Камер-юнгфера (Салиас) — ДО

КАМЕРЪ-ЮНГФЕРА

ПОВѢСТЬ.

I.

Надъ Петербургомъ чуть брезжилъ свѣтъ. На небосклонѣ занималась утреннняя заря яснаго, слегка морознаго дня.

Было 18-е октября 1740 года. Въ городѣ еще съ двухъ или трехъ часовъ ночи на всѣхъ улицахъ, главнымъ образомъ на Невской перспективѣ, совершалось что-то незаурядное и диковинное.

Обыватели, запоздавшіе въ городѣ по дѣламъ или въ горстяхъ, со страхомъ и трепетомъ пробирались до своихъ жилищъ. Наоборотъ, къ разсвѣту, тѣ изъ жителей, которые привыкли рано выходить со двора, выглянувъ на улицу, тотчасъ же возвращались вспять, въ силу пословицы: не суйся въ воду, не спросясь броду.

Послѣднія десять лѣтъ, пережитыя Петербургомъ, подъ гнетомъ управленія всемогущаго Курляндскаго герцога, «слово и дѣло», соглядатаи и «языки», Тайная канцелярія, вообще весь государственный порядокъ, на вѣки оставшійся въ исторіи съ наимснованіемъ «Бироновщины» — все пріучило обывателей столицы ежечасно быть насторожѣ, чтобы не нажить лихой бѣды и не оказаться безъ вины виноватымъ.

Это нѣчто необычное, совершавшееся въ эту ночь въ Петербургѣ, были караулы, пикеты и рогатки, разсѣянные по Невской перспективѣ на всѣхъ углахъ прилежащихъ къ ней улищь и переулковъ. Многіе въ эту ночь не попали, куда направлялись, и ночевали на морозѣ, заарестованные солдатами. Два полка, Измайловскій и Преображенскій, были разставлены, или вѣрнѣе, разсыпаны по главнымъ пунктамъ города. Зачѣмъ: никто не зналъ. Яснаго, опредѣленнаго приказанія никто не получалъ. Не только офицеры, но и старшіе командиры не знали, что они дѣлаютъ. Быть можетъ, только два или три человѣка, въ томъ числѣ командиръ измайловцевъ, братъ герцога, Густавъ Биронъ, да командиръ преображенцевъ, самъ фельдмаршалъ Минихъ, знали хорошо, почему городъ за ночь попалъ на военное положеніе.

Было указано: «строжайше и наикрѣпчайше блюсти порядокъ». Между тѣмъ именно эти, какъ бы выросшіе вдругъ, среди ночи изъ-подъ земли, караулы и рогатки сами всеобщую сумятицу и надѣлали.

Въ концѣ Невской перспективы, на льду уже замерзнувшей Фонтанки, была тоже рогатка, но караулъ былъ здѣсь многолюднѣе и состоялъ изъ двухъ десятковъ преображенцевъ, подъ командой двухъ офицеровъ. Одному изъ двухъ начальниковъ временной заставы, офицеру Грюнштейну, въ качествѣ нѣмца, было объяснено самимъ графомъ Минихомъ, что назначенная ему ночная стоянка есть особо важный пунктъ, такъ какъ недалеко оттуда помѣщался и Лѣтній дворецъ, занятый императрицей.

Но въ чемъ заключалась важность порученія Грюнштейна, въ чемъ заключались его обязанности въ эту ночь, онъ ничего не зналъ. Ему приказали стоять съ своей командой, пока не будетъ приказано итти въ казармы! Молодой, умный и хитрый офицеръ Грюнштейнъ даже смущался тѣмъ, что, не имѣлъ никакихъ инструкцій.

Толкамъ и догадкамъ солдатъ не было конца. Послѣднія дѣянія Бирона съ его клевретами давали широкое поле предположеніямъ.

— Указано будетъ ночью забирать жителевъ цѣлыми сотнями и уводить въ крѣпость, толковали шепотомъ солдаты.

— Указано будетъ всѣхъ русскихъ сановниковъ и главныхъ полковниковъ колотить въ мертвую, говорили другіе.

— А что, если, ребята, шведъ подъ самую столицу подошелъ обманнымъ образомъ, догадывались третьи, — на зарѣ сражаться будемъ.

Тѣ же самые толки и догадки были во всѣхъ пунктахъ, гдѣ стояли караулы. Въ иныхъ мѣстахъ весь караулъ состоялъ изъ двухъ-трехъ рядовыхъ, даже безъ капрала. Эти рядовые стояли часовыми подъ ружьемъ, совершенно не зная зачѣмъ. На опросы проходящихъ они отвѣчали:

— Проходи, братецъ, скорѣе, благо пропущаютъ.

— Придержи языкъ за зубами. Долго ль вырѣзать!

— Доберешься цѣлъ и невредимъ до дому, свѣчку къ иконамъ поставь! внушительно совѣтывали нѣкоторые изъ солдатъ.

Иногда караулъ отвѣчалъ на опросы жителей шутками:

— Стережемъ, родимые, чтобы рогатку прохожіе на дрова не растащили.

— Стоимъ, глядимъ, какъ бы мѣсяцъ съ неба не свалился.

— Начальству лежать надоѣло, вотъ насъ и поставили.

Въ иныхъ пунктахъ Преображенскіе рядовые, отличавшіеся своей избалованностью, озорствомъ и дерзостью съ обывателями, вообще всякимъ «бѣдокурствомъ», воспользовались теперь случаемъ, чтобы нажиться насчетъ перепуганныхъ обывателей.

II.

Озорнѣе всѣхъ дѣйствовалъ въ эту ночь пикетъ, поставленный на углу перспективы и Мѣщанской улицы, гдѣ былъ цѣлый кварталъ, за церковью, обитаемый исключительно сѣрымъ людомъ, приписными къ городу мѣщанами и крестьянами. Здѣсь мирные жители, запоздавшіе домой, застрявали у неожиданно выросшей за ночь рогатки.

Караулъ состоялъ изъ полдюжины рядовыхъ Преображенскаго полка, подъ командою капрала Новоклюева. Командиръ рогатки, высокаго роста, могучій и плечистый силачъ, спокойно сидѣлъ на заборѣ, а команда составила ружья въ козлы и весело болтала. Но вмѣстѣ съ ними стояло тутъ же около дюжины человѣкъ заарестованныхъ прохожихъ.

Обыватели охали, вздыхали, причитали и молились вслухъ. Изрѣдка начинали они просить «сударя-капрала» отпустить ихъ до дому, клятвенно увѣряя, что они ни въ чемъ неповинны. Но капралъ Новоклюевъ отвѣчалъ коротко и внушительно:

— Дай полгривны и ступай себѣ съ Богомъ.

Разумѣется, тѣ, у которыхъ деньги были въ карманѣ, тотчасъ откупались и опрометью пускались домой. Тѣ, у которыхъ, какъ на грѣхъ, не оказалось ничего въ карманѣ, оставались на часъ, на два заарестованными. Впрочемъ, иногда капралъ соглашался за вознагражденіе натурою.

— Кудаевъ, обращался онъ къ одному рядовому, молодцеватѣе другихъ: — ощупай этого, можетъ, что и найдется. Хоть платокъ шейный взять. А то бери шапку! Мы люди сердечные и сговорчивые. Ничѣмъ не брезгуемъ.

Съ одного молодого парня, который отъ перепугу при задержаніи началъ ревѣть навзрыдъ, какъ баба, Новоклюевъ, ради потѣхи, велѣлъ снять штаны, надѣть ихъ ему на голову и завязать на шеѣ. Парень, милостиво отпущенный домой, пустился рысью, но ощупью, спотыкаясь и падая, при громкомъ хохотѣ караула.

Рядовой Кудаевъ, красивый малый, лѣтъ двадцати пяти, неохотно исполнялъ приказанія капрала. Онъ былъ одинъ, изъ всей команды, рядовымъ изъ дворянъ. Изрѣдка онъ пробовалъ просить капрала отпустить кого-нибудь изъ прохожихъ безъ выкупа, но въ отвѣтъ на это Новоклюевъ отзывался насмѣшливо:

— То-то, братецъ ты мой, видать, что ты не мы… Батька, съ маткой денегъ на продовольствіе присылаютъ. Такъ тебѣ съ дворянскаго жиру-то да съ барскаго корма — живи, не тужи! А намъ, коли не пользоваться всякими обстоятельствами, такъ и жрать нечего будетъ.

Замѣчаніе Новоклюева было совершенно справедливо.

Рядовые гвардіи изъ простонародья имѣли, конечно, всѣ средства къ существованію, но не имѣли денегъ, а потому пользовались всякимъ удобнымъ случаемъ зашибить копейку.

Разумѣется, когда стало разсвѣтать, Новоклюевъ отпустилъ, всю еще оставшуюся гурьбу заарестованныхъ имъ обывателей и скомандовалъ грозно:

— Ну, вы! Пошелъ по домамъ! Живо! Не то разстрѣлъ!

На зарѣ улицы Петербурга оживились еще болѣе, послышался барабанный бой, всѣ рогатки повалили на-земь, а пикеты снялись съ мѣстъ. Прошелъ по городу слухъ, что вся гвардія собирается на площадь передъ Лѣтнимъ дворцомъ. Оба полка, занимавшіе ночью углы и перекрестки города, сошлись, построились и двинулись тоже ко дворцу. Одновременно съ ними всѣ другіе полки, стоявшіе въ столицѣ, уже двигались туда же, каждый изъ своихъ казармъ.

Городъ, разбуженный барабаннымъ боемъ, тоже поднялся ранѣе обыкновеннаго, и каждый обыватель, видя, что всѣ на ногахъ, и зная, что на міру и смерть красна, храбро рѣшался тоже выскочить на улицу. Наконецъ, часамъ къ девяти, передъ дворцомъ стала, выстроившись, вся гвардія, а все пространство, прилегавшее къ плацу, было покрыто сплошь массою народа. Но въ чемъ было дѣло, что за притча приключилась, что такое стряслось, какое такое событіе свершилось — ни единая душа не знала!

Наконецъ, когда солнце уже поднялось на небосклонѣ и позлатило дворецъ, засверкало и засіяло въ амуниціи построившейся рядами гвардіи, въ эту массу народа невидимкою проскользнула полудогадка, полувѣсточка изъ дворца: «Императрицѣ худо!» Гвардія и весь Петербургъ знали давно, что императрица Анна Іоанновна опасно больна, но, однако, кончины ея никто не ждалъ.

Въ девять часовъ на подъѣздѣ дворца показался всѣмъ хорошо извѣстный и многими любимый фельдмаршалъ Минихъ. Сѣвъ на коня, онъ объѣхалъ ряды гвардейцевъ, вызвалъ начальниковъ, торжественно объявилъ о кончинѣ императрицы и о томъ, чтобы приступали немедленно къ присягѣ на вѣрность новому Третьему императору Ивану Антоновичу и новому правителю Россійскаго государства герцогу Ягану Бирону.

Гвардія, простоявъ болѣе часу подъ ружьемъ, двинулась по домамъ, а затѣмъ во всѣхъ церквахъ началась присяга всѣхъ жителей. Во всѣхъ домахъ, отъ палатъ боярскихъ до маленькихъ домишекъ и хибарокъ мѣщанъ, всюду шептались обыватели, всюду смущалъ всѣхъ одинъ и тотъ же вопросъ, одна и та же загадка. Какъ такъ? Присягать императору, коему всего только два мѣсяца отъ рожденья, еще, пожалуй, дѣло понятное. Но видано ли, слыхано ли присягать на вѣрность хоть и знатному вельможѣ и могучему временщику, но все-таки не царственнаго происхожденія, вдобавокъ и не русскому?

Среди толковъ объ этой диковинѣ, присяга новому императору и новому правителю Россійской имперіи, людоѣду Бирону, шла, разумѣется, своимъ чередомъ. Присяга шла спѣшно и быстро, тѣмъ паче, что былъ строжайшій приказъ, дабы къ вечеру того же дня не оказалось ни единой живой души, которая бы избѣгла цѣлованія креста и Евангелія.

Въ ту минуту, когда Преображенскій полкъ двинулся вмѣстѣ съ другими съ площади, половина гренадерской роты была отдѣлена, и команда рядовыхъ, капраловъ и офицеровъ вступила на подъѣздъ. Новоклюевъ и Кудаевъ были въ числѣ прочихъ и вмѣстѣ съ своимъ офицеромъ вошли во дворецъ. Кудаевъ съ другимъ товарищемъ-солдатомъ очутился въ дверяхъ большой залы, гдѣ онъ никогда не бывалъ. Новоклюевъ съ своими рядовыми попалъ на часы въ другую залу, гдѣ на парадной великолѣпной кровати лежало бездыханное тѣло скончавшейся императрицы.

— Ахъ ты, Господи, вотъ угодилъ, думалъ про себя Новоклюевъ. Надо же эдакъ потрафиться.

И капралъ, дерзкій, но глуповатый, съ трепетомъ косился на большую кровать. Богатырь до страсти боялся мертвецовъ.

«Ну, какъ сутки не смѣнятъ, да на ночь оставятъ! Помилуй Богъ!» думалъ онъ.

III.

Рядовой Кудаевъ, простоявъ часа три у дверей главной залы, былъ смѣненъ другимъ часовымъ. Выйдя изъ дворца съ другими товарищами, подъ командою того же Новоклюева, рядовой шелъ озабоченный и задумчивый.

Капралъ, наоборотъ, былъ доволенъ и въ духѣ.

— Чего не веселъ — носъ повѣсилъ? обернулся на ходу Новоклюевъ.

— Ничего, отозвался Кудаевъ. Мудреныя мои дѣла. Не знаю ужъ теперь, какъ и быть. Померла царица…

И Кудаевъ безпомощно развелъ руками, даже чуть не выронилъ ружье, которое несъ на плечѣ.

— Это что еще? Что у тебя за дѣла могутъ быть, да еще мудреныя? Да и причемъ тутъ царица?

Кудаевъ молчалъ.

— Да ты говори, я, можетъ быть, тебѣ помочь съумѣю.

— Ладно, отозвался, помолчавъ, Кудаевъ. Придемъ домой, я, пожалуй, тебѣ и разскажу.

Вернувшись на ротный дворъ, Кудаевъ откровенно разсказалъ капралу немудреное приключеніе, которое его смутило. Смерть императрицы должна была, по его мнѣнію, осложнить обстоятельства его жизни.

Молодой малый, рязанскій помѣщикъ или недоросль изъ дворянъ, съ годъ назадъ, явился въ Петербургъ и поступилъ рядовымъ въ Преображенскій полкъ. Мать его оставалась въ маленькой вотчинѣ, владѣя полсотней душъ крестьянъ, отецъ давно умеръ, родни не было почти никакой. Слѣдовательно, молодой рядовой очутился въ Петербургѣ съ очень скудными средствами и безъ всякой протекціи. Большинство рядовыхъ изъ дворянъ гвардейскихъ полковъ было въ томъ же положеніи. Мудренѣе этого положенія трудно было и придумать. Юноша-барченокъ являлся на службу, всячески избалованный въ семьѣ, нелѣпо воспитанный, безграмотный, умѣя только, по сакраментальному историческому выраженію, «голубей гонять». Прямо изъ-подъ покровительственныхъ юбочекъ матушки, всякой ласки и всякаго баловства мамушекъ, и рабскаго потакательства дворни и холоповъ, онъ попадалъ въ ряды солдатъ, на край свѣта, за тысячу верстъ отъ родного гнѣзда въ новую столицу съ совершенно чуждой, полунѣмецкой обстановкою. Дисциплины было мало, служба была немудрая, но барченку, выросшему на медахъ и вареньяхъ, приходилось жестко спать на ларѣ въ казармахъ, рядомъ съ простыми «сдаточными» изъ крестьянъ. Хотя большинство рядовыхъ гвардіи были исключительно дворянскія дѣти, но между ними было и не мало простыхъ солдатъ, переведенныхъ случайно или за отличіе изъ разныхъ полевыхъ и гарнизонныхъ командъ.

Молодой рядовой, имѣя какую-нибудь родню въ Петербургѣ, тетушку или дядюшку, въ нѣсколько лѣтъ могъ надѣяться попасть въ капралы, сержанты и скоро выслужиться въ офицеры. Недоросль изъ дворянъ безъ всякой родни и протекціи могъ легко просидѣть пятнадцать лѣтъ до полученія капральскаго званія, которое было немного лучше простого солдатскаго. Большія средства даже при отсутствіи покровителей, конечно, много помогали въ карьерѣ.

У рядового Кудаева не было ни вліятельной родни, ни денегъ.

Случайно выискалъ онъ въ Петербургѣ родственника, который приходился ему двоюроднымъ дядей. Но у этого дяди, капитана Калачева, не было болѣе близкихъ родственниковъ и выискавшійся племянникъ Кудаевъ очень его обрадовалъ. Все-таки не чужой! Но Калачевъ, будучи уже въ отставкѣ, проживалъ въ Петербургѣ какъ простой обыватель и не могъ ничѣмъ помочь племяннику по службѣ.

Молодому рязанскому недорослю, конечно, оставалось какъ нибудь просуществовать подобно другимъ недорослямъ солдатамъ и надѣяться на счастье. Но вскорѣ послѣ его прибытія въ Петербургъ, молодого человѣка, по его выраженію, лукавый попуталъ.

Поставили его однажды на часы въ караульню Зимняго дворца. Въ числѣ обитателей, которые сновали въ сравнительно маленькомъ домѣ, онъ увидалъ молодую дѣвушку. Разъ десять промелькнула она мимо него, разъ пять взглянула на. него, и случилось то, что бываетъ и будетъ всегда на свѣтѣ. Молодые люди сразу приглянулись другъ другу. Вскорѣ послѣ этого Кудаевъ, по собственной охотѣ, сталъ все чаще появляться на часахъ во дворцѣ. Онъ вызывался добровольцемъ, замѣняя то одного, то другого изъ своихъ товарищей, когда имъ приходилось итти въ дворцовый караулъ. На, третій или четвертый разъ молодой преображенецъ уже успѣлъ перемолвиться съ молодой дѣвушкой, а однажды съ нимъ заговорила и пожилая женщина, очевидно, родственница его зазнобы.

Наконецъ, вскорѣ эта «придворная барынька», какъ опредѣляли ее люди во дворцѣ, позвала молодого человѣка зайти къ нимъ побесѣдовать. На другой же день Кудаевъ уже безъ ружья и не въ качествѣ часового, а въ качествѣ гостя явился въ Зимній дворецъ и, пройдя разными полутемными закоулками нижняго этажа, очутился въ двухъ маленькихъ горницахъ у новыхъ знакомыхъ.

Пожилая женщина оказалась служащей въ штатѣ племянницы царствующей императрицы. Это была камеръ-юнгфера Анны Леопольдовны, принцессы Брауншвейгской, матери объявленнаго наслѣдника престола. Для Кудаева такое знакомство было, конечно, находкою. Это была важная протекція по службѣ.

Съ перваго же своего визита Кудаевъ увидалъ, что ему посчастливилось. Камеръ-юнгфера Стефанида Адальбертовна Минкъ была курляндка и, повидимому, не изъ дворянокъ. Съ ней вмѣстѣ жила ея племянница, которую она называла кратко Мальхенъ, а прислуга звала Амаліей Карловной.

Молодая дѣвушка, лѣтъ семнадцати, однако, мало походила на нѣмку. Стефанида Адальбертовна была полная, бѣлокурая съ сѣдиной женщина, удивительно мудрено говорившая по-русски. Что касается до Мальхенъ, то дѣвушка смахивала совсѣмъ на русскую барышню. Черноволосая, быстроглазая, бойкая говорунья, она напоминала Кудаеву одну барышню, сосѣдку по вотчинѣ въ Рязани. Мальхенъ отлично изъяснялась по-русски, даже безъ малѣйшаго акцента. Вскорѣ Кудаевъ узналъ, что если госпожа Минкъ пріѣхала въ Россію еще недавно, вмѣстѣ съ принцессою Анною Леопольдовною, то ея сирота-племянница, наоборотъ, была уже давно, съ восьми-лѣтняго возраста, въ Петербургѣ и забыла думать о своей прежней родинѣ.

Въ первое же знакомство Стефанида Адальбертовна, при объясненіяхъ съ Кудаевымъ, пользовалась помощью племянницы, такъ какъ молодой человѣкъ окончательно не понималъ ни слова изъ того, что говорила госпожа камеръ-юнгфера. Слова были простыя на подборъ, произнесенныя, конечно, неправильно, но тѣмъ не менѣе настоящія россійскія и, несмотря на это, Кудаевъ сплошь и рядомъ совершенно не понималъ, что изъ этихъ словъ выходитъ и что желаетъ сказать госпожа Минкъ. Въ первый же день знакомства, барыня, жалуясь рядовому, говорила:

— Я очень трусъ. Когда вѣтеръ подуетъ, мой щокъ далеко уходитъ.

Мальхенъ должна была объяснить Кудаеву, что тетушка ея боится сквозного вѣтра, такъ какъ у нея часто отъ этого бываютъ флюсы.

Бесѣды Кудаева съ новыми знакомыми бывали всегда въ этомъ родѣ. Молодому человѣку была нестерпимая тоска толковать съ госпожей камеръ-юнгферою, но глазки и улыбки Мальхенъ вознаграждали его за все. Молодой малый понялъ, что онъ благосклонно принятъ обѣими новыми знакомыми, а что онѣ для него все-таки, сравнительно, люди сильные. Госпожа Минкъ служила въ горницахъ принцессы, была любимицей ея главной фрейлины и наперсницы Іуліаны Менгденъ, а сестра этой фрейлины была замужемъ за сыномъ фельдмаршала графа Миниха.

Много безсонныхъ ночей провелъ Кудаевъ послѣ своего знакомства, думая о томъ, что изъ этого всего можетъ произойти. Его, очевидно, принимаютъ у госпожи Минкъ не безъ цѣли. Мальхенъ влюблена въ него, а тетушка не прочь выдать замужъ племянницу за русскаго дворянина. Онъ простой рядовой, но вѣдь ей стоитъ сказать слово фрейлинѣ. Въ одинъ день просьба о рядовомъ дойдетъ до фельдмаршала и императрицы и Кудаевъ, вмѣсто пятнадцатилѣтней службы до перваго капральскаго чина, можетъ въ полтора — два года сдѣлаться даже офицеромъ гвардіи.

Кудаевъ бывалъ въ гостяхъ у камеръ-юнгферы раза два въ недѣлю, но болѣе частыя посѣщенія госпожа Минкъ отклонила. За то Мальхенъ, пользовавшаяся сравнительной свободой, изрѣдка одна прогуливалась въ саду близъ дворца и выходила изъ него на берегъ Невы. Кудаевъ, часто бродившій здѣсь, встрѣчался съ ней и тутъ влюбленные могли свободно бесѣдовать подолгу.

IV.

За нѣсколько дней до загадочной всѣмъ ночи, когда Кудаевъ попалъ въ числѣ прочихъ въ пикеты, разставленные по всей столицѣ, онъ послалъ къ госпожѣ камеръ-юнгферѣ единственную свою знакомую въ Петербургѣ, въ качествѣ свахи. По странному стеченію обстоятельствъ, петербургская чиновница, пожилая вдова, отправившаяся свахой къ Степанидѣ Адальбертовнѣ, называлась Степанидой Андреевной. Придворная барынька приняла сваху вѣжливо, гостепріимно и отвѣчала, что она не прочь выдать племянницу замужъ за рязанскаго дворянина, но просила нѣсколько дней срока, чтобы серьезно подумать о предложеніи.

Вернувшись отъ придворной барыньки, Степанида Андреевна Чепурина объяснила, что дѣло обстоитъ благополучно, но что надо ковать желѣзо, пока горячо.

— Только моли Бога, прибавила она, чтобы императрица была жива. А сказываютъ, что она хвораетъ сильно.

— Почему же? удивился Кудаевъ. Что же мнѣ до императрицы?

Петербургская старожилка Чепурина знала многое такое, чего не зналъ недоросль изъ дворянъ, недавно прибывшій изъ глуши, и потому сразу поняла исключительное положеніе, въ которомъ былъ Кудаевъ. Она предложила разъяснить дѣло молодцу обстоятельно и толково; побесѣдовавъ съ преображенцемъ наединѣ, глазъ на глазъ, шопотомъ она потребовала съ его стороны «ужасательно» клятвенно обѣщаться никому не проронить слова.

— Пойми ты, соколикъ мой, что это мы ведемъ разговоръ государскій. За это и тебя, и меня плетьми постегать могутъ. Попадемъ къ Бирону въ лапы, не только плетей, и литеръ отвѣдаемъ.

— Какихъ литеръ? изумился наивно Кудаевъ.

— Какихъ? То-то ты съ гнѣздышка слетокъ, во истину слетокъ. Рыкнетъ на насъ кто-нибудь «слово и дѣло», стащутъ насъ въ приказъ, въ сыскъ, начнутъ пытать, на дыбу поднимать, а тамъ тебѣ и мнѣ, послѣ кнутовъ и плетей, выжгутъ на лбу «вѣди» и «добро». Не понялъ?

— Не понялъ, отозвался Кудаевъ.

— Вѣди и добро прямо въ лобъ отхлопнутъ каленымъ желѣзомъ. А значитъ оное: воръ и душегубъ.

— Да за что же? Мы не воровали и никого не губили, не рѣзали…

— Вотъ за этотъ нашъ государскій разговоръ. Такъ ты поклянись мертво молчать, чтобы мнѣ изъ за тебя языкъ не вырѣзали, да и тебѣ чтобы не итти на цѣпь садиться.

Разумѣется, Кудаевъ поклялся хранить все въ тайнѣ. Тогда Чепурина объяснила молодцу рядовому, что ему крайне выгодно сдѣлаться мужемъ племянницы камеръ-юнгферы во дворцѣ самой императрицы. Но при этомъ хитрая петербургская чиновница прибавила свое слѣдующее дальновидное соображеніе.

По ея мнѣнію, Кудаеву надо было Бога молить, чтобы императрица жила подольше, а чтобы свадьба его сыгралась какъ можно скорѣе, въ виду опаснаго состоянія хворающей, съ осени государыни.

— Помретъ царица — все перемѣняться можетъ.

Причина была простая. Въ прошломъ августѣ мѣсяцѣ родился у племянницы монархини сынъ, махонькій принцъ Иванъ Антоновичъ, почитаемый уже наслѣдникомъ престола. По смерти императрицы онъ будетъ провозглашенъ императоромъ всея Россіи, хотя ему только два мѣсяца. Теперь его мать, просто принцесса Брауншвейгская, простая племянница государыни, а въ случаѣ вступленія на престолъ новорожденнаго младенца, та же принцесса станетъ матерью императора, всѣ ея приближенные станутъ персонами болѣе важными. Всякая камеръ-юнгфера, въ родѣ г-жи Минкъ, станетъ тоже персоной, которую и рукой не достанешь.

Теперь Стефанида Адальбертовна, по своему природному малоумію, не понимаетъ этого, объяснила Чепурина, а случись такая перемѣна, сдѣлайся принцесса правительницею и регентшею, а то, чего добраго, и императрицею, то она, госпожа Минкъ, не похочетъ отдать свою дочь за какого-то Преображенскаго рядового.

— Вотъ видишь ли, соколикъ, все дѣло въ спѣхѣ, закончила объясненіе чиновница. — Скорѣе надо тебѣ вѣнчаться. Тогда, въ случаѣ перемѣны правительства, тебѣ кладъ, талантъ и удача. А не успѣешь ты повѣнчаться, то гляди, твоя придворная барынька на тебя тогда и плюнуть не соизволитъ.

Кудаевъ не только понялъ все, что разъяснила умная барыня, но даже созналъ внутренно, что она совершенно права. Всѣ въ столицѣ знали, что государыня хвораетъ, что у ней сильнѣйшіе припадки подагры, частые обмороки; вообще въ городѣ ждали перемѣны правительства. Кромѣ того, большинство петербуржцевъ, людей непридворныхъ, воображали, что по смерти Анны Іоанновны на престолъ войдетъ ея племянница, Анна Леопольдовна, и будетъ объявлена императрицею.

Разумѣется, такъ думали люди, непосвященные въ тайны придворной интриги, и люди, не стоящіе у кормила правленія. Всѣ сильные міра, наоборотъ, знали отлично, что императоромъ будетъ младенецъ Іоаннъ Антоновичъ, а дѣйствительнымъ правителемъ обширнаго государства сдѣлается первый вельможа имперіи, одинаково всѣмъ ненавистный «людоѣдъ» Биронъ.

— За тѣмъ онъ недавно и Волынскому голову снялъ!

Были люди, втихомолку говорившіе и крѣпко надѣявшіеся на то, что послѣ кончины императрицы вступитъ на престолъ единственная законная наслѣдница россійскаго престола, родная дочь Великаго Петра, царевна Елизавета Петровна. У молодой, красивой и доброй царевны была своя партія, какъ въ новой столицѣ, такъ и въ Москвѣ, равно и во всей Россіи, но партія эта боязливо молчала и бездѣйствовала.

Послѣ объясненія со своей свахой и пріятельницею, Кудаевъ зашелъ снова къ госпожѣ Минкъ, но не былъ принятъ и вышелъ изъ дворца смущенный. Побродилъ онъ нѣсколько дней въ саду около дворца и по берегу Невы, въ надеждѣ увидать Мальхенъ, но увидалъ ее только издали. Она махнула ему рукой, послала поцѣлуй и убѣжала во дворецъ. Очевидно, что-то такое случилось, какая-то перемѣна въ образѣ мыслей госпожи камеръ-юнгферы.

Однако, дня черезъ два послѣ этого, какой-то мальчуганъ розыскалъ на ротномъ дворѣ рядового Кудаева и передалъ «почтеннѣйшее» приглашеніе Стефаниды Адальбертовны пожаловать въ гости въ сумерки.

Кудаевъ явился. Его возлюбленная была грустна, уныло поглядывала, а ея тетушка объяснила молодому человѣку, что свадьба дѣло серьезное, надо много подумать, и хотя господинъ Кудаевъ «ошень корошъ» и для нея, и для Мальхенъ, но для рѣшенія вопроса есть препятствія.

Кудаевъ вернулся домой озабоченный и, узнавъ отъ одного офицера полка, что государыня еще сильнѣе хвораетъ, онъ отчасти сталъ догадываться въ чемъ дѣло. Онъ тотчасъ же отправился на совѣщаніе къ своему другу и Степанида Андреевна объяснила дѣло точно такъ же.

Камеръ-юнгфера оказалась бабой непромахъ. Она чуяла перемѣну, которая можетъ произойти въ ея общественномъ положеніи въ случаѣ смерти императрицы, и оттягивала дѣло. Станетъ принцесса императрицею, то, конечно, она свою Мальхенъ за простого рядового не отдастъ, а будетъ мѣтить на какого-нибудь гвардейскаго капитана, а то и выше… за сенатора…

— Моли Бога, чтобы монархиня выздоровѣла и долго была жива, заключила бесѣду Чепурина.

Кудаевъ развелъ руками.

— Молиться-то я буду хоть денно и нощно, да что же толку-то изъ этого? Изъ-за моихъ молитвъ она не проживетъ дольше, коли ей земной предѣлъ положенъ.

— Это, конечно, согласилась и чиновница. — Да такъ сказывается.

Черезъ нѣсколько дней послѣ этой бесѣды, Кудаевъ очутился въ пикетѣ на углу Мѣщанской, затѣмъ узналъ о кончинѣ императрицы и, конечно, понялъ, что онъ сразу потерялъ все. Теперь камеръ-юнгфера не захочетъ съ нимъ и знаться.

Вернувшись въ ротный дворъ, послѣ караула во дворцѣ, Кудаевъ подробно и откровенно разсказалъ всю эту исторію капралу Новоклюеву. Къ его немалому удивленію, Новоклюевъ въ бесѣдѣ съ нимъ по поводу его обстоятельствъ оказался человѣкомъ чрезвычайно неразумнымъ. Исповѣдавшись ему горячо и искренно, Кудаевъ уже сожалѣлъ.

Капралъ, юркій по части всякаго грабительства въ городѣ, ловкій, когда дѣло касалось военнаго артикула, молодчина въ простой работѣ по наряду въ городѣ, въ дѣлѣ Кудаева разсуждалъ, что тебѣ малый ребенокъ.

Прежде всего, Новоклюевъ посовѣтовалъ Кудаеву силой обвѣнчаться, выкрасть дѣвушку изъ дворца, найти попа, дя и сочетаться бракомъ. Если кто будетъ помѣхой, кулаками дѣло устроить.

Однимъ словомъ, все, что совѣтовалъ Новоклюевъ, было безконечно глупо.

«Да онъ совсѣмъ оголтѣлый дуракъ. Пень какой-то, прости Господи!» думалъ въ отчаяніи Кудаевъ, уйдя отъ капрала къ себѣ и обдумывая свое тяжелое положеніе.

Весь день и весь вечеръ продумалъ молодецъ, чуть не заплакалъ отъ грустныхъ мыслей, но ничего не могъ надумать.

«Одно мнѣ нужно, рѣшилъ онъ наконецъ. Пускай скажетъ эта юнгфера проклятая — надѣяться мнѣ или прямо выбросить, все изъ головы. А эдакъ мнѣ не жить. Это мучительство. Что-нибудь одно»…

Плохо проспавъ ночь, Кудаевъ рѣшилъ на утро отправиться къ придворной барынькѣ, чтобы узнать навѣрное свою судьбу. Когда онъ приблизился ко дворцу, то увидалъ особенное движеніе на дворѣ и на всѣхъ подъѣздахъ. Стояли подводы, сани и розвальни, а изъ дворца выносили вороха и кучи всякой поклажи. Въ числѣ снующихъ людей онъ увидѣлъ вдругъ и Стефаниду Адальбертовну, которая вышла повязанная платкомъ на улицу и что-то приказывала двумъ служителямъ. Онъ приблизился къ ней со страхомъ сомнѣнія.

Камеръ-юнгфера узнала его, кивнула головой и своимъ невѣроятнымъ россійскимъ нарѣчіемъ объяснила молодому человѣку, что они всѣ переѣзжаютъ. Кудаевъ узналъ, что принцесса Анна Леопольдовна съ мужемъ уже не обитаютъ въ Лѣтнемъ дворцѣ. Императоръ былъ еще наканунѣ въ полдень, тотчасъ же послѣ кончины императрицы, перевезенъ въ Зимній дворецъ, а за нимъ переѣхали его мать и отецъ. Теперь же начали собираться и всѣ находящіеся въ штатѣ императора, такъ какъ Лѣтній дворецъ, гдѣ стояло тѣло усопшей императрицы, предназначался быть резиденціей новаго правителя Россійской Имперіи. Пока всѣ эти камеръ-юнгферы, камеръ-медхенъ и всякіе обитатели дворца укладывались и съѣзжали, кучка разнаго рода личностей явилась въ этотъ же дворецъ, обходила горницы и выбирала- себѣ помѣщеніе. Все это были на подборъ нѣмцы, почти не говорившіе по-русски, но съ виду чрезвычайно важные, гордые и даже нахальные. Все это были приближенные самого герцога, истинные хозяева въ столицѣ, да и во всей Россіи.

Камеръ-юнгфера предложила Кудаеву войти на минуту и намекнула, что онъ даже можетъ быть полезенъ, можетъ имъ помочь при укладкѣ и перевозкѣ вещей въ Зимній дворецъ. Кудаевъ охотно взялся помогать. Поклажи у придворной барыньки было собственно немного и въ три часа времени вся рухлядь, посуда, всякій скарбъ, кровати и перины и все до послѣдней ложки и плошки было уже сложено на подводы.

Мальхенъ была чрезвычайно весела, ее забавлялъ переѣздъ. Но больно кольнула сердце рядового какая-то беззаботность въ его возлюбленной. Она какъ будто бы забыла думать о немъ, забыла, что онъ еще недавно присылалъ сваху. Она была занята исключительно своимъ переѣздомъ въ другой дворецъ. Однако при прощаньи Мальхенъ шепнула что-то своей, теткѣ, а Стефанида Адальбертовна обратилась къ рядовому съ приглашеньемъ побывать черезъ нѣсколько деньковъ у нихъ на новоселья въ Зимнемъ дворцѣ. Приглашеніе это камеръ-юнгфера сдѣлала однако настолько важнымъ голосомъ, съ такимъ величественнымъ жестомъ, что Кудаевъ невольно почувствовалъ, какъ его дѣла принимаютъ дурной оборотъ. Права была чиновница! Анна Леопольдовна стала не императрицею, даже не правительницею и не регентшею, правилъ судьбой имперіи герцогъ, а принцесса осталась съ простымъ званіемъ матери императора, а между тѣмъ лица, находящіяся въ ея штатѣ, въ томъ числѣ эта камеръ-юнгфера, были уже много важнѣе и горделивѣе. Что же будетъ дальше?

Кудаевъ не вернулся на ротный дворъ, а окончательно грустный, не зная что дѣлать, собрался къ своему дядѣ. Онъ готовъ былъ теперь, въ силу своего природнаго добродушія и кротости, совѣтоваться со всѣми.

V.

Капитанъ въ отставкѣ, Петръ Михайловичъ Калачовъ, жилъ на Петербургской сторонѣ, въ собственномъ маленькомъ домѣ. Человѣкъ лѣтъ подъ шестьдесятъ, капитанъ казался гораздо старше своихъ лѣтъ.

Это былъ благообразный старикъ, добродушный, ласковый, добрякъ и шутникъ, немного простоватый и очень словоохотливый. Когда-то еще юношей, въ 1700 году, онъ былъ зачисленъ рядовымъ въ одинъ изъ вновь сформированныхъ императоромъ Петромъ полковъ. Нѣсколько позже онъ перешелъ въ азовскій полкъ, участвовавшій во всѣхъ кампаніяхъ великаго императора.

За тридцать лѣтъ службы капитанъ участвовалъ, по его выраженію, во многихъ «бравурныхъ баталіяхъ и викторіяхъ». При этомъ онъ былъ нѣсколько разъ раненъ и, еслибъ не болѣзнь въ ногахъ, то, вѣроятно, продолжалъ бы службу до конца дней своихъ.

Теперь добродушный и словоохотливый капитанъ съ особеннымъ удовольствіемъ разсказывалъ о своихъ подвигахъ, съ особеннымъ благоговѣніемъ вспоминалъ «Перваго» императора, котораго видалъ много и часто.

Болѣе же всего капитанъ любилъ прихвастнуть двумя вещами: своимъ знакомствомъ съ чужестранными государствами, съ разными заморскими городами, въ которыхъ ему пришлось побывать. Въ особенности часто любилъ онъ описывать Голландію, гдѣ прожилъ около года, посланный въ числѣ другихъ молодыхъ офицеровъ для изученія «корабельной ариѳметики». Главнымъ же образомъ простоватый добрякъ былъ смѣшонъ тѣмъ, что доходилъ до хвастовства въ своихъ разсужденіяхъ о «государскихъ и штатскихъ предметахъ».

Капитанъ Калачовъ былъ искренно и глубоко убѣжденъ, что онъ тонкій политикъ, что если бы не его сѣренькое дворянское происхожденіе, то при возможности имѣть протекцію, конечно, теперь онъ былъ бы у кормила правленія государственнаго, былъ бы генераломъ и членомъ «Кабинета». Любимой темой бесѣдъ и разговоровъ капитана были поэтому нестолько военные, сколько «штатскіе» предметы.

Бесѣдовать объ этихъ штатскихъ или государственныхъ предметахъ было, разумѣется, болѣе чѣмъ опасно въ послѣдніе годы царствованія императрицы Анны и властвованія могущественнаго и жестокаго Бирона. Вслѣдствіе этого капитану Калачову рѣдко удавалось потолковать по душѣ о престолонаслѣдіи россійскомъ, о нѣмецкой партіи, захватившей бразды правленія, о союзахъ съ Австріей или съ Польшей, о коварствѣ злѣйшаго изъ враговъ россійскихъ — шведа. За подобнаго рода разсужденія у себя на дому, можно было легко попасть въ тайную канцелярію, въ сыскъ, подъ пытку и плеть.

Однако капитанъ Калачовъ жилъ уже въ Петербургѣ около десяти лѣтъ мирно и тихо, копаясь лѣтомъ въ саду и въ огородѣ, довольно большихъ размѣровъ. Зимой онъ находилъ какія-нибудь другія занятія, чтобы убить время. Знакомыхъ у него было мало; всѣ, кого онъ видѣлъ, для него были люди недостаточно грамотные и просвѣщенные. Большинство изъ нихъ смутно слышали о томъ, что есть такая страна Голландія, и смѣшивали ее съ другимъ краемъ, именуемымъ Хохландіей.

Случалось даже, что когда капитанъ заговаривалъ о томъ, что на россійскій престолъ двѣ линіи имѣютъ законное право, линія царя Ивана Алексѣевича и линія великаго императора Петра Алексѣевича, собесѣдникъ капитана слушалъ его, разиня рогъ, внимая какъ бы великимъ таинственнымъ рѣчамъ. Большею же частью собесѣдникъ старался какъ можно скорѣе убраться изъ домика гостепріимнаго капитана, чуя, что такія бесѣды къ добру не поведутъ. За послѣднее время собесѣдники, кто бы они ни были, старались въ своихъ разговорахъ даже не упоминать имени царствующей монархини, а тѣмъ паче имени всеобщаго страшилища, герцога Бирона. Многіе перестали бывать у добраго, словоохотливаго и умнаго капитана именно благодаря его страшнымъ рѣчамъ и «погибельнымъ» разсужденіямъ.

Года съ три тому назадъ повадился ходить къ капитану одинъ дворянинъ, тоже отставной поручикъ петровыхъ войскъ. Онъ находилъ особенное удовольствіе вспоминать вмѣстѣ съ капитаномъ о славныхъ викторіяхъ и доблестныхъ баталіяхъ прежняго времени. Но однажды этотъ новый знакомый сразу прекратилъ свои посѣщенія вслѣдствіе того, что услышалъ вдругъ отъ капитана страшныя слова, которыя могли погубить и хозяина, и гостя. Калачовъ выразился, что никогда порогъ его домишки не осквернится ногою нѣмца.

— Вотъ уже скоро десять лѣтъ живу я въ Петербургѣ, а еще черезъ мою прихожую не перешелъ ни одинъ нѣмецъ.

Подобныя слова или подобныя мнѣнія назывались «жестокими». А жестокія слова вели человѣка прямехонько подъ кнутъ палача.

Добрякъ капитанъ былъ очень обрадованъ, что въ Питерѣ вдругъ оказался родственникъ его, рядовой Преображенскаго полка. Посчитавшись роднею, Калачовъ и Кудаевъ кое-какъ добились, что одинъ другому приходится двоюроднымъ племянникомъ. Кудаевъ былъ доволенъ найти родственника, тѣмъ паче, что это былъ добрый старикъ. Калачовъ былъ обрадованъ тѣмъ обстоятельствомъ, что у него нашелся законный наслѣдникъ.

На второй или третій разъ при посѣщеніи молодого и красиваго солдата изъ дворянъ, Калачовъ добродушно и прямо объяснилъ ему, что намѣренъ написать духовное завѣщаніе, чтобы оставить ему свой домишко съ садомъ и огородомъ. И то, и другое представляло собой рублей сто въ годъ дохода, а сумма эта по времени была большая.

Съ перваго же посѣщенія Кудаева капитанъ сталъ звать его просто Васей и плутомъ, такъ какъ слово «плутяга» было у него всегда ласкательнымъ прозвищемъ.

VI.

Кудаевъ нашелъ старика на этотъ разъ ничего не дѣлающимъ, какъ бы взволнованнымъ и озабоченнымъ. Капитанъ обрадовался племяннику.

— Что давно не бывалъ, плутяга, встрѣтилъ онъ его.

— Да все не время было, дядюшка, отозвался Кудаевъ. — Недосугъ былъ, сами видите, какія дѣла мы дѣлали.

Капитанъ не отвѣчалъ ничего, усадилъ племянника, велѣлъ подать ему пирога и бутылку квасу, а самъ продолжалъ молча шагать изъ угла въ уголъ въ своей небольшой диванной, гдѣ онъ принималъ гостей.

Кудаевъ замѣтилъ перемѣну въ старикѣ.

— Нездоровится что ли вамъ? спросилъ онъ.

— Нездоровится, пробурчалъ капитанъ, во истину нездоровится, да не мнѣ, а нашей матушкѣ Россіи. И видомъ не видать было, и слыхомъ не слыхать, чтобы въ какомъ-либо царствѣ-государствѣ такія безстыдныя беззаконія приключались.. Что вы только творите! Ахъ, что вы творите!