Бригадирская внучка (Салиас) — ДО

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I.

Шелъ 1771 годъ. Іюль мѣсяцъ былъ на исходѣ и въ Москвѣ стояла очень жаркая лѣтняя погода.

Первопрестольная переживала тяжелый, страшный въ лѣтописи ея существованія годъ. Еще зимой появились первые признаки, а весной разразилась надъ городомъ страшная кара Господня. Это былъ, по выраженію народа, бичъ Божій. На Москвѣ свирѣпствовало моровое повѣтріе.

Чума вырывала жертвы свои ежедневно и ежечасно, усиливаясь съ каждымъ днемъ. Начавъ весною съ десятковъ, теперь въ лѣтніе мѣсяцы она уносила людей почти сотнями въ день.

Въ столицѣ была полная неурядица. Все, что было людей съ достаткомъ, не только дворяне, но и богатое купечество, зажиточные мѣщане — все еще съ весны бѣжало изъ Москвы. Оставался преимущественно простой народъ.

Многія изъ властей московскихъ тоже бѣжали. Примѣръ показалъ самъ генералъ-губернаторъ, фельдмаршалъ Салтыковъ. Старикъ, почти восьмидесяти лѣтъ, ради страха смерти уѣхалъ въ свое подмосковное имѣніе, Марѳино, самовольно покинувъ свой постъ.

За его отсутствіемъ, власть принялъ въ свои руки сенаторъ Еропкинъ, человѣкъ дѣятельный, энергичный, смѣлый и умный. Онъ раздѣлилъ тотчасъ столицу на участки, назначилъ вездѣ отдѣльныхъ временныхъ начальниковъ или комиссаровъ. Началась правильная, упорная борьба съ «матушкой чумой». Но видно она уже давно расходилась не на шутку, время было упущено и теперь стало не подъ силу бороться съ ней.

Всѣ подмосковные монастыри стали карантинами, куда отправляли людей изъ зачумленныхъ домовъ. Вездѣ, гдѣ оказывался чумовой покойникъ, всѣхъ жильцовъ запирали въ домѣ, запрещая имъ всякія сношенія. Въ случаѣ непослушанія, отправляли ихъ насильно въ карантинъ.

Народъ волновался все болѣе. Всякіе нелѣпые слухи, ходившіе въ городѣ, легко поднимали чернь на всякое буйство. Болѣе всего были озлоблены москвичи на докторовъ, а равно и на властей, якобы потворствовавшихъ докторамъ. Говорили, что не чума виновата, а доктора подкуплены кѣмъ-то, чтобы морить православный народъ.

Предположеніе это, въ которое твердо вѣрила вся московская чернь, основывалось главнымъ образомъ на томъ обстоятельствѣ, что въ эти дни въ Москвѣ почти не было русскихъ врачей. Всѣ наличные медики въ первопрестольной были исключительно нѣмцы, поляки или жиды. Даже главныя медицинскія власти города — и тѣ были почти безъ исключенія иноземцы всевозможныхъ странъ. Главный докторъ всей Москвы, начальникъ всѣхъ больницъ, «штатъ-физикусъ», былъ нѣмецъ фонъ-Риндеръ.

Въ лѣтніе мѣсяцы были уже нѣкоторыя улицы и переулки заставлены рогатками, такъ какъ все населеніе ихъ вымерло, всѣ дома были заколочены, а проѣздъ среди зачумленныхъ домовъ изъ предосторожности запрещался. Разумѣется, были дома и домики, изъ которыхъ населеніе все выѣхало или бѣжало. Были и такіе, гдѣ умерло не болѣе двухъ человѣкъ, а всѣхъ остальныхъ забрали и отправили въ карантины за городъ.

Такъ или иначе, но всѣ улицы стояли пустынныя, дома съ закрытыми ставнями, ворота и калитки заколоченныя досками.

Въ одномъ изъ переулковъ близъ Арбата было, именно, полное безлюдье, хотя рогатокъ еще не поставили, такъ какъ въ числѣ двухъ десятковъ домовъ, уже заколоченныхъ, еще оставалось домовъ пять, гдѣ жили обыватели.

Посреди этихъ немногихъ уцѣлѣвшихъ, въ ярко выкрашенномъ голубою краской домикѣ съ расписными ставнями, жило еще цѣлое семейство, которое матушка-чума до сихъ поръ обходила. Небольшой деревянный домикъ съ четырьмя оконцами на улицу, съ десяткомъ такихъ же оконцевъ во дворъ и въ маленькій садикъ, принадлежалъ арбатскому купцу-лавочнику.

Домъ этотъ нанималъ уже года три офицеръ въ отставкѣ, поручикъ Артемій Никитичъ Филисовъ, съ женой, семнадцатилѣтнею дочерью и пятнадцатилѣтнимъ сыномъ. При нихъ было человѣка три-четыре дворовыхъ людей.

Поручикъ Филисовъ былъ въ исключительномъ положеніи, и не смотря на бѣдную обстановку, на мѣщанскій бытъ, его знала вся Москва, и вельможная, и чиновная.

Его родной отецъ, бригадиръ Никита Артемьевичъ Филисовъ, былъ хорошо извѣстенъ не только всей Москвѣ, но и Петербургу. Бригадиръ жилъ широко и открыто, на боярскій ладъ, въ собственныхъ своихъ палатахъ у Никитскихъ воротъ.

Единственный же сынъ его, поручикъ Артемій Филисовъ, съ двумя дѣтьми ютился въ маленькой квартиркѣ въ переулкѣ. Здѣсь, въ пяти горницахъ, размѣстился кое-какъ самъ Филисовъ, жена его, дочь, сынъ и люди. А тамъ, въ большомъ каменномъ домѣ бригадира былъ онъ одинъ, да при немъ жила его двоюродная сестра, пожилая, но красивая вдова. Тамъ въ домѣ было до двадцати-пяти пустыхъ покоевъ и горницъ.

Разумѣется, поручикъ Филисовъ былъ извѣстенъ всѣмъ ради своего отца. Филисовы отецъ и сынъ были теперь если не въ полной ссорѣ, то въ размолвкѣ. Причина этой размолвки была по времени и обычаямъ очень серьезна.

Поручикъ Филисовъ, лѣтъ двадцать тому назадъ, безъ позволенія и безъ благословенія родительскаго обвѣнчался съ дѣвушкой, которую полюбилъ. Дѣвушка эта была дочерью просвирни сосѣдняго прихода. Послѣ такого срамнаго событія бригадиръ, конечно, не пожелалъ видѣть сына и объявилъ его лишеннымъ наслѣдства.

Въ теченіе шести лѣтъ Филисовы не видались между собой. Бригадиръ, несмотря на хлопоты и совѣты всѣхъ друзей и знакомыхъ простить молодого офицера, упорно продолжалъ не допускать къ себѣ ни сына, ни его семью.

Наконецъ, черезъ шесть лѣтъ послѣ своей свадьбы Филисовъ-сынъ, окончательно погибая безъ средствъ къ жизни, почти нищенствуя, обратился съ просьбой къ начальству. Генералъ-губернаторъ заинтересовался судьбой молодого человѣка. Снова принялись всѣ за бригадира — и тотъ уступилъ. Онъ повидался съ сыномъ и невѣсткой, позволилъ имъ пріѣхать вмѣстѣ съ дѣтьми. Всѣ пробыли у бригадира часа два, не болѣе. Никита Артемьевичъ объяснилъ сыну, что будетъ, давать ему на прожитокъ четыреста рублей въ годъ, то-есть средства къ безбѣдному существованію. Затѣмъ бригадиръ подарилъ невѣсткѣ Агафьѣ Филипповнѣ дворовую женщину въ мамушки для дѣтей, а сыну двухъ дворовыхъ людей, лѣтъ по двадцати, для услугъ.

Видаться съ сыномъ и его семьей бригадиръ не изъявилъ, согласія и объяснилъ, что когда будетъ какая нужда, то сынъ, можетъ заглянуть, свое дѣло пояснить.

Съ этого дня Филисовы, нанявъ квартиру попросторнѣе, жили бѣдно, но по крайней мѣрѣ были сыты и одѣты. Разумѣется, изъ года въ годъ, пока подростали дѣти, Филисовы надѣялись, что отецъ положитъ гнѣвъ на милость; каждый годъ мечтали они, что переѣдутъ въ большой и богатый домъ, бригадира.

Но годы шли, въ палатахъ Никиты Артемьевича распоряжалась всѣмъ красивая двоюродная сестрица, «соломенная» вдова, а Филисовъ со своей семьей кое-какъ существовалъ, перебивался, кочуя изъ одной наемной квартирки въ другую.

Когда дочери Филисова, Клеопатрѣ, которую всѣ звали уменьшительнымъ «Клёна», минуло двѣнадцать лѣтъ, бригадиръ предложилъ сыну отдать внучку къ нему въ домъ, дабы возможно было дать ей дворянское воспитаніе. Но Филисовъ на это не согласился, и Клёна осталась въ домѣ родителей.

— Отецъ будетъ нищенствовать, а дочь въ золотыхъ каретахъ кататься! сказалъ онъ. — Это не рука.

И поручикъ, наоборотъ, предложилъ отцу взять сынишку, мальчугана умнаго и шустраго; но бригадиръ отказалъ въ свою очередь. До него уже доходили слухи, что мальчуганъ-внукъ въ мѣщанской обстановкѣ своихъ родителей велъ такую жизнь, вращался въ такой средѣ, что сталъ совсѣмъ шатунъ-мальчишка, умѣвшій только озорничать на улицѣ и на сосѣднихъ дворахъ и огородахъ.

Не смотря на стѣсненныя средства, Филисовы все-таки съумѣли дать кое-какое воспитаніе своей дочери. Клёну училъ грамотѣ приходскій дьячокъ. Дѣвочка была отъ природы чрезвычайно способная, умная, смѣлая, даже, пожалуй, черезчуръ бойка. Вмѣстѣ съ тѣмъ она была очень красива и умѣла нравиться всѣмъ.

II.

Такъ прошло время. Теперь Клёнѣ пошелъ уже семнадцатый годъ и она уже сама съумѣла составить себѣ въ Москвѣ кругъ знакомыхъ.

Поручикъ Филисовъ и его жена, за послѣднее время совершенно болѣзненные, сидѣли безвыходно дома. Самъ Филисовъ, которому было около тридцати восьми лѣтъ, казался на видъ гораздо старше. Ему можно было дать около пятидесяти. Жизнь тяжелая, скучная, съ безвыходною бѣднотой, а главное, полная униженій, конечно, повліяла на него. За послѣднее время у него появился даже тотъ порокъ, который часто является у русскаго человѣка отъ горя, праздности или незадачи въ жизни. Филисовъ началъ пить и на него изрѣдка нападалъ запой.

При этомъ всѣ знакомые и сосѣди отъ души жалѣли поручика, объясняя его порокъ несчастной обстановкой и виня во всемъ богача и упрямца бригадира.

Агафья Филипповна Филисова вслѣдствіе своихъ недуговъ проводила большую часть дня въ постели. Только часа по два въ день она сидѣла у окошечка, занимаясь оглядываніемъ прохожихъ и проѣзжихъ. Лѣтомъ при отворенномъ окнѣ она останавливала всякаго идущаго опросами. Такимъ образомъ вскорѣ Агафья Филипповна знала въ лицо и по имени не только всю свою улицу, но и прилегающіе переулки. Вмѣстѣ съ тѣмъ она знала все, что творится во всемъ околоткѣ, кто какъ живетъ, кто съ кѣмъ хлѣбъ-соль ведетъ или враждуетъ, кто на что надѣется.

Въ то же время мальчуганъ, которому было теперь уже пятнадцать лѣтъ, пропадалъ по цѣлымъ днямъ изъ дому, бывая Богъ вѣсть гдѣ, якшаясь Богъ вѣсть съ кѣмъ. Родные часто журили сына, иногда запирали его на дворѣ въ чуланъ, но добиться ничего не могли. Опредѣлить его куда-либо на службу было еще рано, да и тотъ экзаменъ, который требовался для поступленія хотя бы въ полкъ, юноша сдать, конечно, не могъ. Онъ не умѣлъ ни читать, ни писать. Тотъ мѣстный дьячокъ, который обучалъ чему могъ барышню Клеопатру Артемьевну, давно уже отказался отъ ея братца, Филиппа Артемьевича, объясняя, что онъ, кромѣ гоньбы голубей, игры въ бабки и свайку или швырянья каменьевъ чрезъ сосѣдскіе заборы, ничѣмъ не въ состояніи заняться. Филиппъ началъ съ тринадцати лѣтъ дружиться и водиться со всякимъ подозрительнымъ людомъ. Въ послѣднее время городскія власти уже два раза обратили вниманіе его отца на какіе-то неблаговидные поступки. Наконецъ, чума и смутные дни въ Москвѣ должны были окончательно разнуздать молодца.

Одновременно Клена съумѣла понемножку завести себѣ много знакомыхъ. Она была пріятельницей многихъ барышенъ, своихъ сверстницъ, часто бывало во многихъ московскихъ дворянскихъ домахъ, гдѣ гостила по нѣскольку дней, изрѣдка навѣдываясь домой. Вслѣдствіе этого за послѣдній годъ Клена среди совершенно мѣщанской, бѣдной и грязной обстановки своихъ родителей казалась какъ бы чужою для нихъ, приличною барышней, дочерью родовитыхъ дворянъ. Даже всѣ сосѣди въ улицѣ съ почтеньемъ звали ее «бригадирская внучка», какъ бы игнорируя ея родныхъ.

Знакомые же Клены предпочитали изъ тщеславія назвать или представить ее кому-либо подъ этимъ именемъ бригадирской внучки, чтобы не сказать, что она дочь полунищаго поручика полевой команды, женатаго вдобавокъ на «просвирненской» дочкѣ.

Братъ и сестра не были дружны. Филиппъ, хотя былъ моложе Клены на два года, пользовался, разумѣется, гораздо большею свободою. Но на него бѣдная обстановка, отсутствіе всякаго воспитанія и сѣренькое житье-бытье подѣйствовали губительно. Теперь между братомъ и сестрой не было уже ничего общаго, и дѣвушка гнушалась мальчугана.

Клена вела себя примѣрно, скромно и разумно, какъ подобало бригадирской внучкѣ и родовитой дворянкѣ по происхожденію; братъ же становился совсѣмъ уличнымъ озорникомъ и шалуномъ. Няня звала его: Полуночникъ.

Лѣтомъ Клену часто приглашали ея друзья къ себѣ въ деревню, подъ Москвою или далѣе, и чѣмъ дольше гостила дѣвушка, тѣмъ, конечно, тяжелѣе ей было возвращаться въ родительскій домъ. Тѣсно и тоскливо казалось ей въ трехъ маленькихъ горницахъ, гдѣ лежала больная мать, какъ-то отупѣвшая и отъ обстановки, и отъ образа жизни, и гдѣ, съ другой стороны, изрѣдка бывалъ пьяный отецъ, являвшійся изъ сосѣдняго питейнаго дома, лохматый, испачканный, въ растерзанномъ видѣ.

Вмѣстѣ съ Кленой, постоянно сопровождая ее повсюду, бывала и мамушка, подаренная когда-то бригадиромъ и теперь обожаемая ею Ариша или Арина Матвѣевца. Умная женщина, насколько могла и умѣла, обучала уму-разуму свое дитятко и наставляла какъ вести себя въ обществѣ.

Благодаря именно вліянію Арины Матвѣевны, ея постояннымъ хлопотамъ, Клена и могла завести свой кругъ знакомства. Когда Кленѣ исполнилось еще только четырнадцать лѣтъ, Арина Матвѣевна уже вездѣ, всѣми правдами и неправдами, старалась, чтобы ея ненаглядное дитятко проникло въ какой-нибудь хорошій дворянскій домъ. Арина Матвѣевна отправлялась впередъ развѣдчикомъ, знакомилась съ людьми, съ мамушками, дружилась, и затѣмъ уже начинала свои подкопы, свою атаку, добиралась до барина или до барыни, печаловалась на судьбу семьи Филисовыхъ, жаловалась на скареда и кровопійцу бригадира, горевала надъ судьбою своей питомицы.

Кончалось тѣмъ, что заинтересованные разсказами Арины Матвѣевны дворяне желали повидать барышню, а затѣмъ уже Клена легко могла «постоять за себя». Черезъ мѣсяцъ послѣ того, что дѣвушка въ первый разъ переступала порогъ какого-нибудь дома, ее уже всѣ любили въ немъ и приглашали постоянно.

Случалось даже раза три, что нѣкоторыя семьи дворянскія совѣтовались съ Ариной Матвѣевной, нельзя ли какъ высвободить Клену изъ ея семьи, переманить къ себѣ и взять на воспитаніе. Но это было невозможно. Филисовъ продолжалъ надѣяться, что когда-нибудь бригадиръ смирится духомъ, проститъ ихъ окончательно, и если Клена найдетъ хорошаго и выгоднаго жениха, то бригадиръ, какъ бы лишившій сына всего состоянія, удѣлитъ что-нибудь на приданое своей ни въ чемъ неповинной внучкѣ.

Такъ подошелъ страшный чумовой годъ.

Среди весны, на Пасхѣ, съ Кленой, гостившею въ одномъ богатомъ боярскомъ домѣ, гдѣ она была особенно близко знакома и любима, случилось маленькое происшествіе, весьма много значившее въ жизни бригадирской внучки. На одной изъ вечеринокъ Клена встрѣтилась съ молодымъ офицеромъ, звенигородскимъ помѣщикомъ.

И до сихъ поръ были молодые люди, которые ухаживали за Кленой, которые даже отчасти нравились ей самой, но однако никогда еще ничего не случалось, какъ казалось ей, «особеннаго». Тутъ же, при знакомствѣ съ молодымъ офицеромъ, Клена сразу почуяла что-то, прочла нѣчто въ его глазахъ. Вдругъ и ей, а равно и ему самому сказалось въ ихъ отношеніяхъ нѣчто особенное.

— Суженые! говоритъ въ этихъ случаяхъ народъ.

За послѣднее время Клена чаще всего бывала въ семьѣ Зиновьевыхъ, гдѣ была лишь одна дочь, дѣвочка, гораздо моложе Клены.

Хотя маленькая Катя Зиновьева не могла по годамъ своимъ быть ей пріятельницей, тѣмъ не менѣе Клена съумѣла добиться того, что дѣвочка полюбила ее до страсти.

Въ данномъ случаѣ схитрившая дѣвушка поступала по совѣту своей умной няни Арины Матвѣевны.

Изо всѣхъ домовъ московскихъ, за которыми теперь ухаживали москвичи, особенно выдавались двѣ семьи: графа Ивана Григорьевича Орлова и Зиновьева, женатаго на Орловой. Такъ какъ госпожа Зиновьева приходилась родною теткою могущественнымъ вельможамъ Орловымъ, то знакомство съ нею было полезно для всякаго. Умная мамушка Арина Матвѣевна сообразила, что для Клены весьма важно сдѣлаться любимицей въ домѣ Зиновьевыхъ.

Объясняя это своему дитяткѣ, Арина говорила:

— Ужь когда-когда, а гляди, будетъ отъ этого прокъ. Мало ли что въ жизни приключиться можетъ. А они люди въ Москвѣ знатные и черезъ своихъ петербургскихъ вельможныхъ сродственниковъ люди сильные.

Когда подошло лѣто, Клена, бывавшая у Зиновьевыхъ всю зиму, уже стала первой любимицей госпожи Зиновьевой. И вотъ однажды у нихъ она встрѣтила молодого красиваго офицера Напольнаго полка.

Николай Козляниновъ, такъ звали молодого офицера, былъ средней руки дворянинъ, помѣщикъ Звенигородскаго уѣзда. Всей родни на свѣтѣ была у него только старая мать, жившая безвыѣздно въ своемъ домѣ въ Звенигородѣ.

Козляниновъ былъ малый красивый, добрый и немного робкій въ обращеніи, будучи отъ природы тихаго дѣвичьяго нрава. Это послѣднее обстоятельство отражалось, впрочемъ, далеко не благопріятно на его внѣшности: онъ былъ высокаго роста и плечистъ, а скромное дѣвичье личико, бѣлое и румяное, при его мощной фигурѣ, придавало ему смѣшной, отчасти даже глуповатый видъ.

Бойкая чернобровая Клена, слегка худощавая и небольшого роста, была совершенною противоположностью этого офицера. Быть можетъ, именно благодаря этому внѣшнему и внутреннему различію они и должны были быстро и легко сойтись.

Козлянинова въ домѣ Зиновьевыхъ принимали радушно, считая его даже дальнимъ родственникомъ. Онъ явился въ Москву весной, въ отпускъ изъ, своего Напольнаго полка, стоявшаго въ одномъ изъ уѣздовъ московскихъ, и хлопоталъ по дѣлу. У его матери была долголѣтняя тяжба.

Зиновьевы своимъ авторитетомъ въ Москвѣ помогали молодому человѣку и дѣло ладилось. Онъ долженъ былъ выиграть тяжбу. Но съ того дня, что онъ встрѣтилъ въ домѣ родственниковъ хорошенькую «бригадирскую внучку», какъ ее всѣ называли, Николай Козляниновъ пересталъ заниматься своимъ тяжебнымъ дѣломъ. Сразу и всецѣло побѣдила его дѣвушка и онъ былъ поглощенъ заботами не судейскими, а любовными, думая все время о томъ, какъ бы опять гдѣ-либо встрѣтиться или провести вечеръ съ Клеопатрой Артемьевной Филисовой.

Послѣ нѣсколькихъ такихъ вечеровъ Козляниновъ, не скрывая своего чувства отъ Зиновьева, попросилъ совѣта: какъ быть въ этихъ неожиданныхъ для него и новыхъ обстоятельствахъ.

— Что же, отозвался Зиновьевъ, — дѣло хорошее. Филисовы живутъ въ бѣдности, почитай въ нищетѣ, но дѣдушка Клены богачъ, другъ графа Ивана Орлова и сосѣдъ его. Какъ онъ не вертись, а въ концѣ концовъ все его состояніе перейдетъ двумъ внукамъ, Кленѣ и ея брату.

Собравъ всѣ свѣдѣнія о семьѣ Филисовыхъ, объ ея родныхъ, а равно и объ ихъ дѣдѣ-бригадирѣ, Козляниновъ съѣздилъ въ Звенигородъ и объяснился съ матерью.

Старушка очень обрадовалась, что ея единственный обожаемый сынокъ собирается жениться на московской барышнѣ.

— Если у ней мать просвирненская дочь, то за-то дѣдушка бригадиръ!

Разсудивъ такимъ образомъ, Анна Ивановна Козлянинова дала свое согласіе и благословеніе, и обѣщала даже пріѣхать въ Москву сама сватать своего сына.

Козляниновъ порѣшилъ прежде всего познакомиться съ Филисовыми, побывать у нихъ нѣсколько разъ въ домѣ, а затѣмъ, уже зная навѣрно, что родители Клены взглянутъ на его намѣреніе благопріятно, выписать старуху-мать.

Однажды Клена объявила своимъ родителямъ, что тотъ самый молодой офицеръ, котораго она видаетъ у Зиновьевыхъ и о которомъ мамушка Арина Матвѣевна успѣла уже кое-что передать барынѣ, желаетъ явиться къ нимъ въ гости.

Филисовы, конечно, были очень рады, что выискался наконецъ женихъ для дочери, дворянинъ, офицеръ и вдобавокъ дальній родственникъ извѣстнаго въ Москвѣ Зиновьева.

Въ тотъ вечеръ, когда Козляниновъ долженъ былъ въ первый разъ явиться въ гости, нѣсколько часовъ сподрядъ въ маленькой квартиркѣ совершенно опустѣвшаго переулка шла нѣкотораго рода сумятица. Филисовы прибирались, чистились, готовились кое-какъ угостить ожидаемаго посѣтителя. Они побаивались отчасти, что молодой офицеръ, увидавъ ихъ бѣдную обстановку, пожалуй раздумаетъ. Арина Матвѣевна одна не боялась этого.

— Не изъ таковскихъ онъ, говорила она постоянно и Филисову и барынѣ. — Ужъ я его какъ хорошо знаю!

Дѣйствительно, Козляниновъ былъ давно первымъ другомъ Арины Матвѣевны. Съ ней онъ видался еще чаще, чѣмъ съ Кленой.

Арина Матвѣевна нашла возможнымъ уже съ мѣсяцъ бывать въ гостяхъ у молодого офицера, который занималъ одну комнату у какого-то чиновника на Знаменкѣ.

Мамушка выдумала себѣ какое-то дѣло, о которомъ, конечно, не давала никакихъ объясненій, и ради этого дѣла ей приходилось часто проходить мимо квартирки офицера. Каждый разъ она заходила къ нему отдохнуть и просиживала часокъ, бесѣдуя съ Николаемъ Ивановичемъ.

Разумѣется, предметомъ всѣхъ бесѣдъ бывала всегда Клена. Мамушка съ первыхъ разовъ пояснила офицеру, что ея дитяткѣ о замужествѣ и думать нечего: и рано, и обстоятельства такія особыя. Убѣдивъ молодого человѣка, что она и ея дитятко совсѣмъ не думаютъ о замужествѣ, мамушка, уже не стѣсняясь, бесѣдовала о своей питомицѣ какъ бы о совершенно постороннемъ человѣкѣ или какъ бы съ женатымъ человѣкомъ.

Арина Матвѣевна распѣвала соловьемъ. По ея словамъ, конечно, не было на свѣтѣ подобнаго божества, какъ ея Клена. И красавица, и умница, и сердце золотое.

Разумѣется, Арина-мамушка прежде всѣхъ узнала и убѣдилась, что чувство Козлянинова къ ея дитятку совершенно серьезно.

Теперь, когда ожидали въ домѣ Филисовыхъ гостя и намѣченнаго жениха, Арина Матвѣевна имѣла право сказать:

— Ужъ я его знаю, какъ своего родного. Онъ не изъ таковскихъ, чтобы напужаться вашимъ горькимъ и тѣснымъ состояніемъ. Ему денегъ и не нужно, онъ самъ Звенигородскій помѣщикъ. И опять-таки онъ знаетъ, что дѣдушка Никита Артемьевичъ не безсмертный, прости Господи. Когда-нибудь да протянетъ ноги и все, что у него есть, вамъ достанется.

III.

Наконецъ предъ вечеромъ Козляниновъ явился въ квартиру Филисовыхъ. Если бы онъ былъ нѣсколько дальновиднѣе, то конечно увидѣлъ бы, что за исключеніемъ Клены вся семья ея была для него въ качествѣ жениха не находкой. Неказиста была эта семья и съ виду.

Самъ отставной офицеръ Филисовъ, на видъ почти старикъ, отъ своего несчастнаго порока, казался человѣкомъ совершенно спившимся, болѣзненнымъ и глупымъ. Его красноватое лицо было какъ-то безжизненно. Онъ сидѣлъ вѣчно согнувшись, часто по нѣсколько минутъ сподрядъ глядѣлъ не сморгнувъ мутными бѣлесоватыми глазами и разиня ротъ, какъ бы не сознавая окружающаго. Изрѣдка онъ оживлялся — и въ немъ проглядывалъ прежній Филисовъ, сынъ порядочной и богатой семьи, прежній болѣе или менѣе блестящій офицеръ. Но затѣмъ снова спина его сгибалась, голова, замѣтно облысѣвшая, наклонялась на грудь, и снова смотрѣлъ онъ на Козлянинова безсмысленными глазами человѣка, изнуреннаго запоемъ.

Козляниновъ слышалъ отъ Арины Матвѣевны, конечно вскользь и не въ подробностяхъ, что Филисову случалось пить по цѣлой недѣлѣ запоемъ, хотя пьянство его никогда не приводило къ буйству.

Мать Клены тоже была женщина на видъ невзрачная, не красивая, и хотя теперь, при сравненьи съ мужемъ, она казалась приличною барыней, но въ ней также изрѣдка проглядывало и сквозило что-то прежнее.

Когда оживлялся Филисовъ, въ немъ сказывался прежній благовоспитанный дворянинъ. Когда оживлялась Филисова, въ ней сказывалась прежняя умная, разбитная, самоувѣренная просвирненская дочка, получившая воспитаніе въ оградѣ приходской церкви, гдѣ и зиму и лѣто игрывала она съ дѣвчонками и мальчишками всего околотка. Благодаря именно этой бойкости, она съ умѣла обворожить когда-то молодого Филисова и выйти за него замужъ.

Иногда при бесѣдѣ съ Филисовой недальновидный Козляниновъ все-таки замѣчалъ, что барыня, вѣроятно, прежде была ухарь-дѣвица, но не изъ благоприличныхъ. Во всякомъ случаѣ, крѣпостная мамушка Арина была гораздо приличнѣе самой госпожи Филисовой.

Наконецъ, третій членъ семьи, пятнадцатилѣтній малый, казавшійся на видъ восемнадцатилѣтнимъ юношей, грубоватый Филиппъ, сильно не понравился офицеру.

Онъ явился на нѣсколько минутъ въ гостиную, гдѣ всѣ сидѣли, развалился около матери, которая его обожала, ничего не говорилъ, не участвовалъ въ общей бесѣдѣ, но только по очереди смотрѣлъ каждому говорившему въ лицо смѣлымъ, отчасти нахальнымъ взоромъ. При этомъ онъ то зѣвалъ, то потягивался на креслѣ, какъ въ постели, то начиналъ насвистывать какую-то кабацкую пѣсенку. Нѣсколько разъ прерывалъ онъ бесѣду Филисовыхъ съ гостемъ и сдѣлалъ два-три совершенно неумѣстные вопроса.

Такъ, въ ту минуту, когда Филисовъ разговаривалъ съ Козляниновымъ о новыхъ распоряженіяхъ Еропкина по поводу карантиновъ для зачумленныхъ, молодой Филисовъ вдругъ прервалъ ихъ разговоръ вопросомъ:

— А что, онъ часто собирается бывать у насъ? выговорилъ онъ, показывая пальцемъ на Козлянинова.

— Если ваши родители позволятъ, отвѣчалъ Козляниновъ, нѣсколько смущаясь.

Но Филиппъ перебилъ его словами:

— Чего же не позволить! Вотъ у насъ дѣвка невѣста, надо же ее сбыть кому. Мы рады всякому, кто не женатъ, а холостъ.

Разумѣется, вся семья смутилась отъ этой грубоватой откровенности малаго; но, по счастію, онъ тотчасъ же, зѣвнувъ нѣсколько разъ, надѣлъ свой картузъ, подошелъ къ окну, побарабанилъ по стеклу и, засвиставъ что-то, вышелъ изъ горницы.

Только одна Арина Матвѣевна, сидѣвшая въ той же комнатѣ въ уголку, вздохнула и головой покачала. Она одна изо всѣхъ не боялась дурныхъ послѣдствій отъ свиданія Козлянинова съ семействомъ.

За то Клена боялась болѣе всѣхъ. Ей казалось, что Козляниновъ, по мѣрѣ того какъ сидѣлъ у нихъ и бесѣдовалъ, становился задумчивѣе. Умной Кленѣ чудилось, что молодой человѣкъ настолько непріятно пораженъ всею ихъ обстановкой, что Богъ вѣсть, выдержитъ ли его чувство эти испытанія.

Однако, къ великой ея радости, Козляниновъ попросилъ позволенія, придравшись къ какому-то пустому случаю, прійти вновь на другой день.

Съ этого дня молодой офицеръ сталъ бывать у Филисовыхъ очень часто. Но вмѣстѣ съ тѣмъ Арина Матвѣевна съумѣла такъ устроить, что молодые люди видались постоянно и въ церкви, и на бульварахъ, и на гуляньяхъ.

Недѣли черезъ двѣ послѣ перваго посѣщенія Козлянинова, онъ прямо объявилъ своей возлюбленной, что посылаетъ гонца за матерью, прося ее пріѣхать и оффиціально сватать его.

Но вмѣсто этого Клена должна была просить своего «Колю» обождать нѣкоторое время, такъ какъ ея мать хворала уже нѣсколько дней.

— Когда выздоровѣетъ, сказала Клена, — тогда ужъ отпишите вашей матушкѣ. А то маменька и принять ее не можетъ, лежитъ въ постели.

Въ эти страшные дни, когда моровая язва свирѣпствовала съ ужасающей силой по всей Москвѣ, постоянно можно было наблюдать одно и то же удивительное обстоятельство.

Одни боялись черной смерти до безумія, до полной потери разума и смысла, бѣжали отъ чумы изъ города или, не имѣя возможности покинуть Москву, суетились и метались изъ конца въ конецъ, ожидая смерти при малѣйшемъ нездоровья, при легкой головной боли и при легкой коликѣ. Иному, отъ страха, простое утомленіе казалось уже прицѣпившеюся къ нему чумою. Многіе отъ страха чумы заболѣвали и умирали не чумой.

Но именно вмѣстѣ съ этимъ, рядомъ съ подобнаго рода людьми, были совершенно другіе, смотрѣвшіе кругомъ себя ребячески наивно.

Въ числѣ такихъ людей была и семья Филисовыхъ.

Въ ихъ переулкѣ уже оставалось не болѣе трехъ-четырехъ домовъ, гдѣ жили обыватели; все остальное было пусто и заколочено. Ихъ переулокъ получилъ уже новое названіе; москвичи называли его «Мертвымъ» и имя это долженствовало остаться за нимъ на вѣки. А между тѣмъ, одна Арина Матвѣевна изрѣдка качала головой и говорила господамъ:

— Нехорошее у насъ мѣсто, проклятое, чтоль. Больше чѣмъ гдѣ-либо мрутъ здѣсь. Что бы вамъ собрать кое-какіе пожитки, да перебраться куда въ другой околотокъ. Вѣдь на нашихъ глазахъ вся улица умерла или разбѣжалась. Кто на томъ свѣтѣ, кто за заставой Московской, а кто въ карантинѣ. Право бы, лучше убраться вамъ.

Но на эти совѣты и замѣчанія Филисовъ тупо, съ полусонными глазами, отвѣчалъ мамушкѣ вопросомъ:

— Куда? какъ? зачѣмъ?

И мамушка должна была повторять сотый разъ все тѣ же резоны.

Барыня, съ своей стороны, на увѣщанія няни махала рукой и говорила:

— Полно, матушка, все судьба. Отъ смерти не уйдешь, куда ни бѣгай. Вона тутъ сколько народу перемерло, весь переулокъ пустой, а мы вотъ ничего.

Наконецъ, въ тѣ дни, когда Козляниновъ собирался уже посылать гонца за своей матерью, Филисова заболѣла и лежала въ постели въ сильномъ жару. Вскорѣ начался бредъ, а семья, наблюдая за больной, удивлялась.

Всякій изъ нихъ повторялъ вопросительно:

— Что это такое приключилось? Должно быть зазнобилась, аль холоднаго квасу испила.

Если бы не лѣтнее время, то пожалуй тотъ же Филисовъ свалилъ бы болѣзнь жены на угаръ.

Живя въ зачумленномъ городѣ, гдѣ мерли сотни людей въ день, въ переулкѣ, который былъ почти пустъ и назывался «Мертвымъ», вся семья въ теченіе нѣсколькихъ дней не подумала, никому на умъ не пришло, что у Филисовой та же самая чума.

Только черезъ недѣлю послѣ того, что барыня слегла въ постель и лежала уже вся въ темныхъ пятнахъ, безъ сознанія, съ тяжелымъ, горячимъ дыханіемъ, Арина Матвѣевна первая догадалась и ахнула. Она не произнесла слова «чума», еще менѣе могла произнести московское прозвище «черная смерть», но объявила Филисову и Кленѣ:

— Не хорошо, ахъ, не хорошо! И до насъ она добралась!

Разумѣется, открытіе поразило всѣхъ.

Болѣе всѣхъ перепугалась молодая дѣвушка и въ то же время ей стало стыдно за то чувство, которое сказалось на душѣ. Она испугалась, потому что мать въ опасности, почти при смерти, но вмѣстѣ съ тѣмъ испугалась еще болѣе мысли, что въ случаѣ ея смерти они будутъ считаться зачумленными. Тогда они должны будутъ запереться въ своемъ домѣ, прекративъ всякія сношенія съ окружающимъ міромъ, по строгому приказу начальства, или же отправляться въ карантинъ, куда-нибудь въ подмосковный монастырь.

Такъ или иначе, свиданія съ Козляниновымъ должны будутъ прекратиться.

Филисовъ, убѣдившись, что жена въ чумѣ и кончается, былъ страшно пораженъ и совершенно потерялъ разсудокъ. Онъ сидѣлъ на стулѣ около кровати жены и лицо его было безсмысленнѣе чѣмъ когда-либо.

Арина Матвѣевна предлагала барину послать за докторомъ, но Филисовъ отмахивался и говорилъ:

— Что тутъ! Какой докторъ! Докторъ уморитъ.

На предложеніе послать за священникомъ Филисовъ тоже отмахивался и говорилъ:

— Нѣтъ, зачѣмъ. Что священникъ? Да онъ и не пойдетъ. Они нынче боятся къ умирающимъ ходить.

Разумѣется, не прошло еще двухъ дней, какъ Филисова перестала дышать и была уже страшнымъ чумовымъ мертвецомъ.

Арцна Матвѣевна прежде всего озаботилась сдѣлать то, что дѣлали всѣ москвичи, то-есть скрыть настоящую болѣзнь, отъ которой умерла барыня. Но это ей не удалось. Молодой барченокъ изъ какихъ-то своихъ невѣдомыхъ видовъ первый объявилъ въ участкѣ о смерти матери отъ моровой язвы.

Тотчасъ появилась въ домѣ полиція, а вмѣстѣ въ ней два мужика, одѣтые въ засмоленную одежду. Эти были такъ называемые «мортусы», которые, не притрогиваясь руками къ чумовому покойнику, крючьями стаскивали его съ кровати въ подставленный гробъ. Если это былъ бѣднякъ, то его трупъ крючьями выволакивался даже изъ дому на улицу, втаскивался въ телѣгу и увозился безъ гроба.

Послѣ ужасной процедуры похоронъ чумового покойника, которая наводила ужасъ на всѣхъ обывателей, семейству зачумленной было предложено или устрочть свой собственный карантинъ въ домѣ, запершись и не сносясь ни съ кѣмъ въ городѣ, или отправляться въ карантинъ въ Донской монастырь.

Филисовы предпочли остаться въ своей квартирѣ. Къ нимъ былъ приставленъ солдатъ, который долженъ былъ наблюдать за тѣмъ, чтобы они не выходили изъ дома и никого къ себѣ не пускали.

Разумѣется, несмотря на этотъ объявленный домашній арестъ и приставленнаго солдата, Филисовы продолжали изрѣдка отлучаться изъ дому, а равно и впускали къ себѣ всѣхъ, кто не боялся войти въ домъ.

То же самое происходило во всей Москвѣ. Всѣ мѣры, которыя принимались властями противъ распространенія моровой язвы, не вели ни къ чему. Всѣ эти мѣры безъ исключенія встрѣчали противодѣйствіе въ населеніи. Не только никто не соблюдалъ карантиновъ, но даже когда кто заболѣвалъ въ домѣ чумой, то это тщательно скрывали отъ властей. Наконецъ, когда заболѣвшій умиралъ, то ради, самоохраненія, чтобы не попасть въ карантинъ, чумового покойника хоронили тайкомъ, въ огородѣ или въ подвалѣ, и въ случаѣ огласки клялись и божились, что у нихъ въ домѣ покойника, никогда не бывало и что исчезнувшее лицо выѣхало изъ Москвы.

При этомъ большею частью ссылались на одну изъ заставъ, гдѣ пропускъ изъ столицы былъ свободенъ, по дорогѣ на городъ Ростовъ.

Всякій разъ, когда обыватели заявляли объ исчезнувшемъ лицѣ, что онъ выѣхалъ въ Ростовъ, начальство знало, что человѣкъ этотъ умеръ и гдѣ-нибудь тайкомъ похороненъ. И выраженіе: «выѣхалъ въ Ростовъ» осталось на вѣки въ языкѣ, сохранивъ свой особый подразумѣваемый смыслъ.

IV.

На другой же день послѣ похоронъ жены, Филисовъ, поднявшись рано утромъ, одѣлся въ свое лучшее платье, прибрался и, осмотрѣвъ тщательно себя въ зеркалѣ, отправился къ Никитскимъ воротамъ. Во всѣхъ важныхъ случаяхъ онъ считалъ долгомъ являться съ докладомъ къ своему отцу.

Когда бригадиру доложили о прибытіи «молодого барина», какъ продолжали звать стараго на видъ поручика, онъ принялъ сына какъ всегда, спокойно, строго, холодно, съ едва замѣтнымъ оттѣнкомъ презрѣнія.

— Здорово, Артемій Никитичъ, — произнесъ бригадиръ, когда сынъ его вошелъ въ кабинетъ. — Садись.

Бригадиръ зналъ, что сынъ, котораго онъ не видалъ уже мѣсяцевъ пять, никогда не является безъ особо важной причины.

— Что? Денегъ что ли тебѣ понадобилось? — произнесъ бригадиръ, окидывая сына взглядомъ. Осмотрѣвъ его съ головы до пятъ, онъ невольно подумалъ:

«Не долго протянешь. Весь сгорѣлъ отъ винища. Вонъ она, судьба-то. Дворянинъ Филисовъ, родной сынъ — пропойца. Пьетъ не хуже какого приказнаго стрекулиста отъ Иверскихъ воротъ».

Дѣйствительно, видъ у поручика Филисова былъ болѣе чѣмъ когда-либо болѣзненный, изнуренный и жалкій. Артемій Никитичъ сидѣлъ и глядѣлъ какъ пришибленный. Лицо съ лиловатымъ оттѣнкомъ, сонные глаза и пунцовый носъ ясно доказывали, что этотъ человѣкъ совершенно отравленъ спиртомъ. Голова его слегка тряслась на плечахъ, руки и ноги поже изрѣдка какъ бы подергивало.

— Что же, не хватаетъ что ли денегъ? — повторилъ бригадиръ вопросъ и едва замѣтно вздохнулъ, думая про себя:

«Денегъ-то не жаль. Да на что? На кабакъ!»

— Нѣтъ, батюшка-родитель, я не на счетъ сего. Денегъ хоть и немного, а есть. Что изволите отпускать намъ, почитай, хватаетъ на все.

— Да вѣдь на вино изъ нихъ много, сынокъ, уходитъ, — отозвался бригадиръ безъ малѣйшей укоризны въ голосѣ.

Филисовъ сынъ вмѣсто отвѣта глубоко вздохнулъ и молчалъ.

— Что? Скажешь, хворость. Правда, говорятъ такъ, что запой хворость. Только я, сынъ, этому не вѣрю. Кабы твоя жизнь потрафилась инако, женился бы на иной какой дѣвицѣ изъ нашего дворянскаго состоянія, да жилъ бы у меня въ домѣ, такъ никогда бы пить не сталъ. Вѣдь, пойди, все шибче зашибаешь?

— Пью, — кратко и съ какимъ-то грустнымъ оттѣнкомъ въ голосѣ произнесъ Филисовъ-сынъ, какъ если бы на вопросъ доктора: «боленъ-ли онъ», онъ отвѣчалъ: «болѣю».

— По какому же дѣлу ты нынѣ являешься? Что, новаго? Дочка здорова?

— Слава Богу. А вотъ жена моя, Агафья Филипповна…

— Ну, съ Агафьей Филипповной, Богъ съ ней! — махнулъ рукой бригадиръ, не давая сыну досказать. — А вотъ Клена какъ?

— Здорова.

— Ну и хорошо. А сынишка что? Озорничаетъ, безпутствуетъ? Пора, любезный, озаботиться. А то, избави Богъ, выростетъ изъ него чудодѣй, который всю нашу фамилію осрамитъ. Что онъ дѣлаетъ?

— Да ничего-съ. Пропадаетъ.

— Изъ дому пропадаетъ? Такъ чего же ты смотришь?