Подневольные души (Ельцова) — ДО

I.

Былъ Крещенскій сочельникъ. На дворѣ стояла морозная ночь, свѣтлая, но вѣтреная. Запушенныя снѣгомъ и подернутыя морозомъ стекла оконъ сверкали разноцвѣтными огнями отъ тусклыхъ, мигающихъ лучей фонаря и яркаго блеска мѣсячной ночи. Подъ окнами отъ времени до времени раздавались тяжелые и торопливые шаги по оледенѣлому тротуару. Полозья саней скрипѣли и визжали, съ мягкимъ грохотомъ погружаясь въ скрѣпленные морозомъ, свѣже нанесенные сугробы московскаго переулка. Всенощныя только что начались, и разнообразные по тонамъ колокола, перекликаясь и догоняя другъ друга, сливались минутами въ сплошной, не стройный, но музыкальный гулъ. Одинъ колоколъ, дрожащій, на низкой нотѣ, должно бытъ какой-нибудь старинной, дальней церкви или монастыря, все время точно опаздывалъ и выдѣлялся неожиданно и уныло.

На меня благовѣстъ всегда дѣйствовалъ особенно. Въ дѣтствѣ мнѣ слышалось въ немъ даже что-то живое. Случалось ли это рано утромъ, на разсвѣтѣ, или подъ вечеръ, весною, или длинными сумерками, великимъ постомъ, когда и небо, и талый снѣгъ, и самый воздухъ, туманный и густой, все, кажется, хмурится и тускнѣетъ, а фонари дрожащими огнями вытягиваются вдоль опустѣвшихъ переулковъ, какъ только раздастся ударъ колокола, спокойный, величавый и строгій, такъ странно утопающій въ суетливомъ движеніи города, чувство совсѣмъ исключительное, сразу удаляющее отъ обычной обстановки и всякихъ условій дѣйствительности, охватываетъ меня. Я начинаю прислушиваться къ глухому ропоту перекликающихся со всѣхъ концовъ города старинныхъ колоколовъ и стараюсь вникнуть въ ихъ задумчивый говоръ, понять, о чемъ, съ такой странною настойчивостью, повѣствуютъ онѣ? И мнѣ кажется, что прошлое, потревоженное ими, встаетъ и напоминаетъ о себѣ. Я думаю о чемъ-то, что было очень давно, можетъ быть, чего просто никогда не было. Странно, что смутныя грезы о томъ, чего никогда не было, затрогиваютъ душу человѣка иногда болѣзненнѣе самыхъ яркихъ воспоминаній о дѣйствительномъ прошломъ.

Въ этотъ вечеръ всѣ у насъ ушли ко всенощной, и домъ былъ пустой. Я еще не совсѣмъ оправилась послѣ болѣзни и была оставлена дома. Въ качествѣ моей охранительницы осталась одна моя нянюшка. Мнѣ стало нестерпимо скучно, и я отправилась къ ней.

У нея была отдѣльная каморка, около дѣвичьей. Небольшая, жестяная лампочка тускло горѣла на стѣнѣ, освѣщая закоптѣлый узоръ дешевыхъ обой. Нянюшка преслѣдовала во всемъ строгую экономію, соблюдая интересы господъ, и «завернула» ее, потушить же совсѣмъ боялась: лампа была съ изъяномъ, и зажигали ее всегда съ какими-то затрудненіями. Передъ большимъ кіотомъ теплилась лампадка. Окно не было занавѣшено, облачная пелена закрыла луну, и бѣлый снѣгъ и небо казались сплошнымъ мутнымъ сумракомъ. Нянюшка, Ѳекла Матвѣевна, сидѣла на сундукѣ и, напряженно думая, считала мѣдныя деньги, высыпавъ ихъ на колѣни.

У меня всегда являлось въ ея комнатѣ чувство уютности и спокойствія. Самыя стѣны ея, оклеенныя Богъ знаетъ съ какихъ поръ не обновленными обоями, простой бѣлый деревянный столъ, цѣлый приборъ нитокъ, катушекъ, иголокъ и еще какихъ-то неопредѣленныхъ предметовъ на окнѣ въ табачной коробкѣ, опрятная постель, портретъ Скобелева съ совершенно кривымъ, страшнымъ лицомъ изображеннаго верхомъ среди солдатъ въ голубыхъ мундирахъ, и рядомъ фотографическая карточка митрополита Филарета, даже всегдашній, неопредѣленный запахъ какихъ-то старыхъ вещей, — все производило впечатлѣніе аккуратности, скромной дѣятельности и благоустройства. Фигура нянюшки въ темномъ, мягкомъ платье и платочкѣ на худой шеѣ довершало это впечатлѣніе.

Я сѣла на ея постель, всякій разъ поражавшую меня своею не обыкновенною мягкостью, и нѣкоторое время молча разсматривая ее. Сначала она не обращала на меня совсѣмъ никакого вниманія потомъ спросила:

— Ну, что? Теперь слава Богу?

И продолжала считать:

— Двѣ копейки на спички… На поминанье въ церкви… Свѣчку на канунъ — копейка… Куда-жъ я пятачокъ-то дѣвала? И не знаю, и не знаю! — говорила она, устремляя на меня задумчивый взглядъ жидко-голубыхъ глазъ. — Совсѣмъ ничего памяти нѣтъ, да, — прибавила она, встала и направилась въ постели.

— Что-жъ ты, такъ и не досчиталась? — спросила я, слѣдя за ея движеніями.

— Все равно, наплевать… На слободѣ когда посчитаю, — произнесла нянюшка, высыпая деньги подъ подушку, гдѣ у нея уже лежали поминанье, кусочекъ сахару, наперстокъ и старое, давно подаренное ей портмоне. — Скорѣй всего на огурцы Тимошкѣ дала пятачокъ, — разсуждала она, — завтра спрошу. Онъ, даромъ, что молодой, тоже безпамятный мальчишка… Да что-жъ, этимъ не изоришься, это я такъ больше, со скуки, — пояснила нянюшка, садясь на прежнее мѣсто и слегка отодвинувъ рядомъ стоявшую на сундукѣ, опрокинутую чашку съ блюдечкомъ.

— А тебѣ скучно? — не безъ удовольствія спросила я, готовясь подѣлиться съ ней своимъ собственнымъ настроеніемъ.

— Да не то что скучно, — нерѣшительно начала она, — а вѣрите: такъ чаю хочется — смерть! — прибавила она и неожиданно и смущенно засмѣялась. — Набаловала вотъ себя, говѣть-то и трудно.

— Какъ чаю? Развѣ ты не пьешь сегодня?

— Не хочу нонче пить, — серьезно сказала Ѳекла Матвѣевна.

— Да отчего? Вѣдь вы до воды не ѣдите?

— Кто какъ хочетъ. Худого нѣтъ и совсѣмъ не ѣсть, — наставительно проговорила она, — да ѣсть-то я ѣла, а чай такъ положила, не пить до завтрева. Да вчерась, какъ на грѣхъ, подите вотъ: остался у меня чай крѣпкій, пожалѣла я выливать, въ печкѣ у меня и сейчасъ чайникъ стоитъ; неравно, молъ, ужъ очень захочется. Это нѣтъ хуже. Нечистый-то, я говорю, такъ и толкаетъ тебя. А теперь вотъ и трудно. Кажется, и чайникъ-то разбила бы, такая досада!

И она добродушно, по-старчески, разсмѣялась, показывая почти беззубый ротъ.

— Да и пей, няня, развѣ это грѣхъ? Грѣхъ не въ томъ, пить, или не пить чай, — объясняла я ей, — грѣхъ въ томъ, когда зло дѣлаешь. Главное — добро дѣлать.

Ѳекла Матвѣевна, должно быть уже не разъ слыхавшая эти возраженія, перебила меня.

— Такъ-то такъ… Да ужъ правду надо сказать, матушка, тоже мы и добра-то особеннаго не дѣлаемъ, — спокойно проговорила она.

Я не нашлась, что ей сказать на это. Мы помолчали.

— Всенощныя вездѣ начались, — прислушиваясь къ затихавшему звону, замѣтила Ѳекла Матвѣевна.

Несмотря на испытываемое мною чувство лѣни, я была увѣрена, что должна просвѣщать мою нянюшку, и собралась разсказывать ей о завтрашнемъ праздникѣ. Она опять словно предупредила меня.

— Что говорить. Подумать-то страшно. Этакое дѣло. Самъ Господь на-земь сошелъ, насъ грѣшныхъ спасти… Шутка сказать. А мы-то, подлые, ничего, какъ есть, не чувствуемъ, Господи батюшка! — говорила Ѳекла Матвѣевна. — И куды ни ступишь, и грѣхъ, — задумываясь, продолжала она и прибавила вдругъ: — полотера намедни опять поклепала, старая!

— Какого полотера?

— Да вотъ, что къ намъ-то ходятъ. Одинъ такой высокій черноватый мужчина, съ лица серьезный такой. Такъ и думала онъ наши ножницы унесъ. Не найду ихъ нигдѣ къ вечеру, что и будешь дѣлать? Перерыла все, — нѣтъ нигдѣ! Больше, думаю, некому, кромѣ этому полотеру взять, онъ все что-то сбоку на меня поглядывалъ. Ужъ и ругала я его, прости Царица Небесная! И себя-то ругала, зачѣмъ я изъ комнаты вышла, этакій грѣхъ въ домѣ завела. Анъ въ то мѣсто на утро ножницы-то нашлись!

— Гдѣ же?

— Да въ столѣ. Сама и спрятала отъ полотеровъ, какъ ни придти. Подите вотъ, какая паиять стала. Да. Ну, я, положимъ, покаялась третеводня.

— Какъ покаялась?

— Да призналась ему. Что-жъ мнѣ, матушка, грѣхъ-то и душу брать? Богъ съ нимъ совсѣмъ. Къ празднику же дѣло.

— Какъ же ты ему сказала?

— Да такъ. «Ужъ ты, — говорю, — батюшка, не обижайся на меня, сдѣлай милость! Я вѣдь, — говорю, — на тебя думала, что ты ножницы унесъ». Такъ и такъ, все и сказала. Что-жъ теперь дѣлать? «Я вѣдь, — говорю, — тебѣ худого не хотѣла, а что тоже съ насъ спрашиваютъ: дѣло такое».

— Ну, что же онъ?

— Смѣется… "Ничего, — говоритъ, — мы къ этому привыкли. Послѣ-то ужъ я разговорилась. Хорошій мужчина, даромъ что серьезный такой. Бѣдность одолѣла, барышня. Бѣда, какая голь. Дѣтей что — сила, малъ-мала меньше, и все родятся. Намедни онъ и говоритъ: «ужъ я, — говоритъ, — ихъ ругаю-ругаю, кляну-кляну, — все не помираютъ»… «Что ты, — я говорю, — ополоумѣлъ? Развѣ можно? Грѣхъ большой младенцевъ клясть. Чѣмъ они виноваты?» Съ горя, барышня, извѣстно. «Что-жъ, — говоритъ, — у людей вонъ и болѣсть какая зайдетъ, всѣхъ до чиста выберетъ, а моихъ не беретъ ничего, даромъ что по такой должности, гдѣ въ иной домъ идешь, такъ не подпускаютъ, опасаются». Извѣстно, послѣ поминокъ, али больныхъ ужъ первымъ долгомъ ихняго брата зовутъ. Подите вотъ, разуму-то! — со смѣхомъ заключила нянюшка. — Очень жалко. Ужъ я полхлѣба бѣлый свой отдала ему. Не пьетъ, вишь, правда ли, нѣтъ ли. Божится, что не пьетъ.

Вѣтеръ вдругъ зашумѣлъ и сталъ стихать, удаляясь. Что-то стучало какъ будто надъ самой головой.

— Что это? — вздрогнувъ, спросила я.

Нянюшка спокойно на меня посмотрѣла.

— Вѣтеръ. Что вы пугаетесь? Вѣтрено очень.

— Мнѣ очень скучно что-то. Такая тоска, я оттого и пришла къ тебѣ, — сказала я.

— Что за скука, матушка? Это вотъ вамъ нездоровится-то.

Она помолчала.

— Что вамъ молодымъ-то скучать. Вотъ намъ, такъ надо.

— Отчего же вамъ?

— Дѣло къ тому, матушка, идетъ. О грѣхахъ надо думать.

Она наклонилась, сложивъ руки, взглянула на голубую чашку, стоявшую вверхъ дномъ, и, вздохнувъ, покачала головой.

— Вы вотъ говорите — зло, — сказала она, задумавшись, — а я что иной разъ думаю, барышня: зло, зло… а иной разъ и зло къ добру ведетъ. Вотъ оно дѣло-то какое. Слыхали, чай, отъ меня про Ѳому слѣпого, у насъ дворовый человѣкъ былъ? Сидишь вотъ этакъ одна-то, дремлешь, — съ улыбкой пояснила она, — и какъ что было начнешь вспоминать, словно вотъ во снѣ передъ глазами-то все и проходитъ. Давно ли, кажется, что было, Господи Іисусе Христе? Да. Такъ онъ это мнѣ сказывалъ: все, — говоритъ, — это Господь. Люди тутъ ничего не могутъ. А Онъ, Батюшка, одинъ знаетъ, къ чему дѣло; Свою, Батюшка, какъ сказать, линію ведетъ.

— Да, помню, помню, — проговорила я, смутно вспоминая разсказы няни о какомъ-то портномъ, который, будучи слѣпымъ, зналъ наизусть всѣ святцы. — Ты мнѣ разскажи о немъ опять.

— Да что разсказывать-то?

— Ну, пожалуйста, поподробнѣе, — просила я: — вѣдь скучно, мы однѣ. Разскажи ужъ все, какъ было.

Нянюшка поправилась на сундукѣ, разгладила фартукъ и, сложивъ руки, наклонилась въ прежней позѣ.

II.

Была ли то пройденная школа «дворовщины», наслѣдственно пріобрѣтенная привычка находиться «при господахъ», или сама ея натура, прирожденная скромность и смиреніе дѣлали это, но Ѳекла Матвѣевна во всѣхъ пріемахъ своихъ отличалась большой сдержанностью, обладала тѣмъ, къ чему подходило названіе «хорошихъ манеръ». Будучи очень нервной, она старательно смягчала и скрадывала всѣ свои жесты и движенія, и волненіе ея, и одушевленіе среди разговора сказывались обыкновенно только въ осторожной перемѣнѣ позы, въ потрогиваніи рукъ одна другою оправливаніи рукавовъ, въ откашливаньяхъ, и въ томъ еще, что она часто избѣгала смотрѣть въ лицо собесѣднику.

— Ну, вотъ слушайте, — вздохнувъ, серьезно сказала она. Дворовый человѣкъ… нашего барина братъ, холостой, померъ, онъ намъ и достался. Всю семью ихъ къ намъ въ имѣніе взяли. А я молодая дѣвка была. Извѣстно, съ дуру. Тоже и мы съ малыхъ лѣтъ, все равно, какъ господа, о любви думаемъ, да то, да сё. А все это вздоръ — пустяки. А онъ мужчина хорошій былъ, дѣйствительная правда, красавецъ изъ себя настоящій. Такой, барышня, красавецъ… Я что-то такихъ и не видывала послѣ. Вотъ надо быть, баринъ, а не то что дворовый: волосы курчавые, черные, носъ съ горбиной, глаза хорошіе… лицо такое бѣлое. Одѣвался какъ… Женскій портной былъ, работа самая чистая; ходитъ, бывало, и сюртукѣ, брюки на выпускъ, — и не ходилъ иначе. Орелъ просто. Вѣрите, барышня, гдѣ онъ ни бывалъ, его всѣ знаютъ. Ужъ Куратовскій Ѳома — всѣмъ извѣстенъ. Пѣлъ, игралъ на гитарѣ, плясалъ, на всѣ руки. Да. Полюбись онъ мнѣ, барышня… Ей-Богу право.

— А ты мнѣ и не говорила прежде…

— Извѣстно, что-жъ вамъ маленькимъ-то говорить… И так полюбись, бѣда. Дѣло-то лѣтомъ было, пріѣхалъ-то онъ къ намъ. Все, бывало, съ нами, съ дѣвками, особливо въ праздникъ, гуляетъ и на качеляхъ качается. Дворня у насъ обширная была, народу — гибель. Однихъ ткачей пять человѣкъ, портные, шорникъ, два кузнеца… всѣхъ-то и не пересчитаешь, столяры… Всякому мастерству учили, ну, и весело. Господа, ничего, позволяли, пѣсни тамъ въ горѣлки играть… Только, чтобъ барина не тревожить, — ну, онъ-то уѣзжалъ частехонько. Бывало, мнѣ подруги говорятъ: «Ну, Ѳеклуша только у Ѳомы и разговору, что для тебя. Все на тебя смотритъ». А мнѣ такъ это непріятно… Ну, лучше-бъ онѣ мнѣ не говорили. «Будетъ вамъ молоть-то», бывало скажу. Вѣрите, барышня, послѣ я сама диву давалась. Что это такое? Точно сердце не чувствовало. Боялась я все чего-то. Опять и то надо сказать, не изъ такихъ я была: влюбляться тамъ, — не безъ труда выговорила Ѳекла Матвѣевна, — или какъ по вашему, не любила я никого мужчинахъ мало думала. Глупа, знать, была, просто понимала. А тутъ, какъ увидала его, такъ мнѣ все жутко чего-то было. Ну, и къ тому же говорили о немъ, что баловаться онъ любилъ, тоже слухи такіе ходили, это дѣйствительная правда. Малый красивый, извѣстно, мужчина. Что-жъ ему? У него-то деньги были. Баринъ покойный хорошо ихъ наградилъ, всю семью любилъ. И мать его — онъ съ матерью къ намъ пріѣхалъ, тоже въ хорошихъ платьяхъ ходила. Нарядится, бывало, не хуже какой купчихи. А мы-то бѣдные. Мать моя скотница была и за птицей смотрѣла, а меня барыня въ домъ на побѣгушки взяла, пондравилась я ей лицомъ. Отецъ мой, царство небесное, по кучерской должности сперва ходилъ, да лошади его зашибли, онъ хворать сталъ. А баринъ насчетъ лошадей очень капризенъ былъ: чуть что, не доглядитъ отецъ, не справится, сейчасъ непріятность большая выходитъ; мать, бывало, плачетъ… и такъ, что стали его отъ дѣлъ-то отставлять. Ну, хорошо. Лѣтомъ-то мы съ Ѳомой такимъ родомъ встрѣтились, а осенью… въ самое Успенье, онъ ко мнѣ и посватался. По вашему сказать предложеніе сдѣлалъ. Извѣстно, у насъ по-просту. Сперва-то я и слышать не хотѣла, все бѣгала… Боюсь его и боюсь, что хотите. А потомъ-то ужъ и я призналась ему. Сказать-то онъ, главная вещь, очень умѣлъ. Можетъ слова и простыя, да такъ скажетъ… Ну, и призналась. И зажилось намъ съ нимъ очень даже хорошо. И сплю, и вижу Ѳому Егорычу моево. Бывало, пѣсни всѣ станутъ играть, а то въ горѣлки бѣгаемъ, и горя мало. На сердцѣ покойно, и онъ все на улыбочкѣ. А такъ какъ пѣлъ онъ тутъ, бывало вся дворня не наслушается. Не то, что дворня, а за рѣкой богатаго барина, Насакинъ фамилья ему была, тоже имѣнье какое было, на всю округу славилось, такъ дворецкаго присылалъ къ намъ, что очень ужъ, молъ, пѣсельникъ замечательный: любитель онъ самъ былъ, баринъ-то. И такъ, что захотѣлось ему у нашего барина его купить, въ пѣвчіе къ себѣ. Покупали тогда… — нѣсколько смущенно улыбаясь, пояснила нянюшка, — но нашъ баринъ не продалъ. «Мнѣ, говоритъ, самому нуженъ. Что-жъ я хорошихъ людей продавать буду?» И такъ мнѣ, барышня, было это время-то хорошо, бывало я думаю: кабы вѣдь такъ, хошь и замужъ бы не идти. Оттого, что все у меня страхъ какой-то былъ. Чего боюсь, не знаю, а боюсь.

Ну, только время-то идетъ, Ѳома и говоритъ мнѣ: «пойду къ барину проситься и ты ступай. Быть этому дѣлу концу». А главная вещь, баринъ очень капризный; все дѣло — подъ какую руку попадешься, а какъ его узнаешь? И боялся онъ очень. Въ Покровъ день у насъ праздникъ. Большое село, богатѣющее было имѣнье, однимъ словомъ… Извѣстно, теперь у господъ все ужъ въ разоръ пошло, тогда какъ жили, было на что посмотрѣть. Заглядѣнье. Подъ самый подъ Покровъ сижу я на крыльцѣ, по сторонамъ поглядываю. А приказчикъ нашъ ко мнѣ идетъ. Приказчикъ Григорь Антипычъ у насъ былъ. И что, бывало, барину ни скажетъ, все по его дѣлалъ. И много мы изъ-за этого приказчика горя тяпнули. Особливо отца мово онъ не любилъ, не поладили они, вражда у нихъ была большая. Все больше изъ-за того, что Григорь Антипычъ мою сестру двоюродную, сироту, обижалъ, проходу не давалъ ей никакого, ну а тятенька за племянницу-то вступился, довелъ до барыни. Баринъ за границей былъ. Извѣстно, непріятность пошла, онъ ему мстилъ. Вѣрите, такъ онъ его разъ билъ, я не вытерпѣла, въ поле убѣжала, себя ужъ не помнила. Да, вотъ что дѣлалось. Онъ человѣкъ, положимъ, не глупый былъ и трезвый, хорошій мужчина, ну такой карахтеръ… настойчивый былъ, бѣда какой. Барыня насъ была, царство небесное, никакой силы не имѣла, а баринъ раскапризный-капризный. И все больнымъ любилъ сказываться. Сейчасъ первымъ дѣломъ руками замашетъ: «разстроили меня, убирайтесь, уморить меня хотите…» И надъ барыней измывался, бывало, глядѣть жалости. Не очень они, чтобъ хорошо жили. Ну а Григорь Антипыча любилъ. За то больше, что успокоить онъ его умѣлъ. Бывало по сосѣдямъ баринъ все ѣздитъ, въ карты любилъ играть, на охоту… ну, и съ Григорь Антипычемъ ужъ всегда спокоенъ. Тоже онъ ему всячески услужить умѣлъ, зная чѣмъ угодить. Разсказывать-то вамъ не годится, а всякія у нихъ дѣла были, хвалить нечего. Такъ вотъ, подходитъ, стало быть ко мнѣ Григорь Антипычъ и сперва все издалека заговаривая. «Ишь ты, — говоритъ, — садъ-то, словно въ кумачъ нарядился.. Ну, что-жъ, я молчу себѣ. Только онъ прямо и говоритъ: „Не ладное ты, дѣвка, задумала, не пара онъ тебѣ“. Такъ сердце-то меня и упало. „Что такое? — думаю, — откуда онъ про что узналъ?“ — „Такъ и такъ, — говоритъ, — первымъ долгомъ мать его не хочетъ ни за что, не такую ему невѣсту ищетъ, а второе, человѣкъ онъ не къ тебѣ. И лицомъ лучше, и деньги имѣетъ, — говоритъ, — тебя и любить не станетъ. Слушай его больше. Не тебѣ, чай, первой, и не тебѣ послѣдней говоритъ. Только барина понапрасно разстроите, больше ничего. Баринъ, — говоритъ, — и такъ въ здоровьѣ своемъ совершенно обезпокоенъ“. Я молчу. „Мнѣ, — говоритъ, — все одно единственно, а только хуже не надѣлай. Что тебѣ на себя гнѣвъ-то господскій только накликать? Про него и безъ тебя невѣсты ужъ есть, только ты ничего не знаешь. И тебѣ жениха подыщемъ, въ дѣвкахъ, небось не засидишься…“ Господи Батюшка! Не взвидѣла я свѣта. Лучше бы мнѣ обѣ руки отрубили, вотъ каково легко! Отошелъ онъ отъ меня, а я дворомъ иду, колѣни-то у меня такъ и пригибаются, еле до ткацкой дотащилась. Въ себя не приду еще, слова не выговорю, а ужъ въ мысляхъ все это Ѳомушкѣ высказать хочу. Въ ткацкой окна отворены, слышу, въ мастерской, — тамъ у насъ всѣ мастеровые жили, съ ткачами вмѣстѣ, вотъ его голосъ заливается: „Размолодчики“ поетъ. Ужъ слышу — его голосъ, больше некому. Разъ я мимо оконъ прошла, другой прошла, — онъ вышелъ. Веселый, на улыбочкѣ. Увидалъ меня, такъ оторопѣлъ. „Ты что, — говорить, — Ѳеклуша? Или неладно что-нибудь? Господи помилуй“. Отошли мы, а я все не выговорю слово-то, хоть что хочешь. Такъ слезы и подступились. Да собралась съ духомъ, зло-то меня разобрало, прямо ему все и стала выговаривать. „Ты, — говорю, — меня любить не будешь, невѣсты про тебя безъ меня есть. Какія-жъ такія, — говорю, — невѣсты? Чѣмъ обманывать, такъ сходнѣе раньше бы сказалъ“. Я это ему говорю, а онъ стоитъ, рябину сорвалъ, да ѣстъ ягоды-то, только глазомъ помигиваетъ. И вижу я, лицо его другое было, не веселое, а все не доказываетъ, словно посмѣивается. Вы почему же про мою невѣсту узнали? — говоритъ, — ишь ты, — говоритъ, — чортъ мордастый, прямо къ тебѣ, вижу, подъѣхалъ. Вотъ, ужъ себя, — говоритъ, — не пожалѣю, а доберусь до него когда-нибудь, пересчитаю ему ребра». Однако стала я его допрашивать, что у него за невѣста? И признался онъ мнѣ. Видите, какъ пріѣхалъ-то онъ, съ нимъ же вмѣстѣ достался намъ отъ баринова брата и конторщикъ, потому что у насъ главный конторщикъ померъ, а мальчишка еще не привыкъ, плохо понималъ. Ихняго конторщика, съ того имѣнья, къ намъ и взяли. И дочь у него была, Дуняша. Дѣвушка, молодая еще, хорошая дѣвушка; только постарше меня. И такъ говорили, что замужъ ей не хотѣлось сперва идти. Ѳома мнѣ и признался. «Хотѣли меня, — говоритъ, — на ней женить, а мнѣ все единственно было. Кабы, — говоритъ, баринъ не померъ, можетъ и повѣнчали бы насъ». Она въ него тоже очень влюблена была, это всѣ тогда же говорили. Только и головѣ у меня ничего этого не было, не думала я, какія у них дѣла. И такъ конторщикъ-то мекалъ, дескать, новый баринъ, не можетъ, и выдастъ ее за Ѳому. А Ѳома мнѣ и сказалъ: «все правда, Ѳеклуша, самъ я виноватъ, можетъ она и думала, что я на ней не прочь жениться. Но только вотъ что я тебѣ скажу: пусть хошь меня на поселеніе ссылаютъ, хошь что хочетъ со мной баринъ дѣлаетъ, а не жена она мнѣ. Что-жъ мнѣ, — говоритъ, — и ее и себя губить? А Григорь Антиповъ хошъ очень въ этомъ дѣлѣ старается, ну однако руки у него коротки, не окрутитъ меня. Ишь сватъ, — говоритъ, — какой выискался. Вечеромъ, — говоритъ, пойду къ барину, что будетъ». Я ему про нездоровье его было. А онъ и въ разумъ не беретъ: «вретъ, — говоритъ, — знаемъ мы его нездоровье-то. Тоже дѣвокъ изъ-за него не мало руки на себя наложить хотѣли!» Вотъ, только и словъ его было. Чудесно. Вечеромъ его къ барину не допустили, — голова у него болѣла. Бывало это съ нимъ. Пошли мы ко всенощной, а Ѳома не пошелъ. «Не хочется, — говоритъ, — прогуляюсь лучше, подумаю». И вечеромъ за гумно ушелъ, пѣсни опять пѣлъ. Говорили ему старые люди тогда же: чего передъ праздникомъ пѣсни-то горланишь? Неловко это, не показано, нехорошо. Ну, такъ не слушался. Улыбнется и больше ничего. Мнѣ опять ужъ люди которые говорили: «охъ, не пара онъ тебѣ, Ѳеклуша!»

Забрала меня, барышня, вечеромъ-то тоска, да такая тоска вѣрите, мѣста себѣ не найду нигдѣ. Смерть. Съ роду такой и и бывало. И такъ надо сказать, что тоска эта самая долго у меня послѣ не проходила, можетъ нѣсколько лѣтъ не отпускала меня. Бывало временами, легчало, и очень даже хорошо бывало, а только и было прежняго, все у меня что-то на сердцѣ-то лежало. И никуда не спрячешься. Всю я ночь эту не спала. Досаждаетъ меня Дуняша, и откуда у меня противъ нея злоба взялась? Лежу и вижу ее передъ собой, и духъ со злости занимается. И думаю я, баринъ не позволитъ. А и позволитъ, ну какъ, правда, не будетъ онъ меня любить? Что я съ нимъ сдѣлаю?! Хуже я его, — и то правда… И зачѣмъ это, думаю, увидала-то я его? — Утромъ у обѣдни оглянулась, — стоитъ не хуже барина, вотъ какой молодецъ, пара на немъ хорошая, сорочка чистая, волосы щипцами подвилъ. И баринъ нашъ въ церкви стоитъ рядомъ съ барыней, все что-то морщился сперва, потомъ сказалъ по-французскому — и вышелъ. Послѣ обѣда и подавала я барынѣ кружева глаженыя, она мнѣ и сказываетъ: Ѳома на тебѣ жениться проситъ, у барина былъ, — говоритъ, — только барину этого не угодно". Я въ ноги. Слезьми залилась. Барыня меня уговаривать стала, обѣщалась просить… Плакала я, плакала. Вечеромъ, которыя постарше дѣвушки посылали меня подслушивать. Ходила я къ кабинету, — ничего не поняла. По-французскому говорили, а должно быть что объ насъ, только мнѣ-то не понять, — такъ и ушла. И вышло намъ вечеромъ же рѣшенье, — свадьбѣ нашей не быть… О, Господи Батюшка, мало что было! Извѣстно, давно тому дѣло.

Только это, барышня, вышло намъ рѣшенье-то, а у насъ о ту пору въ людской веселье великое шло — пѣсни пѣли, угощенье. Хорошо. Одурѣла я словно и пошла тоже туда. Гляжу, и Дуняша тамъ. Стою въ углу и молчу, и не знаю, во снѣ ли, на яву ли это все. И мысли у меня самыя нехорошія. Такія были мысли, стою, и думаю, коли она, Дуняша-то, свово добьется, я себя не пожалею, а ужъ сгублю ее, сживу съ бѣлаго свѣта, — вотъ до чего дошло дѣло. Очень ужъ мнѣ-то, стало быть, тяжко… И отъ этихъ мыслей еще мнѣ тяжельше, еще страшнѣе… просто, не знаю, куды дѣться. Пришелъ и Ѳома. Мужчины, веселые которые, радехоньки, только Ѳомы Егорыча и не доставало, пѣсельникъ былъ, да и на всѣ руки, правда. Глядятъ на него всѣ, а на немъ лица нѣтъ… Такимъ я его и не видывала. Подошелъ къ столу, посмотрѣлъ, дышитъ тяжело, точно, знаете, духъ перенести не можетъ. Да головой тряхнулъ, какъ крикнетъ: «веселѣй, ребята, пѣсни давай играть!» Ну, извѣстно, всѣ ему сейчасъ, кто гитару, кто балалайку, — гармоникъ этихъ самыхъ тогда и въ заводѣ не было. Началъ это онъ пѣть, водки выпилъ. А онъ, вѣрите, бывало, въ ротъ вина бралъ. Прежній народъ куда меньше пьянствовалъ противъ теперешняго, а онъ и вовсе непьющимъ звался. Гляжу — пьетъ, рюмку за рюмку, знать ничего не хочетъ. Пѣли, пѣли, остановился онъ, Хотѣли танцы устроить. А Ѳома и говоритъ: «давайте, братцы, въ горѣлки, али въ кошки-мышки играть…» Кухарка людская на него накинулась. «Будетъ молоть-то: тѣснота какая, а онъ горѣлки придумалъ». «Ну, ладно, — говоритъ, — а про то вы слыхали, какъ старыя дѣвки за чужими женихами гоняются? Очень интересно это». Это насчетъ Дуни-то. «Вы, — говоритъ, — небезъизвѣстны небось, Авдотья Ивановна». Всѣ молчатъ. Кухарка опять вступилась: «Эхъ, — говоритъ, — Ѳома Егорычъ, вина-то ты, я вижу, перепилъ, да и болтаешь, неизвѣстно что!» Ну, а онъ: «не на твои, — говоритъ, — деньги пью». Только и всего. Опять сталъ играть, зашумѣли всѣ. Дуняша вышла. И такъ это мнѣ все противно, Боже мой, и тоска-то у меня, стало быть, все хуже и хуже. Сижу — не пью, не ѣмъ. Подруги и то мнѣ говорятъ: «да что ты, Ѳеклуша, мокрой курицей-то сидишь? Хошь притронься къ чему нибудь». Ну, не могу, что-жъ мнѣ ѣсть? За мной дѣвушка старшая, Маланьей звали, за барыней она ходила, мы все ее Маланьей Петровной величали, пришла изъ дѣвичьей. «Пора, — говоритъ, Ѳеклуша, — иди спать, барыня приказываетъ, огонь чтобы раньше тушить барина, ишь тревожимъ». Я ушла, а Маланья сама въ людской заговорилась. Иду я дворомъ, темь, зги Божьей не видать. Слышу, человѣкъ сзади бѣгитъ. Гляжу — онъ, Ѳома. Подошелъ ко мнѣ, стоитъ. «Жалко мнѣ, — говоритъ, — тебя, Ѳеклуша». А голосъ у самого, слышно, дрожитъ. «Охъ, — говорю, — батюшка, cилушки моей нѣтъ. Все мое сердце въ лоскъ изныло…» И не утерпѣла, заплакала. А Маланья Петровна на эти слова-то идетъ. «Ѳома, — говоритъ, — боишься ли ты Бога?!» — «А, что-съ?» — «До чего ты дѣвку-то довелъ? Вѣдь на нее глядѣть жалостно. Ты бы сперва позволенія спросилъ, а потомъ и сватался». — «Мнѣ, — говоритъ, и самому нелегко». — «Ужъ ты, Ѳома Егорычъ, молчи лучше. Знаемъ мы васъ очень даже хорошо. Тебѣ съ кѣмъ пѣсни ни играть, все равно, не то, что наша сестра. Ты бы въ барину сходилъ, и попросилъ толкомъ». — «Вѣдь я ходилъ, — говоритъ, — чего-жъ вы?» «Ходилъ. Знаю, что ходилъ, что ты мнѣ въ глаза-то тычешь? Слышала я. Никакихъ у тебя даже словъ противъ него не было: „воля милости вашей, воля милости вашей“, вотъ больше ничего… ты еще сходи. Да толкомъ скажи, такъ, молъ, и такъ, я все вашей милости доложу. Да растолкуй ему, что все онъ, Григорій изъ-за конторщика хлопочетъ, ему пообѣщалъ. Изъ-за того и старается. А Дуняша-то вѣдь сама понимаетъ, — насильно милъ не будешь. Да въ ноги поклонись. Виноватъ, молъ, здоровье ваше растревожилъ». А Ѳома и говоритъ: «А еще скажу: „здоровье“, молъ, ваше такое, сударь, какъ вы давеча изъ-за буланой кобылы отваляли палкой дядю Матвѣя, Ѳеклушинаго отца, то синяки на немъ и посейчасъ, вотъ какое ваше здоровье». И самъ смѣется. Маланья-то разсердилась. «Кабы, — говоритъ, — не Ѳеклуша, плюнула бы я и говоритъ съ тобой не стала. А больше дѣвку очень жаль. По глупости какого ни на есть шалопая выберутъ противъ всѣхъ прочихъ, вотъ и вся ихъ любовь». — «Вы, — говоритъ, — напрасно, Maланья Петровна, меня конфузите; я очень хорошо понимаю. И сей часъ, какъ въ людскую идти, даже ходилъ подъ окно къ Антипову и, видитъ Богъ, здорово его вздуть хотѣлъ… Да съ конторщикомъ часто пьютъ, — ну, ихъ къ лѣшему, когда въ другой разъ»… Такъ Маланья опять плюнула. — «О своихъ, — говоритъ, — ты кудряхъ думаешь, а не объ женитьбѣ и не о битьѣ. Только ужъ противно глядѣть-то. Не то что мужчина, а хуже послѣдней бабы». И за что она его обидѣла, Богъ ее знаетъ. Всѣ знали, хорошій онъ былъ человѣкъ. А впрочемъ и то надо сказать, чудной онъ такой былъ, покойникъ, — можетъ и правда. Все собой занимался, ужъ какая-жъ женитьба? Не знаю ничего. Ну, только разсердился онъ, горячій такой былъ. «Что, — говоритъ, — вы ко мнѣ привязались? Хочу женюсь хочу нѣту, дѣло мое. И безъ нея найду»… Маланья выбранилась. «Легко ли, дряни-то»… Легла я спать, а собака баринова, — собака у насъ хорошая была, — въ дверь пришла проситься. Maланья Петровна ее выпустила, а я лежу, да открыла она дверь, слышу я, Ѳома заливается, поетъ. Пѣсни хорошія пѣлъ, старинныя. Слышу, поетъ, чай знаете, пѣсня такая есть: «ахъ, да невечерняя заря спотухалася»… Хорошая пѣсня. Пришла Маланья, ноги вытираетъ, а сама говоритъ: «слышишь, женихъ-то твой несчастный, лѣшихъ пугаетъ, прости Господи. Не больно соскучился-то по тебѣ!…» А меня, барышня, такая тоска гложетъ, лютая тоска, можно сказать…

III.

Нянюшка задумалась, глядя въ полъ, и помолчала.

— Ничего, слушать-то вамъ не опротивѣло? — спросила она, улыбнувшись.

— Нѣтъ, нѣтъ.

— Ну, коли такъ, буду, стало быть, дальше сказывать. Такъ припоминаю, барышня, что любили у насъ меня, потому что такая я была не карахтерная. Которыя старшія-то, — нянюшка-старушка, экономка, Маланья Петровна, да еще которыя, все меня уговаривали и все промежъ себя толковали, что, молъ, дѣлать? — ужъ такъ старались. Приказчикъ-то и хотѣлъ бы конторщикову Дуню съ нимъ повѣнчать, да не пришлось, дѣло такое вышло. Безъ барыни все неловко, надо разрѣшенье спросить, а промежъ господъ большая непріятность вышла, такъ что и подступиться невозможно. У насъ въ домѣ барышня бѣдная жила, сродственница барынина, сирота; молодая барышня и собой недурненьная. И ссоры постояныя изъ-за этой самой барышни выходили у господъ. Такъ, что барыня бывало плачетъ, въ Москву въ роднымъ соберется ѣхать, а ужъ онъ что выдѣлывалъ, уму непостижимо, и все прикидывался, что будто онъ помираетъ. Ужъ заговѣнье, матушка моя, подходило, и былъ слухъ такой, что послѣ заговѣнья уѣдетъ барыня съ барышней въ Москву, и меня возьмутъ съ собою. О ту пору, барышня, я была вся не своя. Какъ жила, что думала, даже совершенно ничего не помню. Ѳома-то со старшими все совѣтовался, да пѣлъ, да Григорья Антипыча ругалъ, а дѣло-то наше стояло. Извѣстно, онъ мужчина, ему легче, а я-то ужъ очень измучилась. Силъ моихъ не было. И всѣ меня жалѣли. И тамъ, что Дуняша, бывало, раза два, такъ на меня посмотритъ, словно сказать что хочетъ, — ужъ и ей-то, извѣстно, не легко было, только ничего я этого не понимала. Разъ я иду изъ людской, а она у окна сидитъ, къ кирпичику приколола платье, шьетъ. Посмотрѣла и меня и говоритъ: «Ты, — говоритъ, — Ѳеклуша, не сердись на меня. И мнѣ не сладко. Я въ твоемъ дѣлѣ не причастна»… А сама покраснѣла вся. Съ отцомъ-то тоже спорила, говорили тогда. «Я», бывало, скажетъ ему: «сходнѣе же въ монастырь пойду. Онъ меня не любитъ, нешто можно неволей?…» Такъ меня, барышня, такое зло разобрало, ничего я ей не отвѣтила, еще что-то посмѣялась «куда, молъ, мнѣ съ тобой, красавицей, равняться?…» А она добрая дѣвушка была; собой не очень хороша, толстовата маленько, нескладна какъ-то, а лицо ничего, пріятное, доброе такое. Сказала я ей этакъ съ сердцемъ, и жалко-то ее, и еще пуще зло разбираетъ. Вотъ вѣдь разъ-то. Грѣхъ, извѣстно. Чего хорошаго?