Семь арестов (Салиас) — ДО

СЕМЬ АРЕСТОВЪ. (Изъ воспоминаній).

Когда мнѣ приходится иногда разсказывать кое-что изъ моего прошлаго, то многіе меня убѣждаютъ, что мнѣ бы слѣдовало написать хоть вкратцѣ мои воспоминанія о томъ, что я видѣлъ и кого зналъ. Я всегда отвѣчаю на это, что такъ какъ моя жизнь — въ особенности первая ея половина — прошла нѣсколько необычно и незаурядно, то, конечно, разсказать изъ нея кое-что, было бы, если не важно, не значительно, то все-таки занимательно и забавно…

Когда я вспоминаю, какъ приходилось мнѣ, подобно многимъ, выбиваться съ проселка на большую дорогу, и кого встрѣчалъ я въ пути, то въ памяти моей возстаетъ цѣлая курьезная одиссея, а въ воображеніи проходитъ цѣлая вереница личностей, съ громкими именами, съ выдающимся значеніемъ на страницахъ лѣтописи россійской за вторую половину этого столѣтія. И я искренно и твердо обѣщаю себѣ засѣсть за писаніе своихъ воспоминаній… завтра! Иначе говоря обѣщаніе я даю себѣ уже лѣтъ съ пятнадцать.

Быть можетъ, я не одинъ, а насъ цѣлый легіонъ въ этомъ положеніи, и всякаго останавливаетъ не одна лѣнь, а и многое другое.

Во-первыхъ, какъ узнать, стоитъ ли печатно говорить о томъ, что любопытно въ дружеской бесѣдѣ?.. Во-вторыхъ, хорошо ли говорить о томъ, что случайно знаешь о лицахъ, уже «умолкнувшихъ», и обнажать ихъ частную жизнь «при всемъ честномъ народѣ»? Наконецъ, сумѣешь ли разсказать?.. Можно передать самый интересный фактъ скучнѣйшимъ образомъ.

Вотъ уже лѣтъ съ 20—30, какъ въ запискахъ и воспоминаніяхъ недостатка нѣтъ… Появились и появляются ежедневно воспоминанія и о временахъ очаковскихъ и о вчерашнемъ днѣ. Но если всякіе мемуары почти поглощаютъ журналы и литературу, то поглощаютъ ли они всегда… вниканіе читателя?!

Вотъ въ этомъ и бѣда. Записки и воспоминанія должны быть интереснѣе романовъ или… не быть. А вмѣстѣ съ тѣмъ онѣ должны быть прежде всего правдивы… Творчество, въ данномъ случаѣ, получитъ наименованіе иное, будетъ — лганье.

Такимъ образомъ, на вопросъ: писать ли свои воспоминанія, я отвѣтилъ себѣ: попробовать. Начать съ отрывковъ и эпизодовъ.

И вотъ недавно совершенно случайно мнѣ пришло на умъ взять изъ далекаго и близкаго прошлаго an pea de toat… Вырвать нѣсколько извѣстныхъ страницъ изъ книги жизни и сшить ихъ вмѣстѣ, безъ ущерба смыслу. Это сочетаніе будетъ потому возможно, что на каждой изъ этихъ страницъ жизни повторяется тотъ же мотивъ, тотъ же припѣвъ: «какъ я долженъ былъ быть арестованъ за свои вины или безвинно и какъ избѣгнулъ ареста».

Цѣль моя и претензія не велики, — просто занять читателя. Если иной мой арестъ получитъ оттѣнокъ историческій, благодаря обстоятельствамъ и лицамъ, о которыхъ я говорю, то рядомъ другой арестъ — просто шутливый анекдотъ или забавное приключеніе, имѣющіе лишь одну цѣну: правда изъ дѣйствительности, а не прикрашенный вымыселъ.

Долженъ предупредить, однако, и объяснить слѣдующее.

Разсказать, какъ человѣка хотѣли за что либо арестовать, можно, конечно, въ двухъ-трехъ словахъ. Слѣдовательно я подробно распространяюсь не о самыхъ арестахъ, которыхъ я вдобавокъ избѣгнулъ, а о тѣхъ обстоятельствахъ, при которыхъ бѣда мнѣ грозила, и о тѣхъ лицахъ, которыя случайно соприкасались или имѣли какое либо соотношеніе къ этимъ арестамъ.

Всѣхъ этихъ покушеній власти и закона на мою особу, при которыхъ никакой habeas corpus не помогъ бы, было около десяти, но я разскажу только семь.

И этого бы, кажется, достаточно?.. Иной мирный гражданинъ (а я всегда имъ былъ) ни единаго раза въ жизни не бывалъ на волосокъ отъ кары, въ видѣ крѣпости, тюрьмы или кутузки. Почему у меня было такое счастье, такая удача на аресты, — право, не знаю.

I.

Если разсказывать избѣгнутыя мною заарестованія, то ужъ, конечно, нельзя обойти молчаніемъ самое первое, приключившееся когда мнѣ было всего десять лѣтъ.

Была весна 1860 года. Прошлая зима была знаменательною въ семьѣ нашей, — она принесла переломъ въ жизни моей матери.

Въ сороковыхъ годахъ моя мать жила съ дѣтьми своими беззаботно, въ домѣ своего отца, ветерана и героя отечественной войны, В. А. Сухово-Кобылина, жившаго въ Москвѣ, въ качествѣ подольскаго предводителя дворянства. Если я называю дѣда «героемъ», то потому что онъ участвовалъ во всѣхъ крупныхъ сраженіяхъ 1812 года, былъ не разъ раненъ, потерялъ глазъ отъ контузіи и былъ кавалеромъ русскаго «Георгія» и прусскаго «Pour le Mérité» полученныхъ изъ рукъ Константина Павловича и Блюхера. А эти ордена въ тѣ времена давались нѣсколько осмотрительнѣе…

Дѣдъ мой нанималъ огромный домъ, принадлежавшій тогда графу Гудовичу, и нынѣ существующій рядомъ съ генералъ-губернаторскимъ домомъ и протянувшійся по Тверской и по Брюсову переулку. Дѣдъ жилъ широко, «помосковски», съ дѣтьми и внуками.

Къ 60-му году вся семья какъ-то распалась, всѣ разъѣхались въ равныя стороны.

Дѣдъ былъ назначенъ опекуномъ надъ огромнымъ состояніемъ и Выксунскими желѣзными заводами своихъ родственниковъ Шепелевыхъ. Изъ двухъ сестеръ моей матери одна незадолго передъ тѣмъ вышла замужъ, а другая, обладая крупнымъ дарованіемъ пейзажиста, уѣхала въ Крымъ учиться рисовать съ натуры. Дядя А. В. Сухово-Кобылинъ купилъ себѣ домъ и поселился отдѣльно. Въ этомъ именно домѣ (нынѣ Нарышкиной на Нарышкинскомъ скверѣ) писалась «Свадьба Кречинскаго», а пять лѣтъ спустя праздновалось первое представленіе комедіи, которая вотъ уже сорокъ лѣтъ не сходитъ со сцены. На этомъ празднованіи, ужинѣ, я впервые увидѣлъ вблизи Щепкина, Садовскаго, Шумскаго и Васильева.

Моей матери пришлось, конечно, тоже поселиться отдѣльно и самостоятельно, такъ какъ она не захотѣла покинуть Москву. Состояніе, которымъ она располагала, было, однако, очень небольшое. И къ чему же это повело?.. Къ тому, что ради заработка, явилась въ русской литературѣ «Евгенія Туръ» и неустанно затѣмъ работала, не выпуская пера, въ продолженіе 43 лѣтъ.

Недостаточность средствъ, которыми она располагала для жизни съ двумя дѣтьми въ Москвѣ, именно и побудила ее попробовать писать. Еще будучи очень юной, она много переводила съ французскаго, и одинъ ея переводъ, сдѣланный еще въ 16 лѣтъ, былъ напечатанъ въ одномъ московскомъ журналѣ тридцатыхъ годовъ.

Затѣмъ около двадцати лѣтъ подъ рядъ, любя писать, она писала урывками, иногда, кой-что, но для себя и друзей, да вдобавокъ исключительно пофранцузски.

Теперь друзья уговорили ее попробовать писать порусски. Эта проба была повѣсть «Ошибка», имѣвшая большой успѣхъ.

Первое произведеніе, замѣченное публикой и расхваленное критикой, конечно, ввело мою мать сразу въ тогдашній литературный кругъ, и въ домѣ нашемъ стали бывать такія личности, какъ Грановскій, Шевыревъ, Сушковъ, Станкевичъ… Но вмѣстѣ съ ними снова появились и старые друзья, Раичъ (переводчикъ «Энеиды») и М. А. Максимовичъ, прежніе наставники матери по русскому языку и литературѣ. Они ликовали, что ихъ ученица стала писательницей.

Вскорѣ же въ этомъ литературномъ кружкѣ случилось почти событіе. Всеобщій идолъ, Т. Н. Грановскій, никогда ничего никому не посвящавшій, вдругъ посвятилъ моей матери сочиненіе «Пѣсни Эдды о Нифлунгахъ», а знаменитая поэтесса, графиня Ростопчина, ей написала «анонимное» хвалебное посланіе, ходившее по рукамъ и которое сохраняется у меня и теперь…

Послѣ огромнаго дома на Тверской, гдѣ была пропасть парадныхъ комнатъ, гдѣ давались большіе балы, гдѣ держали до двадцати лошадей на конюшнѣ и ораву дворовыхъ людей, мы очутились въ крошечномъ домикѣ съ тремя крѣпостными людьми и съ парой лошадей. Наша столовая, самая большая комната, была вдвое меньше размѣромъ, нежели спальня матери въ домѣ Гудовича.

Поселились мы около Сухаревой башни, въ З-й Мѣщанской, почти на углу площади. Причина выбора такой дальней окраины Москвы и такого демократическаго квартала обусловливалась исключительно тѣмъ, что сестра моя была отдана въ знаменитый тогда пансіонъ Гларнеръ, находившійся по близости, въ 4-й Мѣщанской.

Я тогда готовился къ поступленію въ гимназію, но учился плохо… За то я много читалъ и, помнится, съ переѣздомъ на квартиру къ Сухаревой башнѣ, нѣсколько ночей не спалъ, вскрикивалъ и бѣжалъ спасаться въ нянѣ.

Старушка чрезъ силу подымалась, быстро являлась на мой зовъ о помощи со словами:

— Полно! Полно! Спи!.. Эхъ, проклятыя книжки.

Я только что прочелъ «Вія» Гоголя… Но не Вій смущалъ меня своими ночными визитами, а красавица вѣдьма, погубившая Хому Брута, все летала въ гробу вокругъ меня.

Вмѣстѣ съ тѣмъ въ эту пору я началъ читать Плутарха пофранцузски, котораго мнѣ подарилъ съ надписью Грановскій, и который, конечно, тоже цѣлъ до сихъ поръ. Я совершенно не понимаю, какимъ образомъ, — вѣроятно, изъ уваженія къ Грановскому, — могъ Плутархъ нравиться мнѣ почти не меньше «Вечеровъ близъ Диканьки».

Всякій день около двухъ часовъ я отправлялся въ гимнастическое заведеніе Пуарэ и Билье на Неглинной, куда меня провожали или лакей Иванъ Рѣпинъ, или горничная Лукерья, крошечнаго роста, съ громкой фамиліей — Трубецкая.

Это отсутствіе прислуги изъ дому часа на два среди дня было неудобно. И вотъ, однажды, въ началѣ апрѣля, когда вся Москва была въ ручейкахъ и рѣкахъ, въ прудахъ и озерахъ (тогда снѣгъ не кололи и не увозили), моя мать рѣшилась на важный шагъ. Она призвала меня и сказала:

— Ты большой мальчикъ; теперь тебѣ скоро минетъ десять лѣтъ. Поэтому тебѣ пора уже выходить изъ дома одному. Но ты обѣщаешься мнѣ осторожно переходить улицы, не лѣзть подъ лошадей и быть вообще умникомъ.

Я обѣщался и былъ гордъ.

Тотчасъ же я собрался въ «гимнастику». Ради перваго дебюта — няня, Лукерья и еще кто-то вышли меня провожать на крыльцо, чтобы поглядѣть, «какъ я пойду».

Я пошелъ и оглядывался… Я шелъ, важно размахивая маленькой тросточкой… Но когда я завернулъ за уголъ и двинулся по Садовой, а домикъ нашъ и крыльцо скрылись изъ виду… то я сразу нѣсколько струхнулъ.

И то, что случилось чрезъ какихъ нибудь пять минутъ, часто потомъ заставляло меня призадумываться или «философствовать».

Я не прошелъ по Садовой и пятнадцати саженъ, какъ встрѣтилъ трехъ мальчугановъ, которые, перейдя улицу отъ церкви Николы въ Грачахъ, вошли на тротуаръ прямо на меня.

И всѣ трое сразу мной заинтересовались… Старшему, долговязому, было лѣтъ тринадцать, остальнымъ двумъ отъ восьми до десяти. Они впились въ меня глазами и тотчасъ же начали насмѣшливо ухмыляться. Что привлекло ихъ вниманіе? Я думаю, что это былъ мой видъ «паиньки», скромнаго мальчика, очевидно, трусившаго отъ своего одиночества на улицѣ.

— Эй, воробей! Ты куда это? — сказалъ старшій, налѣзая на меня, и такъ какъ я попятился, то чрезъ мгновеніе былъ уже прижать къ забору. Старшій сталъ предо мной вплотную, двое другихъ стояли за нимъ, и всѣ трое ухмылялись и озорно.

— Вишь, воробей. Еще какъ картузъ надѣлъ. Вотъ какъ надо…

И онъ передернулъ картузъ на моей головѣ, а затѣмъ пришлепнулъ по немъ.

— Что вы! Какъ вы смѣете! — произнесъ я такимъ упавшимъ отъ страха голосомъ, что всѣ трое расхохотались на всю улицу.

— Ишь глазища-то, точно у вороны! — сказалъ старшій и ткнулъ меня пальцемъ въ щеку.

Я замахнулся своей тростью… но чувствовалъ, что это только для виду, но куражу не хватить…

Я за все мое дѣтство ни разу не подрался ни съ кѣмъ, развѣ съ сестрой, но это, конечно, въ счетъ не идетъ.

— Какъ вы смѣете? — повторилъ я.

— А! Ты палкой!? — вскрикнулъ старшій, какъ бы обиженный. — Ладно… Погоди…

И шустрый мальчуганъ досталъ откуда-то, длинную хворостину, помочилъ ее въ водѣ, которая струилась по канавкѣ, и хлестнулъ ею по мнѣ.

Моментально мое платье, картузъ, лицо — все было въ грязи, а холодная вода потекла съ головы за воротъ. И я, трусишка, какъ не знаю, но такъ ударилъ его моей тростью, что только половина ея осталась у меня въ рукѣ…

И, вѣроятно, не отъ удара, а отъ моего бѣшенаго вида и лица всѣ трое припустились бѣжать внизъ по Садовой… Я хотѣлъ преслѣдовать, ибо злоба душила меня.

Но въ тотъ же мигъ сильная рука схватила меня за воротъ… Я обернулся, хотѣлъ ударить половинкой палки, но отъ изумленія рука опустилась.

Меня держалъ за воротъ высокій, полный и красивый… дьяконъ или священникъ.

— Ахъ, ты, озорникъ. Нешто можно такъ драться. Шутка! Палку сломалъ.

— Они дерутся… Они меня въ грязи выпачкали.

— По дѣломъ. За озорничество. Пойдемъ-ка, пойдемъ…

Батюшка взялъ меня за руку у плеча и повелъ черезъ улицу…

Куда — я не понималъ, но шелъ поневолѣ и чрезъ нѣсколько мгновеній понялъ. Предъ нами около церкви Николы въ Грачахъ была будка…

— Батюшка… Я, ей-Богу… началъ я…

— Хорошо. Хорошо… Отсидишь, не будешь озорничать, — отвѣтилъ онъ просто, какъ бы бесѣдуя со мной. — Эй, бутырь! — крикнулъ онъ.

Но будочника не оказалось. Одна алебарда стояла прислоненная къ стѣнѣ будки. Очевидно, въ эту минуту блюститель порядка не былъ, по выраженію Кузьмы Пруткова, цвѣткомъ «незабудкой», ибо былъ за буткой.

— Обида… Ну, обождемъ, — сказалъ батюшка.

Мы стали ждать будочника, которому онъ, очевидно, хотѣлъ меня передать для острастки и попросить запереть у себя на нѣкоторое время. Не знаю, имѣлъ ли право будочникъ приравнять меня въ пьяницамъ, грубіянамъ и мазурикамъ, которыхъ обыкновенно сажали въ будки въ видѣ предварительнаго заключенія.

Но покуда будочникъ не являлся, батюшка сталъ разспрашивать, гдѣ «озорникъ» живетъ, кто родители и т. д.

— Такъ ты, графчикъ? — изумился онъ. — Не врешь?

Я побожился и разсказалъ подробно, какъ было дѣло, удивляясь, что батюшка не видалъ всего предъидущаго до моего удара палкой.

— Да я изъ-зa угла вышелъ, — объяснилъ онъ. — Только и видѣлъ какъ «вы» этого мальчишку вытянули. Ну, извините. Счастливо оставаться.

Будь будочникъ цвѣткомъ, я бы отсидѣлъ навѣрное съ четверть часа, ради острастки.

Тотчасъ же вернулся я домой и разсказалъ свой дебютъ «большого» мальчика, которому, якобы можно гулять одному.

И еще мѣсяца съ два до самаго отъѣзда въ деревню на лѣто меня провожала въ гимнастику или Лукерья Трубецкая или лакей. Только въ началѣ зимы дебютировалъ я вновь и удачнѣе «пошелъ» одинъ.

II.

Второй мой арестъ, наименѣе интересенъ, тѣмъ болѣе, что такимъ арестамъ подвергались и продолжаютъ подвергаться многіе — всѣ тѣ, кто учится въ школахъ и гимназіяхъ. Это было, кажется, въ пятьдесятъ второмъ или третьемъ году. Я былъ уже давно ученикомъ 3-ей реальной гимназіи.

Считаю нелишнимъ и отчасти характернымъ сказать, на какихъ условіяхъ моя мать отдала меня въ гимназію. Это были Николаевскія времена со своими особыми порядками. Вопросъ о томъ, учиться ли мнѣ дома или въ казенномъ заведеніи, былъ вопросомъ крайне важнымъ для моей матери по той простой причинѣ, что учился я плохо, проводя дни въ чтеніи романовъ и не имѣя по этому времени готовить уроки. А на лѣнивыхъ учениковъ во всѣхъ казенныхъ учебныхъ заведеніяхъ еще царствовала розга, въ иныхъ же заведеніяхъ царила безпощадно.

Между тѣмъ моя мать не могла допустить мысли о возможности тѣлеснаго наказанія по отношенію ко мнѣ. Помнится мнѣ смутно, что вопросъ объ отдачѣ меня въ гимназію длился по крайней мѣрѣ около года, и, наконецъ, я былъ отданъ въ 3-ю гимназію, въ которой директоромъ былъ Погорѣльскій, извѣстный математикъ и равно извѣстный своимъ суровымъ нравомъ и строгостью. Моей матерью было поставлено условіе и принято Погорѣльскимъ, что для меня будутъ допущены только три рода наказанія: на колѣни въ классѣ, карцеръ и, съ исключеніемъ всѣхъ другихъ послѣдующихъ степеней, прямо увольненіе. Эти исключенныя другія степени были: пять, десять, двадцать пять и изрѣдка, для самыхъ отчаянныхъ и лѣнтяевъ — пятьдесятъ розогъ.

Хорошо помню, какъ однажды послѣ русской рубашки и шароваръ на меня напялили какое-то орудіе пытки, которое перехватило мнѣ тисками грудь, перехватило горло и такъ подперло подбородокъ, что я не могъ ни двигаться, ни дышать. Но вмѣстѣ съ тѣмъ я все-таки былъ гордъ и, проходя мимо зеркалъ, невольно любовался на самого себя, на красный воротникъ съ галуномъ и на серебряныя пуговицы.

Помню, что именно 11-го октября 1861 года мой наставникъ Е. М. Ѳеоктистовъ, привезъ меня на Лубянку въ зданіе гимназіи, которая и теперь, черезъ сорокъ пять лѣтъ, все на томъ же мѣстѣ. Кто-то принялъ меня съ рукъ на руки, провелъ длиннымъ коридоромъ, ввелъ въ довольно большую комнату, гдѣ были пюпитры и скамьи, на которыхъ пестрѣли красные воротники, и посадилъ на самой послѣдней… Все, что было въ классѣ маленькихъ человѣчковъ, сразу обернулось и оборачивалось на меня. Нѣсколько разъ учитель, сидѣвшій на каѳедрѣ, кричалъ и стучалъ карандашамъ по столу, приглашая быть внимательнѣе и оставитъ безъ вниманія вновь поступившаго, но усилія его были тщетны. Новый товарищъ среди учебнаго сезона былъ явленіемъ незауряднымъ.

Разумѣется, по окончаніи урока, едва только прозвонилъ колокольчикъ, и учитель вышелъ изъ класса, какъ вся орава мальчугановъ обступила меня съ вопросомъ:

— Какъ твоя фамилія?

И тутъ произошло со мной нѣчто, что, вѣроятно, происходило и будетъ происходить со всѣми, кто поступаетъ въ школу. Тотчасъ же, какъ и въ жизни, оказались друзья и враги, нахалы и заступники, и затѣмъ понемногу въ этомъ классѣ я занялъ подобавшее мнѣ, по моему характеру, «общественное» положеніе. У меня оказалось два, три врага, изъ коихъ одинъ заклятый врагъ. Богъ вѣсть за что и почему! Но большинство стало добрыми товарищами, человѣкъ же пять — настоящими друзьями.

Въ этотъ же первый день, послѣ окончанія ученія, ко мнѣ подошелъ высокій и плотный человѣкъ съ красноватымъ лицомъ, свѣтло-бѣлокурыми, почти бѣлыми, волосами и свѣтло-сѣрыми, но какъ бы слегка мутными глазами. Черты лица его были грубоваты, но первое, что бросалось въ глаза, было добродушіе.

Это былъ младшій надзиратель, подъ вѣдѣніемъ котораго находились первые два класса. Вѣроятно, многіе изъ моихъ товарищей помнятъ, вспомнятъ и помянутъ добромъ этого человѣка, который какъ-то безсознательно, не изъ принципа, а по натурѣ своей, смягчалъ существовавшіе школьные порядки, смягчалъ тотъ гнетъ, который лежа на всемъ, лежалъ, разумѣется, и на дѣтяхъ.

Это былъ Михаилъ Гавриловичъ Пушкинъ, пробывшій надзирателемъ З-ей гимназіи такъ долго, что я не могу и приблизительно сказать, сколько поколѣній москвичей знаютъ его, познакомясь съ нимъ еще дѣтьми.

Я напомню лишь одну черту Михаила Гавриловича: онъ былъ страшно вспыльчивъ и неразборчивъ на слова. Его обязанности заключались въ томъ, чтобы смотрѣть за тишиной и порядкомъ въ классахъ, въ особенности въ тѣ минуты, когда звонокъ заставлялъ учениковъ уже разсаживаться по лавкамъ, а учитель еще не являлся изъ залы въ классъ.

Во время отдыха между звонками тоже не позволялось очень шумѣть, но все-таки можно было двигаться, громко разговаривать, и только не бѣгать по классу или по коридору. Но разъ прозвонилъ звонокъ и всѣ на мѣстахъ, почему-то требовалась безусловная, гробовая тишина, какъ если бы дѣти находились въ храмѣ за обѣдней.

Вотъ въ эти-то минуты являвшійся въ классъ Пушкинъ сердился, пылилъ и, по своей привычкѣ хваталъ у ближайшаго ученика его книжку, стараясь выбрать таковую безъ переплета, клалъ ее на столъ и начиналъ со всей мочи стучать по ней кулакомъ. При этомъ онъ сыпалъ тѣми отборными словами, которыя не попадаютъ въ печать, а которыя и попадаютъ, печатаются съ восклицательными знаками. Самыми простыми эпитетами, обыкновенными, были: мерзавецъ, подлецъ, каналья. Самый частый, его любимый эпитетъ, состоящій изъ двухъ словъ, былъ… не сынъ отечества. Однако, я спѣшу прибавить, что въ данномъ случаѣ Пушкинъ слѣпо подражалъ всѣмъ воспитателямъ всѣхъ учебныхъ заведеній, какія тогда существовали на Руси. Зато этотъ же Пушкинъ постоянно, но якобы случайно, или нечаянно, якобы по ошибкѣ, смягчалъ наказаніе дѣтей-учениковъ, которые заслуживали того.

Хорошо помню, какъ однажды, проходя по коридору мимо директора князя Ширинскаго-Шихматова съ большимъ листомъ въ рукахъ и Пушкина, стоящаго передъ нимъ на вытяжку, я собственными ушами слышалъ фразу, сказанную сурово и строго:

— Почему же это вы ни въ чемъ не разсѣяны, а въ наказаніяхъ всегда ссылаетесь на разсѣянность? Странно это, г. Пушкинъ!

Это было въ субботу. Листъ, который держалъ директоръ въ рукахъ, именовался между учениками «вызывательнымъ» листомъ. Въ немъ были прописаны имена учениковъ разныхъ классовъ, а затѣмъ передъ ихъ именами стояло слово «карцеръ» или цифра. Но это были не баллы: такой системы балловъ, какъ 15—20 и т. д., не существуетъ.

Каждую субботу послѣ самаго длиннаго антракта и завтрака (почему непремѣнно послѣ завтрака — этого я не знаю), Пушкинъ появлялся съ вызывательнымъ листомъ и, прося у учителя позволенія перервать на минуту ученіе, становился около каѳедры и начиналъ читать: «Петровъ, Слободзинскій, Чмутовъ, Семирамидскій, Фришманъ, Гуськовъ» и т. д.

Называю эти имена не наобумъ, а потому, что мнѣ кажется, что теперь уже не существуетъ и не могутъ существовать ученики, подобные мною названнымъ. Ихъ сѣкли аккуратно всякую недѣлю, прилагая къ нимъ максимальныя наказанія. Вызванные уходили за Пушкинымъ и возвращались въ классъ черезъ полчаса, иногда черезъ часъ. И никогда вернувшагося не встрѣчали насмѣшливой улыбкой или шуткой… На него старались не глядѣть…

По поводу этого субботняго обычая приведу заповѣдь нашего сочиненія: «Шесть дней ничего не дѣлай и сотвориши въ нихъ всѣ единицы и нули твоя, въ день же седьмый работа господину Пушкину твоему».

Всѣ эти мелочи къ моему самому обыкновенному и неинтересному аресту совершенно нейдутъ. Я увлекся невольно, вспомнивъ это дикое и въ то же время дорогое время. Перейду прямо къ моему второму аресту, или къ тому, какъ, я заслужилъ попасть въ карцеръ, но по «разсѣянности» Пушкина избѣгнулъ наказанія.

Я былъ уже въ третьемъ классѣ.

Въ числѣ другихъ учителей былъ у насъ учитель нѣмецкаго языка, г. Манке. Нѣмцевъ почему-то въ гимназіяхъ тогда вообще не любили, но на бѣду нашего ментора у него былъ такой физическій недостатокъ, при которомъ право немыслимо было состоять учителемъ и имѣть дѣло со школьниками.

Малѣйшая мелочь, странная или смѣшная, подмѣчается дѣтьми больше, чѣмъ взрослыми, а у нѣмца Манке былъ такой недостатокъ, который кидался въ глаза и, разумѣется, приводилъ въ восторгъ всякаго школьника. Въ такой восторгъ, который не уменьшался и не смягчался временемъ и привычкой. У Манке вся кисть правой руки не существовала или же была отрѣзана, и поэтому изъ рукава вицъ-мундира не виднѣлось ничего… Орудовалъ и писалъ онъ лѣвой рукой.

И, разумѣется, всякій день, изъ недѣли въ недѣлю, изъ мѣсяца въ мѣсяцъ, изъ сезона въ сезонъ, постоянно, ежедневно, если не ежечасно, повторялось въ четырехъ классахъ, гдѣ Манке училъ, все одно и то же… Нѣтъ никакой человѣческой возможности представить себѣ и уразумѣть, какимъ образомъ это повторявшееся и длившееся, какъ длится время, то-есть непрерывно, не надоѣдало самимъ мальчуганамъ, цѣлымъ поколѣніямъ мальчугановъ. А равно не уразумѣть титаническаго терпѣнія нѣмца педагога.

Помню, что каждый разъ, что «herr» Манке появлялся въ классъ и садился на каѳедру, за одинъ урокъ, по крайней мѣрѣ человѣкъ пять-шесть и десять приближались къ каѳедрѣ, стараясь какъ можно глубже всунуть правую руку въ рукавъ. И, разумѣется, сейчасъ же являлась расправа. Виноватый шелъ или на колѣни къ печкѣ или выгонялся изъ класса. Иногда же, послѣ призыва надзирателя Пушкина, самый упрямый издѣватель отправлялся для нравоученія къ директору. Причемъ, конечно, эпилогъ нравоученія откладывался до субботы.

Разумѣется, если бы herr Манке никогда не обращалъ никакого вниманія, всунута или высунута кисть правой руки ученика, то эта глупая забава, эта страсть дразнить его, уничтожилась бы сама собой. Но нѣмецъ, болѣзненный и желчный, наоборотъ, былъ настолько чувствителенъ къ этой насмѣшкѣ, что часто случались даже недоразумѣнія. Такъ случилось оно и со мной.

Я, по характеру, не былъ способенъ дразнить человѣка тѣмъ, что у него нѣтъ руки отъ природы или несчастія, а между тѣмъ однажды Манке накинулся вдругъ на меня и тоже отправилъ меня на колѣни къ печкѣ. Ему показалось, что я, отвѣчая урокъ, тоже прячу правую руку въ рукавъ. Обиженный несправедливостью, я сталъ горячо оправдываться и объяснилъ, что я самъ хромаю отъ недостатка въ ногѣ. Въ классѣ поднялся почему-то безумный хохотъ и крики: «Хромой съ безрукимъ сцѣпились». И вышелъ цѣлый скандалъ.

Наконецъ, однажды, мы дождались, что на нашей улицѣ былъ особенный праздникъ… Случайность ли это была или невѣроятная дѣтская изобрѣтательность, или результатъ озлобленія противъ нѣмца, — сказать теперь не могу. Случилось нѣчто простое. Однажды, именно послѣ Пасхи, вернувшись въ классъ, мы узнали, что нѣкоторые изъ нашихъ учителей, въ томъ числѣ два любимца: всей Москвѣ хорошо извѣстный, покойный Лекторскій — учитель математики, и равно извѣстный тоже многимъ поколѣніямъ учитель чистописанія Градобоевъ, были произведены въ слѣдующій чинъ.

Въ этомъ извѣстіи для насъ, мальчугановъ, не было ничего ни удивительнаго, ни особеннаго. Удивительнымъ или, лучше сказать, умышленно-удивительнымъ показалось намъ, что и нашъ «Манка», у котораго манкируетъ рука, тоже удостоился производства.

Когда всѣ собрались снова приниматься за ученье, гулко и весело разсказывая другъ другу, какъ кто провелъ праздники, вдругъ пронеслась эта вѣсть и упала среди насъ, какъ бомба:

— Herr Манке получилъ чинъ!

— Скажите, пожалуйста. Каковъ!

— Ахъ, подлецъ!

— Манка-то, Манка!

И т. д. въ этомъ родѣ восклицали всѣ.

При появленіи въ классѣ учителей, произведенныхъ въ слѣдующій чинъ, мы всѣ послѣ молитвы, еще не садясь на лавки, кланялись и говорили:

— Поздравляемъ съ чиномъ! съ чиномъ!

При этомъ тѣ же Лекторскій или Градобоевъ, улыбаясь, отвѣчали:

— Спасибо! и продолжали: — Ну, ну, спасибо! Полно шалить. Садитесь. Будетъ!

И болѣе ничего не приключилось.

Когда появился herr Манке, то раздалось то же самое, съ тѣмъ же поклономъ:

— Съ чиномъ! Съ чиномъ!

— Danke sehr! — отозвался нѣмецъ, сладко улыбаясь и даже пріятно удивленный такой любезностью своихъ ненавистниковъ.

— Съ чиномъ! Съ чиномъ! — все-таки гудѣло въ классѣ.

— Ошенъ карашо. Товольно! Шпасибо! Садитба. Пфуй! Довольно! — убѣждалъ herr Манке.

Передніе смолкли и тотчасъ сѣли, но серединные и задніе продолжали повторять, кланяясь въ поясъ и чуть не ударяя лбами по столамъ:

— Съ чиномъ! Съ чиномъ!

Тишина, однако, наступила только тогда, когда въ дверяхъ изъ коридора показался Пушкинъ, привлеченный необычнымъ шумомъ.

— Это что? Ахъ, подлецы!

— Мы поздравляемъ! — заявили мы невинно.

Разумѣется, въ эту минуту, когда всѣ усѣлись и начали снова долбить и повторять наизусть заданные нѣмецкіе діалоги, никто не думалъ, что произойдетъ впослѣдствіи.

Черезъ день или два, когда herr Манке снова явился въ классъ, вошелъ на каѳедру и, простоявъ, покуда ученикъ читалъ молитву, собрался сѣсть, — въ классѣ вдругъ раздалось, какъ ура на улицѣ:

— Съ чиномъ!!

Нѣмецъ сразу окрысился, оглянулъ всѣхъ, по крайней мѣрѣ человѣкъ пятьдесятъ и, обведя озлобленнымъ взоромъ съ высоты и своего величія и каѳедры весь классъ, крикнулъ:

— Молтшать!

Но классъ гудѣлъ:

— Съ чиномъ! Съ чиномъ!

И снова на этотъ гулъ влетѣлъ Михаилъ Гавриловичъ, выхватилъ изъ рукъ ближайшаго къ двери ученика его грамматику, швырнулъ на столъ и заколотилъ изо всей мочи кулакомъ, повторяя выразительныя слова и эпитеты. Затѣмъ онъ назвалъ фамиліи трехъ-четырехъ человѣкъ. Названные вышли изъ-за своихъ столовъ и затѣмъ скрылись въ дверяхъ за надзирателемъ…

Наступила тишина. Что было съ этими, выведенными Пушкинымъ, я не помню, но хорошо помню, что было черезъ нѣсколько дней, когда снова былъ урокъ нѣмецкаго языка. Снова появился несчастный herr Манке, и снова послѣ молитвы начался чуть слышный въ классѣ, совсѣмъ неслышный въ коридорѣ, согласный, ласковый, но похожій на шипѣніе змѣи, шепотъ:

— Съ чиномъ! Съ чиномъ! Съ чиномъ!

Нѣмецъ, сидя за столикомъ, вытаращилъ глаза. Этотъ макіавелизмъ со стороны дѣтей поразилъ его… Безобразіе то же, ехидство то же, а между тѣмъ очевидно, что это новое «съ чиномъ» можетъ продолжаться хотя бы часъ, такъ какъ въ коридорѣ не слышно, и самъ Пушкинъ не влетитъ въ дверь на помощь.

Прослушавши этотъ шепотъ пятидесяти человѣкъ въ продолженіе добрыхъ щгги минутъ, нѣмецъ наконецъ замоталъ головой укоризненно и проговорилъ:

— Ахъ, звиньи, звиньи, звиньи!…

Разумѣется, шепотъ втрое усилился. Herr Манке тихо всталъ и направился къ дверямъ. Вызвавъ солдата изъ коридора, онъ послалъ его за Пушкинымъ. Черезъ минуту появился Михаилъ Гавриловичъ. Узнавъ, въ чемъ дѣло, онъ развелъ руками.

— Дѣлать нечего-съ, — обратился онъ къ Манке, — доложу директору! Надо взыскать примѣрно.

Послѣ урока Пушкинъ пригрозился намъ пожаловаться директору, обѣщая строгую расправу.

Мы унялись. Около недѣли прошло благополучно, и о новомъ коллежскомъ ассесорѣ, нѣмцѣ, какъ будто весь классъ забылъ. Но затѣмъ вдругъ черезъ недѣлю или десять дней, невѣдомо съ чего, снова началось то же. И снова длилось безобразіе, по крайней мѣрѣ, уроковъ пять подрядъ. Каждый разъ, что herr Манке послѣ молитвы садился въ кресло, аккуратно раздавалось, или шепотомъ или вполголоса, но удивительно согласно и единодушно:

— Съ чиномъ! Съ чиномъ!

Начальство очевидно вышло изъ себя, и однажды весь нашъ классъ былъ раздѣленъ на три категоріи и даже, можно сказать, на четыре.

Одинъ изъ учениковъ, самый отчаянный, котораго мы звали Ванька-Каинъ, за что именно, не помню, былъ исключенъ. Десять человѣкъ высѣкли, человѣкъ двадцать отправили на колѣни въ залу во время отдыха и завтрака учителей. Это считалось постыднымъ, ибо приходилось стоять на колѣняхъ въ такомъ мѣстѣ, гдѣ проходили не только всѣ служащіе въ гимназіи, но и посторонніе посѣтители.

Наконецъ, человѣкъ пятнадцать, а въ томъ числѣ и я, были подведены подъ наказаніе карцеромъ.

Но, видно, мнѣ въ жизни было не суждено быть арестованнымъ. На меня за всю жизнь производились только покушенія.

На этотъ разъ, когда послѣ окончанія ученія толпа человѣкъ въ двѣсти посыпала изъ воротъ гимназіи на Лубянку и на Кузнецкій мостъ, мы отправились, подъ командой солдата, во дворъ и направо въ угольный флигель. Но едва только мы достигли крыльца этого домика, какъ изъ него появился Пушкинъ, разводя руками и стараясь скрыть невольную усмѣшку на губахъ.

— Я не знаю, что мнѣ съ вами, мерзавцами, дѣлать! — выговорилъ онъ. — Въ карцеръ этакая орава заразъ не влѣзетъ. Придется нѣкоторыхъ разсадить въ простыхъ комнатахъ. Ну, идите!

И мы вступили въ коридоръ вслѣдъ за Михаиломъ Гавриловичемъ, пересмѣиваясь и почти довольные тѣмъ, что въ такомъ большомъ обществѣ будемъ отбывать самое нелѣпое наказаніе, когда оно неодиночное и непродолжительное.

Отправивъ трехъ человѣкъ съ солдатомъ въ карцеръ, самъ Пушкинъ ввелъ остальныхъ въ комнаты, совершенно очищенныя отъ мебели, гдѣ очевидно что-то передѣлывалось, полы или стѣны, и распредѣлилъ насъ въ трехъ такихъ пустыхъ комнатахъ. Въ третью попалъ я съ двумя товарищами.

Заперевъ предыдущихъ на ключъ, Михаилъ Гавриловичъ явился къ намъ и выговорилъ шопотомъ:

— Ну, а вы, мерзавцы поздравители, пошли вонъ!… Домой! Только не хвастать. Чтобы другими было неизвѣстно. Да тише. Кто нашумитъ, того верну и запру!

Разумѣется, я, подобно товарищамъ, такъ аккуратно вышелъ нацыпочкахъ, что и второй арестъ въ моей жизни не состоялся.

Прибавлю два слова, ради характеристики тогдашнихъ гимназическихъ порядковъ, объ одномъ нововведеніи, которое не привилось у насъ и потерпѣло фіаско, но которое до 1856 года, говорятъ, процвѣтало въ другихъ гимназіяхъ.

Въ 1853 или 54 году, хорошо не помню, намъ, т. е. ученикамъ, «пришелъ карачунъ», какъ мы выражались. Житья на свѣтѣ не было… Конечно, отъ девяти часовъ и до трехъ, за все всемя пребыванія въ классѣ.

Къ двумъ надзирателямъ, Вердану и Пушкину, прибавился третій имъ въ помощь. Съ его появленіемъ, что бы въ классѣ ни говорилось, ни дѣлалось, — все было ему извѣстно и за все взыскивалось. Онъ завелъ сыщиковъ и шпіоновъ, что въ разношерстной средѣ учениковъ было найти нетрудно. Длилось это до тѣхъ поръ, покуда одного изъ нихъ, нынѣ занимающаго довольно видный постъ, не исколотили жестоко на Рождественскомъ бульварѣ. Я въ избіеніи не участвовалъ, конечно, но радовался, подобно всѣмъ. «Фискалка», какъ мы выражались, исчезъ, т. е. вышелъ добровольно изъ гимназіи, ибо ему обѣщали бить его безконечно. Остальные струхнули, и шпіонство прекратилось, по крайней мѣрѣ, въ мелочахъ.

Замѣчательно то, что мы неоднократно жаловались Пушкину, что между нами завелись «фискалки», и онъ, начальство, отвѣчалъ:

— Пронюхайте сами, подлецы, кто іудействуетъ, и я того въ субботу угощу отдѣльно, глазъ на главъ. Въ кисель обращу!

III.

Не помню, въ какомъ году, но помню, что я былъ еще въ гимназіи, стало быть, приблизительно въ пятьдесятъ третьемъ или четвертомъ году, Москва въ концѣ зимы особенно волновалась. Разумѣется, Москва не съ Ильинки и Зарядья, не съ Ордынки или съ Бутырокъ. Выражаясь «Москва», я хочу сказать «московскій большой свѣтъ», много отличный отъ теперешняго, такъ именуемаго, и затѣмъ московскій передовой кружокъ, состоявшій изъ писателей, ученыхъ и профессоровъ.

Не надо забывать что въ эти дни были живы такіе люди, какъ Сергѣй Тимоѳеевичъ Аксаковъ съ сыновьями, Хомяковъ, Грановскій и Кудрявцевъ. Были равно и такіе, какъ Шевыревъ, Погодинъ и Сушковъ со cвоимъ литературнымъ кружкомъ. Былъ, наконецъ, на зенитѣ своей славы Михаилъ Семеновичъ Щепкинъ. Вотъ этотъ-то міръ, которымъ руководили подобные люди, волновался пуще всѣхъ другихъ кружковъ Москвы. Отсюда ясно, что мотивъ и причины этихъ волненій были не простые.

Въ Москвѣ появилась временно одна личность, одна знаменитость всесвѣтная. Москва знала уже о ней кое-что по газетамъ и по слухамъ, но извѣстно, что ученая и талантливая Москва отличается въ данномъ случаѣ большимъ скептицизмомъ.

Когда знаменитость появилась въ Первопрестольной, то я хорошо помню, что Петръ Николаевичъ Кудрявцевъ, на вопросъ, стоитъ ли видѣть это свѣтило, пожалъ плечами и заявилъ: