба, отъ зари до зари гудѣли отъ люда и копошились, какъ большой муравейникъ, такъ какъ князь Павелъ Павловичъ, отлично понимая, что его дѣтямъ эта жизнь въ глуши будетъ тяжела и даже не въ моготу, старался, насколько можно было, облегчить ихъ положеніе.

Прежде всего онъ устроилъ такъ, что у него завелись нахлѣбники и приживальщики. Кромѣ того, онъ постоянно приглашалъ къ себѣ на побывку знакомыхъ изъ обѣихъ столицъ и всячески удерживалъ гостей елико возможно долѣе. Пріѣзжавшіе на мѣсяцъ жили и три мѣсяца. Гости изъ небогатыхъ оставались на неопредѣленное время и становились какъ бы тоже приживальщиками.

Въ усадьбѣ было поэтому столько народу, что за столъ садилось ежедневно до тридцати человѣкъ. Но главное развлеченіе въ Сакмарскомъ былъ свой домашій театръ въ отдѣльномъ зданіи и, конечно, свой оркестръ музыки. Музыканты, а равно и актеры, были на половину вольнонаемные и на половину свои крѣпостные. Главный актеръ, Захаръ Полушкинъ, игравшій всякія роди одинаково хорошо, человѣкъ съ истиннымъ дарованьемъ, былъ поваръ князя. Онъ страстно любилъ театръ и любилъ трагическія роли. Онъ готовъ былъ бы всего себя посвятить одному «актерничанью», но, къ его несчастью, онъ былъ слишкомъ большимъ искусникомъ въ поварскомъ дѣлѣ… Князь не могъ замѣнить его другимъ, хотя и пробовалъ. Ставя свою любовь къ явствамъ гораздо выше любви къ «свободнымъ художествамъ», князь говорилъ Захару:

— Будь ты первый актеръ на всю крещеную Русь, и все-таки я тебя изъ стряпуновъ своихъ не выпущу.

Главная актриса тоже даровитая, игравшая и молодыхъ и старухъ, причемъ хорошо танцовала всякіе танцы послѣ двухъ, трехъ уроковъ, была главной горничной, но равно чуть не первымъ другомъ самой княжны. Пелагея или Палаша была просто наперсницей княжны, которая не имѣла отъ любимицы тайнъ.

Если молодая княжна скучала въ глуши, то молодой князь за послѣднее время нашелъ себѣ утѣшенье — быть можетъ, съ тоски. Но все-таки онъ былъ поглощенъ теперь тѣмъ, что приключилось съ нимъ.

Пока княжна проводила дни, кочуя по дому, ея братъ все чаще исчезалъ изъ усадьбы.

Княжна Елизавета Павловна проводила время въ обществѣ двухъ-трехъ пріятельницъ, дворянокъ изъ семей новыхъ приживальщиковъ, но большей частью предпочитала общество своихъ сѣнныхъ и горничныхъ дѣвушекъ. Эти были умнѣе тѣхъ. Онѣ пѣли пѣсни и лихо плясали, особенно послѣ угощенія наливкой, выдумывали разныя игры, разсказывали страшныя сказки. Дворянки подруги умѣли только щелкать орѣхи, ѣсть пряники и смоквы и молчать.

Князь Александръ Павловичъ, насколько могъ чаще, уѣзжалъ изъ дома въ гости къ сосѣду, премьеръ-майору Руцкому, ветерану турецкихъ войнъ, и, разумѣется, дѣлалъ это съ вѣдома и разрѣшенія отца. Это былъ единственный дворянинъ всего округа, котораго князь разрѣшилъ сыну навѣщать, но не звать къ себѣ. Руцкой былъ небогатый помѣщикъ въ десяти верстахъ отъ Сакмарскаго, съ которымъ молодой князь познакомился по особой и важной причинѣ, что, однако, скрылъ отъ отца. Случилось такъ… Однажды, отправляясь въ городъ, князь Александръ наткнулся на обычное явленье. Среди дороги большой рыдванъ застрялъ въ трясинѣ. Четверка лошадей выбилась изъ силъ и не брала тяжелый экипажъ. Князь хотѣлъ уже проѣхать мимо, когда увидѣлъ въ окно кареты такое прелестное женское личико, что тотчасъ, остановивъ свою коляску, вышелъ и заговорилъ съ проѣзжими.

Въ рыдванѣ была молодая дѣвушка съ мамушкой, а на козлахъ и кучеръ и лакей были старики. Всѣ стали просить незнакомаго молодого барина помочь имъ въ бѣдѣ.

Простое дѣло, случавшееся чуть не ежедневно по всей Руси, благодаря двумъ причинамъ, плохимъ проселкамъ и огромнымъ дворянскимъ экипажамъ, всегда разрѣшалось на одинъ ладъ. Единственное спасенье было въ томъ, чтобы вызвать крестьянъ изъ сосѣдней деревни, иногда за десять верстъ и высвободить экипажъ изъ трясины и веревками, и просто руками.

Князь, прельщенный незнакомкой, радостно отозвался и тотчасъ отрядилъ своего лакея верхомъ на своей же пристяжной въ сосѣднюю деревню за народомъ. Черезъ часъ рыдванъ былъ вытащенъ и двинулся. Но за этотъ часъ князь, бесѣдовавшій съ молодой дѣвушкой, былъ въ нее уже по уши влюбленъ. И случилось такое, несмотря на то, что онъ всю юность провелъ въ Петербургѣ и слѣдовательно не былъ захолустнымъ, ничего на свѣтѣ не видавшимъ, юношей.

Узнавъ изъ разговоровъ, что молодая дѣвушка ѣдетъ гостить на недѣлю къ подругѣ, дочери премьеръ-майора Руцкаго, ихъ ближайшаго сосѣда, князь, разумѣется, нашелъ предлогъ и чрезъ два дня былъ тоже въ гостяхъ у этого сосѣда. Старикъ ветеранъ и его семья оказались простыми и милыми людьми, а гостившая у нихъ барышня, Ольга Тулупьева, спасенная княземъ изъ трясины, его очаровала совсѣмъ. И онъ сталъ бывать у сосѣда ежедневно, влюбляясь все болѣе.

Однако, увы, вскорѣ свиданія прекратились. Красавица уѣхала домой, обѣщаясь снова пріѣхать къ подругѣ черезъ недѣлю. Князь былъ, однако, при прощаніи озабоченъ… Во-первыхъ, когда онъ, уже надѣявшійся на взаимность, попросилъ у очаровавшей его «Оленьки» позволенія явиться и представиться ея отцу, то дѣвица Тулупьева наотрѣзъ отказала въ разрѣшеніи и даже смутилась очень сильно.

Во-вторыхъ, на разспросы князя у Руцкихъ, гдѣ усадьба Тулупьевыхъ, они путали, противорѣчили и, видимо, не хотѣли ни за что сказать правду.

Наконецъ, въ-третьихъ, когда князь поручилъ одному изъ своихъ конторщиковъ разузнать и разыскать, гдѣ живутъ помѣщики Тулупьевы, то получилъ свѣдѣнія, что таковыхъ не только въ ихъ округѣ, но и во всемъ намѣстничествѣ нѣтъ. Есть Толбины, Потуловы и Туполдовы… Есть даже Тулупьевъ, но безъ семьи, одинокій и несовершеннолѣтній подъ опекой дяди и находящійся уже съ полгода въ отсутствіи въ Москвѣ.

Все это вмѣстѣ было загадочно…

И князь, продолжая видаться съ своимъ предметомъ лишь изрѣдка и только у премьеръ-майора, былъ совершенно поглощенъ уже окрѣпшими чувствами. То обстоятельство, что «Оленька» являлась къ сосѣдямъ, какъ сказочная царевна, не вѣдомо откуда, и затѣмъ исчезала невѣдомо куда, — быть можетъ, тоже немало повліяло на молодого человѣка, постепенно преобразивъ любовную вспышку въ глубокое чувство.

Разумѣется, чтобы облегчить душу признаніемъ, князь Александръ повѣдалъ всю исторію любви и ея загадочную обстановку своей сестрѣ… Княжна Елизавета отвѣчала тѣмъ же и покаялась брату въ своемъ грѣхѣ… Но ея грѣхъ былъ куда меньше…

Побывавъ однажды съ матерью уже давно въ губернскомъ городѣ, она зашла въ городской садъ и видѣла тамъ такого красавца!… Такого!? Ну, ни перомъ описать, ни кистью намалевать, ни въ сказкѣ разсказать! Въ Петербургѣ такихъ нѣтъ! онъ всякій-то день послѣ полудня гуляетъ въ этомъ городскомъ саду… И она съ тѣхъ поръ уже два раза отпрашивалась у родителей въ городъ съ гувернанткой, якобы въ лавки, и была, конечно, въ саду и оба раза опять его видѣла… А онъ, — не простой какой дворянинъ, а губернаторскій товарищъ! Это все разузнала Палаша… Нарочно для этого ѣздила въ городъ…

— Но онъ на меня и глазъ не поворотитъ! — печально закончила княжна признанье. — Будто меня и нѣту!

III.

Но, живя въ трущобѣ, князь постоянно имѣлъ всякія свѣдѣнія изъ Петербурга, гдѣ остался близкій его другъ и кумъ, тоже вельможа и тоже придворный. И друзья неизмѣнно переписывались. Однажды князь получилъ отъ этого друга и «всезнайки» большое письмо, которое заключало въ себѣ много вѣстей изъ столицы, придворныхъ новостей, а равно и городскихъ слуховъ. Изъ него князь узналъ, между прочимъ, одну новость крупную. Тотъ же врагъ его, графъ Платонъ Александровичъ, уже сталъ, въ отличіе отъ своихъ братьевъ, княземъ Зубовымъ.

Но главное было не это… Было нѣчто еще болѣе непріятное. Въ длинномъ письмѣ подробно доводилась до свѣдѣнія князя всякая всячина, письменно и устно достигшая Петербурга изъ его глуши. Другъ сокрушался, почему князя такъ сугубо не взлюбили въ его захолустьи, и почему весь край, гдѣ онъ поселился, измышляетъ на него всякія небылицы, не только измывается надъ нимъ и его семьей, не только лжетъ, но даже и злостно клевещетъ.

И при этомъ пишущій подробно передавалъ все, что говорилось о князѣ въ Петербургѣ на основаніи свѣдѣній, дошедшихъ изъ края. А говорилось Богъ вѣсть что!… Говорилось, что у князя цѣлый гаремъ, а самъ онъ во хмелю съ утра, сильно веселъ среди дня и мертво пьянъ къ вечеру. Говорилось, что княгиня «безъ зазрѣнія, а вьявь махается» за ихъ молодымъ и красивымъ дьячкомъ. А молодой князь Александръ Павловичъ собирается жениться или уже тайно обвѣнчанъ и давно съ дочерью мѣстнаго фармазона, сосланнаго изъ Москвы за вольнодумство, что же касается до дочери-княжны, то пока князь разыскиваетъ по заморскимъ странамъ какого-нибудь знаменитаго принца ей въ мужья, въ родѣ Бовы Королевича, она сама, княжна, съ горничными и дворовыми дѣвушками ведетъ «озорную» жизнь. Про нее ходятъ въ намѣстничествѣ такіе слухи, что не только принцъ заморскій, а никакой молодой человѣкъ изъ простой дворянской семьи на ней не женится.

Вообще письмо было большое, пространное и наполненное всякаго рода сплетнями и клеветами. Прочитавъ письмо, князь бросилъ его на полъ, но на другой день взялъ снова и снова прочелъ. И затѣмъ нѣсколько дней подрядъ онъ былъ страшно, какъ никогда еще, раздраженъ и разгнѣванъ. Наконецъ, онъ позвалъ на совѣтъ жену и сына, чтобы рѣшить, что имъ дѣлать, такъ какъ «оставлять этакого нельзя».

И на семейномъ совѣтѣ было положено, что все, разумѣется, произошло отъ ихъ излишней гордости. Слѣдовало тотчасъ по пріѣздѣ перезнакомиться со всѣми ближними и дальними сосѣдями, приглашать ихъ, кормить, поить и веселить… Тогда все мѣстное дворянство только бы превозносило да восхваляло ихъ.

Однако, никакого рѣшенія принято не было, на совѣты жены и сына князь отвѣчалъ одно:

— Глупство! Я вотъ по своему эту мордву угощу!

Черезъ два дня князь, послѣ размышленія, позвалъ сына и объяснилъ.

— Дамъ я тебѣ, Александръ, порученіе и важнѣйшее, труднѣйшее. Боюсь даже, что ты не сумѣешь его исполнить.

— Что прикажете, батюшка? Постараюсь, — отвѣчалъ Александръ, и лицо его оживилось.

— Чему обрадовался? — замѣтилъ отецъ.

— Обрадовался? Правда!.. — отвѣчалъ сынъ. Я обрадовался тому, что если вы собрались дать мнѣ какое-либо порученіе, то, стало быть, порѣшили, какую перемѣну въ нашемъ житьѣ сдѣлать… Ну, и слава Богу!

— Вотъ и ошибся. Никакой перемѣны я не желаю. Какъ жили, такъ и будемъ жить. Но все-таки я хочу изслѣдовать обстоятельства. Слушай и мотай на усъ.

И князь объяснилъ сыну, что онъ уже мало довѣряетъ письму изъ Петербурга. Быть можетъ, все преувеличено и въ намѣстничествѣ вовсе нѣтъ такого къ нимъ якобы озлобленія, доведшаго якобы дворянъ и чиновниковъ губернскихъ до безобразнѣйшихъ измышленій на нихъ и до грубо оскорбительныхъ клеветъ на всю семью.

— Мнѣ надо знать, Александръ, правда ли это или петербургская выдумка.

— Что собственно, батюшка? — не понялъ молодой князь.

— Правда ли, что насъ здѣсь всѣ не взлюбили. Можетъ быть — и нѣтъ. Я хочу предпринять нѣкое дѣло. Хочу «воздать коемуждо по дѣломъ его». И вотъ мнѣ надо знать навѣрное, возненавидѣли насъ дворяне здѣшніе за нежеланіе мое съ ними якшаться, или все это вздоръ, вымыселъ столичный. Если же точно завелось вокругъ насъ здѣсь ненавистничество къ намъ, то я хочу знать, кто собственно наши заклятые враги, кто недруги только, кто равнодушные благоразумцы, кто, наконецъ, относится къ намъ и дружелюбно, разумѣя, что мы ему не пара… Такъ вотъ сдѣлай что хочешь, но узнай мнѣ это и представь свой обстоятельный и точный докладъ.

— Да какъ же я это сдѣлаю, батюшка!

— А вотъ… Придумай, умная голова.

— Ей-Богу, не знаю. Позвольте ѣхать перезнакомиться со всѣми и увидѣть, кто меня какъ приметъ. Но вѣдь иной и вовсе не пожелаетъ принять, чтобы сорвать свое зло.

— Да. Инако мудрено… Но это можно тебѣ сдѣлать не попросту, а по особому образу… Такъ сказать машкераднымъ образомъ и способомъ. Подъ личиною, а не открыто.

Александръ опять не понялъ отца, и князь объяснилъ, что сынъ долженъ ѣхать въ губернскій городъ на недѣлю, двѣ, затѣмъ объѣхать главнѣйшихъ помѣщиковъ и перезнакомиться съ ними, но при этомъ не подъ своимъ именемъ, а подъ другимъ.

— Какъ князь Александръ Можайскій, ты ничего не узнаешь, да къ тому же наскочишь на оскорбленіе меня и всей нашей фамиліи. Вдругъ иной тебя и въ самомъ дѣлѣ не приметъ, или приметъ надменно… Этого допустить мы не можемъ, чтобы здѣшняя мелюзга дворянская князей Можайскихъ оскорбляла.

— Такъ какъ же тогда быть, батюшка?

— Отправляйся, объѣзжай округу всю и знакомься, назвавшись инымъ какимъ именемъ.

Молодой человѣкъ удивился.

— Не знаю, родитель. Право, не знаю, — отвѣтилъ онъ: — хорошо ли это будетъ? Приличествуетъ ли князю Можайскому самозванствовать, или укрываться подъ чужимъ именемъ.

— Ну, сынъ, яйца курицу не учатъ! — сурово отозвался князь.

— Какъ прикажете, — отвѣтилъ сынъ.

— Назовися вновь прибывшимъ изъ Москвы дворяниномъ, ищущимъ купить себѣ имѣніе. Ну, хоть бы по дѣвическому имени твоей матери. Рекомендуйся: князь Александръ Тенищевъ.

— А потомъ, послѣ, когда обманъ откроется, — замѣтилъ Александръ… Что тогда мы скажемъ? Зачѣмъ я таковымъ, какъ вы сказывать изволите, машкераднымъ способомъ поступилъ?

— Это не твоя забота. Это я ужъ, сынокъ, на себя беру. Собирайся.

— Слушаю-съ.

Черезъ два дня, молодой человѣкъ, подъ именемъ князя Тенищева, уже былъ въ разъѣздахъ и объяснялъ всюду, что пріѣхалъ знакомиться и посовѣтоваться, собираясь купить имѣніе, чтобы навсегда остаться въ краѣ.

Путешествіе изъ вотчины въ вотчину, а равно пребываніемъ губернскомъ городѣ, продолжалось болѣе мѣсяца. Разумѣется, молодого человѣка красиваго, умнаго, благовоспитаннаго, да еще вдобавокъ не женатаго, стало быть, завиднаго жениха, встрѣчали всюду съ распростертыми объятіями.

Однако на первой же недѣлѣ странствованій князя случилось маленькое происшествіе.

Будучи въ гостяхъ у одного мелкаго помѣщика, князь попалъ наканунѣ именинъ хозяина, и его упросили остаться на слѣдующій день ради празднества. Князь остался, не предвидя бѣды.

На утро домикъ помѣщика наполнился гостями сосѣдями, и въ числѣ другихъ князь увидѣлъ свой «предметъ», т.-е. молодую Тулупьеву, но съ отцемъ. Его представили…

Онъ смутился и рѣшилъ просить Оленьку не выдавать его самозванства.

Но дѣвушка такъ невѣроятно страшно смутилась и обомлѣла сама при представленіи князя, что, ни слова ему не сказавъ, отошла и всячески избѣгала съ нимъ заговорить. А чрезъ часъ она вмѣстѣ съ отцемъ незамѣтно для гостей скрылась, т. е. уѣхала, не дождавшись имениннаго обѣда.

Когда удивленный князь спросилъ хозяина, гдѣ Тулупьевъ съ дочерью, этотъ удивился въ свою очередь и заявилъ, что таковыхъ не знаетъ.

— А вотъ же этотъ самый почтенный господинъ, съ Владимірскимъ крестомъ, что былъ у васъ съ дочерью, — объяснилъ Александръ.

— Это господинъ статскій совѣтникъ Лунинъ, — заявилъ хозяинъ.

— Лунинъ? Не Тулупьевъ? — воскликнулъ князь.

— Лунинъ, Владиміръ Андреевичъ. Тулупьевыхъ у насъ во всей губерніи нѣтъ.

— Она его родная дочь?

— Родная вѣстимо.

— Не воспитанница или племянница? — допрашивалъ князь.

— Да что вы? Христосъ съ вами? — удивился и разсмѣялся хозяинъ и сталъ разспрашивать гостя о причинѣ такихъ диковинныхъ вопросовъ.

Разумѣется, князь не захотѣлъ ничего объяснить, но невольно задалъ себѣ самому вопросъ.

— Что же это? Впрямь машкерадъ! Онъ подъ вымышленнымъ именемъ ѣздитъ. И она, его «Оленька», оказывается — не Тулупьева. Зачѣмъ же она-то самозванничаетъ? Какая у ней нужда это дѣлать? Какая цѣль? Но и этого мало! Удивительно еще и то, что она ни слова не сказала хозяину о томъ, кто у него въ домѣ подъ именемъ князя Тенищева. Сама будучи, стало быть, виновата въ принятіи чужого имени, она предпочла скрыться, не изобличая князя Можайскаго.

Что же теперь будетъ? Что дѣлать?

И Александръ тотчасъ рѣшилъ на время отложить свои разъѣзды «князя Тенищева», а ѣхать подъ своимъ собственнымъ именемъ къ премьеръ-майору за объясненіемъ невѣроятнаго приключенія.

Добродушный Руцкой повинился тотчасъ же, но вину на себя не бралъ.

Дѣвица «Тулупьева» оказывалась дѣйствительно Ольгой Луниной, единственной дочерью всѣми уважаемаго помѣщика. А назвалась она чужимъ именемъ по особымъ причинамъ.

— Я въ сіе разбирательство входить не буду. Коли увидитесь вы съ ней у насъ, то она сама вамъ все объяснитъ, — сказалъ Руцкой. — Но полагательно, что вы ее у насъ уже больше не увидите послѣ сего происшествія, то-есть вашей съ ней встрѣчи и раскрытія ея тайны.

И никакого объясненія загадки князь Александръ отъ майора не добился.

IV.

Владиміръ Андреевичъ Лунинъ, помѣщикъ средней руки, поселившійся у себя въ вотчинѣ всего лѣтъ съ пять назадъ, былъ однимъ изъ самыхъ любимыхъ и почитаемыхъ дворянъ губерніи. Всю свою жизнь съ молодыхъ лѣтъ провелъ онъ въ Москвѣ, служа въ сенатѣ, но, внезапно потерявъ жену, тотчасъ же бросилъ службу и, выйдя въ отставку, вернулся въ родовое имѣніе. Онъ объяснялъ, что бросилъ Москву, якобы ради того исключительно, чтобы поправить въ деревнѣ свои дѣла и скорѣе начать увеличивать приданое своей единственной дочери.

Лунинъ былъ очень умный и образованный человѣкъ, что свидѣтельствовала цѣлая комната, уставленная шкафами съ книгами русскими, французскими и даже латинскими. Но главнымъ образомъ его долголѣтняя дружба съ знаменитымъ издателемъ «Трутня» доказывала, какого рода человѣкъ былъ этотъ маленькій старичекъ, тихій и скромный на видъ, но съ твердымъ характеромъ, рѣдко начитанный, потому и съ готовымъ яснымъ и дѣльнымъ отвѣтомъ на всякій вопросъ. И дѣйствительно, онъ могъ почесться теперь самымъ просвѣщеннымъ человѣкомъ не только въ своемъ намѣстничествѣ, но и во всемъ Приволжскомъ краѣ.

Причина ухода изъ сената, на самомъ дѣлѣ, была особая. Пріятельскія отношенія съ знаменитымъ Новиковымъ именно и повліяли на судьбу Лунина, на его положеніе въ Москвѣ и на службу. Внезапно арестованный и обвиненный Новиковъ, уже какъ узникъ, а затѣмъ какъ ссыльный, многихъ знакомыхъ, не только пріятелей, погубилъ своей дружбой и близкими сношеніями. На всѣхъ пала тѣнь отъ государственнаго преступника.

Лунинъ, почти въ числѣ первыхъ, почувствовалъ на себѣ отголосокъ кары, свалившейся на невиннаго писателя и журналиста. Всѣ стали опасаться, Лунина избѣгать и отъ него открещиваться. Лучшіе друзья и тѣ покинули его, ожидая, что и онъ, несмотря на видную должность въ московскомъ сенатѣ, тоже можетъ быть не нынче, завтра арестованъ и заключенъ въ крѣпость.

Лунинъ, однако, все-таки колебался долго подать въ отставку и уѣхать подальше отъ подозрительныхъ властей, забиться въ трущобу и заняться хозяйствомъ и чтеніемъ. Неожиданная смерть жены ускорила рѣшеніе и облегчила его исполненіе.

И теперь умный и жаждущій образованія старикъ былъ вполнѣ доволенъ, что бросилъ служебную карьеру. Онъ жилъ тихо, мирно и скромно въ своемъ имѣніи, откладывалъ ежегодно половину доходовъ, увеличивая будущее состояніе дочери, и позволялъ себѣ одну роскошь — выписываніе книгъ изъ обѣихъ столицъ и даже изъ-за границы.

И живя въ средѣ такихъ дворянъ, которые знали только псовыя охоты, азартныя игры, разгулъ, пиры и пьянство, Лунинъ былъ въ пріятельской перепискѣ съ знаменитымъ поэтомъ и государственнымъ мужемъ Державинымъ, трактуя съ нимъ о многихъ важныхъ вопросахъ. Но на первомъ мѣстѣ въ умѣ и сердцѣ старика была его единственная дочь, хотя онъ и постоянно жалѣлъ, что Господь не захотѣлъ послать ему сына. Но если сожалѣніе это основывалось у большинства дворянъ соображеніемъ о продолженіи рода и фамиліи, то у Лунина мотивы были совершенно иные. Онъ сожалѣлъ, что не можетъ воспитать такого же просвѣщеннаго дворянина, какимъ былъ самъ. Ему доставило бы истинное наслажденіе учить сына всѣмъ наукамъ, затѣмъ свезти или послать его за границу.

— И былъ бы на Руси знаменитый ученый Лунинъ! — мечталъ онъ.

Разумѣется, по отношенію къ дочери нельзя было предаваться такимъ же мечтамъ. Дѣвицѣ и грамоту знать, то-есть читать Часословъ, не полагалось, не только заниматься науками. Тѣмъ не менѣе старикъ, невольно и незамѣтно для самого себя, все-таки началъ было упорно стремиться просвѣтить и дочь… Но его Оленька далѣе чтенія и письма не пошла. Въ ариѳметикѣ она одолѣла четыре правила и остановилась передъ дробями, какъ предъ какими чудищами, которыя наводили на нее робость. Да, кромѣ того, и голова часто стала болѣть. Нянюшка ея, Власьевна, прямо заявила барину; что онъ отвѣтъ передъ Богомъ отдастъ за терзаніе своего единственнаго ребенка бѣсовскими выдумками. А ужъ уморитьто ее — онъ непремѣнно уморитъ. И онъ уступилъ… Однако Оля, несмотря на то, что была не прытка разумомъ, все-таки, поневолѣ, кой-что отъ отца заимствовала. Вѣроятно, потому, что дождевая капля и камень долбитъ. Дѣвица Лунина часто удивляла многихъ своими замѣчаніями по поводу самыхъ мудреныхъ вопросовъ, которые были подстать только мужчинамъ, да еще и ученымъ. Такъ, однажды въ гостяхъ за столомъ она заявила, что «теперь въ Америкѣ всѣ спять, потому что у нихъ теперь ночь!» И она объяснила, какъ и почему.

Разумѣется, во всемъ округѣ Ольга Владиміровна Лунина считалась ученѣйшей.

— Премудрая! — назвалъ ее однажды архіерей послѣ получасовой бесѣды, однако потомъ попрекнулъ ея отца:

— Дѣвица ваша многое про великаго императора знаетъ, про Плутарха слыхала, а вотъ Авраама съ Моисеемъ чуть не спутала. Стихосложеніе господина Державина на Господа Бога въ точію мнѣ изъ памяти проговорила, а въ Символѣ Вѣры два раза застряла. Да еще выразила третій членъ: «Насъ ради христіанъ и нашего ради избавленія»… Архіерей не зналъ, что Владиміръ Андреевичъ Лунинъ благоговѣлъ предъ «французскимъ гражданиномъ» Вольтеромъ и не разъ перечелъ всѣ его сочиненія. Конечно, и теперь были они у него, но не въ шкафахъ съ другими книгами, а скрыты въ спальнѣ подъ половицей. Въ случаѣ доноса и обыска, власти запретное вольнодумное сочиненіе никогда бы не нашли.

Появленье въ округѣ князя Можайскаго обрадовало Лунина. Онъ предвидѣлъ, что князь, слывшій за умнаго и отчасти просвѣщеннаго человѣка, тотчасъ явится съ нимъ знакомиться, какъ съ самымъ почтеннымъ человѣкомъ округа.

— Да и сынокъ еще не женатъ! А пріѣхали надолго, чуть, не сосланные. А изъ всѣхъ дѣвицъ этой глуши самая благовоспитанная, да къ тому же и самая красивая — моя Оля.

Вотъ что невольно думалъ Лунинъ и былъ совершенна правъ. Такихъ дѣвушекъ, какъ его «Оленька», и въ столицахъ «днемъ съ огнемъ поискать»!

Но долго и напрасно ждалъ онъ появленья князя. Затѣмъ стало извѣстно, что вельможа и не собирается знакомиться съ дворянствомъ своего намѣстничества, прозвавъ его мордвой.

Конечно, отзывы князя о сосѣдяхъ становились извѣстны всему мѣстному дворянству. Послѣ медвѣдей пробѣжало по всѣмъ усадьбамъ прозвище «Простаковы», а тамъ «Мордва», а тамъ всѣ помѣщики со словъ надменнаго петербургскаго вельможи уже стали: краснокожіе.

Послѣдняго прозвища никто и не понялъ, кромѣ Лунина. Дворяне разсуждая рѣшили, что у нихъ кожа какъ кожа и не краснѣе княжеской, а особо красное лицо развѣ только у помѣщика Лупалдина отъ его чрезвычайно многаго возліянія ямайскаго рома.

Лунинъ былъ гордъ по-своему своей ученостью, а не дворянствомъ, и пренебреженье къ себѣ онъ простить князю не могъ. Онъ тайно соглашался, что князь правъ, и сосѣди дворяне не далеко ушли въ просвѣщеніи отъ господъ Простаковыхъ, но себя онъ исключалъ и ставилъ неизмѣримо выше всѣхъ. Для него князь Можайскій долженъ былъ, по его убѣжденію, сдѣлать исключеніе и искать знакомства.

И часто, почти ежедневно, Лунинъ говорилъ дочери, что и самъ не желаетъ знакомиться съ княземъ.

— Чванливый глупецъ! Вотъ что онъ! — говорилъ Лунинъ. — А когда соскучится сидѣть одинъ и явится знакомиться, — я его приму такъ, что въ другой разъ не пріѣдетъ, а ужъ къ себѣ вѣстимо не позоветъ.

Когда иной изъ гостей заговаривалъ у нихъ въ домѣ о Можайскихъ, о слухахъ про ихъ житье бытье, то Лунинъ останавливалъ собесѣдника словами:

— Увольте отъ разговоровъ про этого нашего «принца», сирѣчь про этого гордеца и глупца. Чѣмъ онъ гордъ? Князей на Руси много. Богачи есть и изъ купцовъ. А что былъ царедворцемъ, то вѣдь теперь онъ, такъ сказать, на задній дворъ опредѣленъ. Тотъ же ссыльный. Да не за просвѣтительство согражданъ и сочинительство книгъ, а за дерзостное поведеніе при особѣ монарха.

Оля, лучше всѣхъ зная про недружелюбное чувство отца къ Можайскимъ, почти ненависть… невольно удивлялась и не понимала, почему именно отецъ, человѣкъ сердечный, пуще всѣхъ другихъ дворянъ «вскидывается» на князя. Когда Оля встрѣтилась на большой дорогѣ съ красивымъ молодымъ человѣкомъ и при его любезной помощи высвободилась изъ трясины, она много и долго думала объ немъ. Не похожъ онъ былъ на ихъ молодежь. Поговорка «отмѣтный соболь» какъ нельзя больше шла къ нему. И внѣшностью и манерами и даже взглядомъ и улыбкой — онъ былъ не то, что «эти всѣ наши».

Чрезъ нѣсколько дней она внезапно встрѣтила его у Руцкаго и узнала, что это самъ молодой князь Можайскій. Оля перепугалась и собралась тотчасъ уѣзжать, объявляя хозяину, что отецъ страшно разсердится, узнавъ, что она познакомилась съ Можайскимъ.

— Родитель знаетъ, что какой-то неизвѣстный молодой дворянинъ услужилъ мнѣ, — сказала она. — Онъ сожалѣлъ, что нельзя узнать, кто поступилъ такъ вѣжливо. Но если онъ узнаетъ, что это Можайскій, то только разгнѣвается.

Руцкой, человѣкъ дальновидный, сообразилъ между тѣмъ, что молодой князь явился къ нему и упрямо напросился на знакомство исключительно ради Оли. Дѣло, стало быть, казалось не простымъ, а важнымъ. И премьеръ-майоръ, любившій Лунина и еще болѣе его дочь, рѣшился схитрить.

— Беру все на себя, — сказалъ онъ. Будешь ты у насъ съ княземъ встрѣчаться, сколько онъ захочетъ. А величать мы тебя будемъ дѣвицей… ну, хоть Тулупьевой. Скажемъ — такой у насъ есть сосѣдъ и благопріятель. А что изъ этого выйдетъ — увидимъ.

V.

Князь Александръ, объѣздивъ все намѣстничество и поживъ въ губернскомъ городѣ, только два раза былъ узнанъ случайно, однако искусно выбрался изъ затруднительнаго положенія.

Онъ привезъ отцу свѣдѣнія, что ихъ семью дѣйствительно сильно недолюбливаютъ въ краѣ, и что онъ слышалъ иногда такія клеветы на отца и себя, а равно на мать и сестру, что ему бывало «хоть сквозь землю провалиться».

За то сестрѣ князь привезъ извѣстіе, что познакомился и сошелся съ губернаторскимъ товарищемъ, и что тотъ оказался прелестнымъ человѣкомъ.

— Умница! Добрая душа! — говорилъ онъ. — Къ тому же онъ всегда жилъ въ Москвѣ и совсѣмъ не здѣшній.

Затѣмъ два раза оба князя обстоятельно обсуждали вопросъ: какъ быть? Что сдѣлать? Молодой князь справедливо утверждалъ, что все злобство на нихъ и «хаянье» въ одинъ мѣсяцъ исчезнуть послѣ двухъ — трехъ обѣдовъ или баловъ, а съ другой стороны и имъ съ сестрой станетъ веселѣе.

Князь Павелъ Павловичъ обѣщалъ сыну подумать, перемѣнить ли жизнь или нѣтъ, уступить ли этимъ «долгоязычникамъ», какъ онъ звалъ теперь дворянъ, или не уступать?

Между тѣмъ былъ декабрь, и уже скоро наступали праздники и святки — время, въ которое было всего удобнѣе начать веселиться и веселить сосѣдей.

И князь однажды заявилъ, что двинуться съ мѣста, отправиться лично знакомиться со всѣми дворянами губернскаго города и разныхъ вотчинъ, онъ не чувствуетъ въ себѣ силы. Пришлось бы сдѣлать нѣсколько сотъ верстъ. Сказаться же нездоровымъ и заставить снова объѣздить всѣхъ сына совершенно, конечно, возможно при условіи, что онъ повсюду извинится за свое самозванство. Однако, Александръ напрасно ежедневно ожидалъ разрѣшенія отца — на лихой тройкѣ обскакать весь округъ. И много разъ было рѣшено даже въ подробностяхъ, какъ онъ со всѣми полюбезничаетъ, извинится за отца и будетъ всѣхъ звать къ себѣ, намекая, что за все время праздниковъ — съ Рождества до Крещенья — будетъ пиръ горой въ Сакмарскомъ, обѣды и балы и всякія увеселенія до потѣшныхъ игръ включительно.

Между тѣмъ, старикъ князь все откладывалъ рѣшеніе, а затѣмъ, вмѣсто ожидаемаго всѣми согласія, каждый разъ, что вновь заходила рѣчь о томъ, что надо уступить, на него сталъ нападать сильный гнѣвъ. Онъ начиналъ кипятиться, браниться и говорить, что этихъ долгоязычныхъ дикарей слѣдовало бы не звать въ гости, а проучить, каждаго по очереди отхватать на какой-нибудь особый ладъ.

Но вдругъ однажды князь позвалъ сына и, весело улыбаясь, объяснилъ, что окончательно рѣшился положить гнѣвъ на милость — помириться, простить клеветниковъ и постараться расположить въ свою пользу. Но вмѣстѣ съ тѣмъ князь объявилъ, что рѣшилъ сдѣлать это совершенно иначе. Онъ не соглашался на то, чтобы его сынъ ѣхалъ ко всѣмъ съ приглашеніями.

— Послѣ твоего самозванства — не ловко! — сказалъ онъ, — да и много чести. Все-таки мы и они — разница великая. Всѣ здѣшніе дворяне были и остались все-таки для насъ — мордва!

И Александръ узналъ, что отецъ рѣшилъ обратиться къ помощи писарей, которые были на лицо въ вотчинѣ, да достать въ городѣ еще съ полдюжины другихъ писарей и всѣхъ засадить за писаніе большихъ писемъ или, вѣрнѣе, копій съ одного большого письма, имъ написаннаго.