Найденыш (Салиас) — ДО

Front matter

СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ

ГРАФА

Е. А. САЛІАСА

II.

Князь Данило Родивонычъ за эти восемнадцать лѣтъ мало измѣнился лицомъ. Тогда ему было за тридцать лѣтъ, теперь около пятидесяти. Былъ онъ и прежде суровъ, гнѣвенъ, не мягкосердъ, а теперь сталъ еще неприступнѣе.

Вслѣдствіе огромнаго богатства и многихъ большихъ вотчинъ, вслѣдствіе его замкнутой жизни въ пышныхъ хоромахъ Азгара, его гордости и высокомѣрія, а отчасти вслѣдствіе громаднаго штата дворовыхъ и разнаго рода нахлѣбниковъ всѣхъ возрастовъ и состояній, князь Данило Хвалынскій назывался во всей округѣ «азгарскимъ царькомъ».

Прежде, еще при жизни стараго князя, не очень любили старшаго князеньку Данилу, всѣ обожали младшаго, Ивана, и теперь будто привыкли къ новому князю и онъ всѣмъ «батюшка, отецъ родной»; можетъ быть и рады бы его не любить, да такъ боятся, что съ виду будто и любятъ. Теперь только старъ и малъ, кто помнитъ князя Родивона Зосимыча, вспоминаетъ его зачастую, и убіенный князь чтимъ теперь всѣмъ Азгаромъ, какъ святой.

Этотъ князь, Родивонъ, былъ горячъ и вспыльчивъ, но дѣйствительно доброй души человѣкъ, правдивый и тепло-ласковый. Виноватый бывалъ у него иногда и шибко виноватъ, но невинный никогда виновенъ не бывалъ. Если же случалась иногда ошибка въ расправѣ, то князь замаливалъ свой грѣхъ по-своему. Начиналось съ вопроса безвинно-наказанному: «Ну, чѣмъ тебѣ отплатить? Проси, чего хочешь!» И просьба, какъ бы безразсудна ни была, исполнялась по мѣрѣ возможности. Одинъ дворовый попросилъ женить его на казанской мѣщанкѣ, которую за него не выдавали. Князь съ большимъ трудомъ, но устроилъ свадьбу, хотя пришлось начать съ дачи «вольной» жениху и кончить дачей приданаго невѣстѣ. Всѣ эти подробности и мелочи быта при убіенномъ князѣ вспоминались теперь будто въ укоръ нынѣшнему владѣтелю.

Даже пороки князя отца ставились ему теперь въ заслугу. Рѣдкая молодуха изъ дворни и съ села проходила мимо рукъ князя Родивона. Jus primae noctis какъ-то само собою издавна, завелось и вошло въ обычай въ Азгарѣ, а при свирѣпомъ и жестокомъ князѣ Зосимѣ укоренилось будто освященное преданіемъ и затѣмъ неукоснительно соблюдалось за всю жизнь князя Родивона. Съ юношества и до старости, чуть не до послѣднихъ дней князь просто, открыто, не тая и не обращая въ забаву бралъ къ себѣ въ хоромы всякую молодуху, которая оставалась и день, и недѣлю, и мѣсяцъ, смотря по прихоти князя, и затѣмъ отпускалась домой съ сундукомъ всякой рухляди. Князь лично и близко зналъ почти всѣхъ женщинъ въ своихъ владѣніяхъ. Къ нѣкоторымъ на всю жизнь оставалась у него какая-то короткость и фамильярность отношеній. Женщина шла безъ страху въ случаѣ нужды, горя и всякаго дѣла къ князю, напоминала о себѣ, объясняла когда она была въ «милости». Иногда князь почему-либо хорошо припоминалъ себѣ время пребыванія въ домѣ просительницы и вспомнивъ исполнялъ просьбу, помогалъ, заступался, входилъ на время во всѣ нужды и заботы…

Но женщинъ этихъ была масса, слѣдовательно такія почти всѣ близкія князю личности являлись постоянно, чуть не черезъ день, а слѣдовательно постоянно, всю жизнь князь Родивонъ озабочивался и устроялъ судьбу своихъ подданныхъ, стариковъ и молодыхъ чрезъ ихъ женъ.

Конечно, не безъ грѣха было. За послѣдніе два десятка лѣтъ жизни князя матерямъ приходилось приводить во дворъ уже дочерей невѣстъ… Бояринъ становился лицомъ къ лицу съ этимъ вопросомъ безпомощно, какъ бы предъ велѣніемъ судьбы или предъ закономъ.

— Не годно-бы… Да что-жь тутъ подѣлаешь!

Князь Данило Родивонычъ, менѣе грѣшный въ этомъ дѣлѣ, обставлялъ все иначе и конечно только къ соблазну Азгарцевъ, привыкшихъ однако ко многому. Князь-сынъ прихотливѣе обращался со своими подданными; онъ не соблюдалъ правъ ихъ освященныхъ не закономъ, а обычаемъ. Отецъ, бывало, жалѣетъ временную наложницу, а все-таки отпуститъ къ молодому мужу и проситъ простить, что «малую толику ее задержалъ при себѣ», а сынъ въ случаѣ прихоти или напоминанія сошлетъ мужа, а то и обоихъ вмѣстѣ въ Сибирь на поселеніе.

— Вотъ тебѣ и наградилъ! шепчутъ Азгарцы. — Нѣтъ, покойный-то князь бывало не такъ…

И главное что вредило князю Данилѣ во мнѣніи его крѣпостныхъ — это невольное, общее и постоянное сравненіе его съ отцомъ.

Къ этому присоединялась еще черта его характера, рѣзко сказывавшаяся въ управленіи и отзывавшаяся на жизни подданныхъ — крайняя строгость безъ тѣни ласковости.

— Добра отъ него не жди, а худо всегда за пазухой, говорили про князя.

И чѣмъ дальше отодвигается назадъ то время, чѣмъ болѣе всякое былье заслоняетъ прежнія азгарскія времена и прежніе порядки, тѣмъ яснѣе и кротче смотритъ изъ-за этого былья свѣтлый ликъ убіеннаго князя Родивона Зосимыча на всѣхъ дворовыхъ и крестьянъ азгарскихъ, тѣмъ жесточе кажется всѣмъ нынѣшній князь, тѣмъ труднѣе кажетъ житье теперешнее.

Много народу въ день именинъ нынѣшняго князя сходится отовсюду съ низкими поклонами. Мнится князю Данилѣ Родивонычу, что онъ заслужилъ любовь и преданность своихъ холоповъ своею справедливостью. Но когда наступитъ день кончины убіеннаго раба божьяго князя Родивона и въ азгарскомъ храмѣ служитъ заупокойную обѣдню приглашаемый ежегодно изъ Казани архіерей, то несмѣтныя тучи и своихъ и даже чужихъ крестьянъ покроютъ весь Азгаръ.

Дивится князь этой любви къ покойному отцу. Ничего вѣдь онъ имъ, кажется, не сдѣлалъ особаго за всю свою жизнь.

Да и почемъ знать, быть можетъ въ этомъ морѣ людскомъ, что добровольно заливаетъ храмъ азгарскій и усердно молится надъ могилой убіеннаго князя… можетъ-быть есть еще сорока и пятидесятилѣтніе молодцы, которымъ дѣло убіенія и разгромъ азгарскій — дѣло не чуждое.

Каждый разъ, каждый годъ князь Данило со своего высокаго барскаго мѣста въ церкви, обитаго краснымъ сукномъ, озирается ястребинымъ взоромъ на эту толпу, колыхающуюся предъ алтаремъ, глядитъ на эти сильныя закорузлыя руки, что мелькаютъ по плечамъ молящихся, и думаетъ:

«Быть-можетъ вотъ эта самая рука, этого самаго Семена или Ивана и нанесла родителю послѣдній ударъ».

Князь правъ. Но чудное дѣло не въ томъ, а въ томъ, что этотъ Семенъ или Иванъ тоже правы. Этотъ Семенъ, прибѣжавшій на поминки убіеннаго князя верстъ за двадцать, еще вчера ввечеру, при свѣтѣ лучины, въ полусумракѣ грязной, ветхой и холодной избы слушалъ рѣчи захожаго человѣка безъ рода и племени. И сказывалъ захожій человѣкъ:

— Крестъ-то по небу и вправду вѣдь ходилъ на Москвѣ. Опять придетъ, батюшка!.. Жди, люди…

Вчера онъ слушалъ эти рѣчи, вспоминалъ о томъ, что видѣлъ, слышалъ и самъ надѣлалъ шестнадцать лѣтъ тому назадъ, а утромъ побѣжалъ съ другими въ Азгаръ на поминки убіеннаго барина-князя. Зачѣмъ? Изъ лукавства? Какъ можно! Такого не видывано!.. А такъ…

Князь Данило Родивонычъ зналъ хорошо своихъ крестьянъ и зналъ, что они таковы же, какъ и всѣ на Руси. И всѣхъ тѣхъ, кто былъ мало-мальски замѣшанъ въ прошломъ бунтѣ, князь Данило перебралъ. Но попались тѣ, что попроще, а тѣ, что поувертливѣе, уцѣлѣли. Во всемъ Азгарѣ былъ только одинъ тотъ кузнецъ, Карпушка, про котораго упорный слухъ ходилъ, что его рыло въ пуху. А мало-ли ихъ было, которые были, быть-можетъ, еще виновнѣе и которыхъ князь видалъ всякій день, а уликъ на лицо не было. И эта мысль, что около него живутъ цѣлы и невредимы убійцы его отца, отчасти отравляла существованіе злопамятнаго и мстительнаго князя.

III.

Разумѣется, въ этихъ новыхъ и великолѣпныхъ хоромахъ Азгара тяжело было жить. Народу было много, всего конечно вдоволь, будто вѣчный пиръ горой. А всѣ обитатели больше все угрюмы. Дѣйствительно, изо дня въ день, изъ мѣсяца въ мѣсяцъ, изъ года въ годъ, за эти восемнадцать лѣтъ, на всѣхъ обитателяхъ Азгара, на всей будничной жизни князя, домочадцевъ и крѣпостной дворни лежалъ какой-то гнетъ. Многое способствовало этому. И суровый нравъ князя, его гордость и неприступность, отчасти и страшное воспоминаніе о томъ, что совершилось здѣсь во дни Пугачевщины, отчасти и рознь, которая укоренилась между всѣми нахлѣбниками. Наконецъ, вліяло много на все отсутствіе хозяйки-княгини. Князь былъ словно вдовецъ. Не было женской правящей руки и мягкаго примиряющаго женскаго суда среди этого разнохарактернаго люда, ибо семейная жизнь Данилы Родивоныча была послѣдствіемъ необдуманнаго и рокового шага. У него была жена и дочь. Въ азгарскихъ хоромахъ жили теперь княгиня Софья Ивановна и княжна Аграфена Даниловна.

Княгиня была не кто иная какъ прежняя красивая и крошечная, а нынѣ глупая и донельзя безобразная крымская Татарка Шерфе, прошедшая чрезъ много и много рукъ, прежде чѣмъ сдѣлаться наложницей, а потомъ супругой князя. Княжна Аграфена или Груня, какъ звалъ ее князь, была его дочь, изъ-за которой именно и женился онъ на Шерфе, что сдѣлало ее княгинею Софьей Ивановной. Прежнее имя Шерфе было, конечно, забыто всѣми. Всѣ звали княгиню Софью съ выдуманнымъ именемъ «по-батюшкѣ», такъ какъ Богъ вѣсть какой крымскій Татаринъ былъ ея отцомъ. Одинъ князь не забылъ этого татарскаго имени и теперь еслибы кто заглянулъ въ сердце Данилы Родивоныча, то быть-можетъ увидѣлъ бы въ этомъ сердцѣ кровью написанное или каленымъ желѣзомъ выжженное имя въ пять буквъ: «Шерфе»

Князь вѣнчался въ азгарскомъ храмѣ вскорѣ послѣ Святокъ и узналъ потомъ, что случайно вѣнчался въ то самое утро, когда Пугачевъ клалъ голову на лобномъ мѣстѣ среди Москвы.

Но во время вѣнца и послѣ того изъ года въ годъ, да и теперь смущенъ князь однимъ и тѣмъ же помысломъ. Гласъ народа — гласъ Божій. А гласъ народа не хочетъ считать прежнюю, всѣмъ дорогую княгиню Людмилу Дмитріевну покойницей.

Ежегодно въ роковой день исчезновенія княгини князь съ женой и дочерью, съ сестрой Серафимой, которая теперь замужемъ, съ ея семействомъ и со всѣми домочадцами совершаетъ поминки. Но людъ православный и любившій княгиню Людмилу, помнящій ее, ходитъ на эти поминки по приказанію, чуть не насильно.

— Нѣтути, сказываетъ каждый разъ послѣдняя глупая тетка или бабушка на селѣ, — не пойду я грѣшить. Живую упокойницей ставить! Нѣтути. Безъ вѣсти пропала княгинюшка, не померла…

И вотъ почти два десятка лѣтъ что не сходитъ съ устъ у Азгарцевъ, не выходитъ изъ головы и изъ сердца кѣмъ-то тогда же сказанное: «Безъ вѣсти пропавшій — не мертвецъ»!..

И князь Данило Родивонычъ невольно смущенъ. Онъ иногда вѣритъ, что Милуша на томъ свѣтѣ давно, что погибла, изрубленная въ куски промчавшимся дикимъ и пьянымъ Пугачемъ. А иногда, вспоминая при какихъ обстоятельствахъ, послѣ какого происшествія Милуша исчезла, онъ невольно начинаетъ вѣрить, что она умерла безповоротно… но только для него одного. И столько лѣтъ думаетъ и сомнѣвается князь, что Милуша умерла и что Милуша жива! А кто былъ когда-то невольною причиной погибели или исчезновенія Милуши? Та же Татарка Шерфе, нынѣ княгиня Софья Ивановна.

А какъ не пристало этому дикому существу это имя! Она впала будто въ дѣтство и про нее словно забыли, а когда вспоминали, то съ презрѣніемъ. У ней было нѣсколько комнатъ, но теперь она полюбила одну изъ нихъ, ту самую маленькую съ лежанкой, гдѣ когда-то жила и была найдена убитою Пугачемъ старуха Кирилловна.

Комната эта, конечно, была не та же самая, но точь-въ-точь такая же, какъ и та. И Софья Ивановна отъ зари да зари лѣтомъ сидѣла у окошка, а зимой лежала на лежанкѣ. Комнаты этой не любили дворовые, говорили, что не слѣдовало князю строить верха такіе-жь, какіе были прежде. Низъ пускай бы сдѣлалъ, каковъ онъ былъ, а верхъ надо было перемѣнить. А то грѣхъ вышелъ…

И говорили дворовые про верхній этажъ, выстроенный въ подражаніе прежнему, что тамъ не чисто… Ходитъ тамъ убитая Кирилловна и любитъ она пуще всего ту самую свою горницу, гдѣ живетъ теперь княгиня. И только одна княгиня безстрашная, потому что не Русская, можетъ тамъ жить. Многіе видѣли старую, сѣдую старуху, бродящую въ полночь по верху, но корридорамъ и по горницамъ, и всѣ признали Кирилловну. Нашлись и такія въ числѣ сѣнныхъ дѣвушекъ, которыя божились и клялись, что видѣли какъ Кирилловна ночью приходила, ложилась рядомъ съ княгиней на лежанкѣ и душила вторую жену князя. А та хрипитъ и спитъ!… И это обстоятельство, что княгиня Софья Ивановна полюбила ту самую лежанку, гдѣ погибла насильственною смертью старушка няня первой любимой княгини, всѣ считали плохимъ предзнаменованіемъ для второй княгини.

— До добра не доведетъ ее…

Князь конечно видѣлъ и сознавалъ, въ какомъ презрѣніи у всѣхъ его жена. Человѣкъ не вѣрующій, онъ иногда смутно чувствовалъ, что эта вторая жена послана ему судьбой въ наказаніе за то, что онъ извелъ и погубилъ первую. Часто думалъ князь и желалъ смерти для этого дикаго существа, которое позорило его, служа посмѣшищемъ для враговъ его. Но княгиня обѣщала прожить повидимому до глубокой старости.

Князь жилъ замкнутою жизнью. Когда вокругъ него каждый баринъ былъ хлѣбосолъ, онъ заперся, по милости этой княгини, про которую тайкомъ послѣдніе изъ дворовыхъ людей говорили: «какая же она княгиня!»

Князю стыдно было давать пиры и балы, на которыхъ появлялась бы такая княгиня Хвалынская.

Дѣйствительно, Софья Ивановна или Шерфе сидѣла вѣчно у себя, неряшливо одѣтая, и ко всему относилась совершенно безучастно. Она никогда не была умна, а теперь отсутствіе не только разума, но всякаго смысла проявлялось постоянно. Даже обстановка ея любимой горницы и ея маленькая, тщедушная, дикая фигурка напоминали какъ бы большую собачью конуру съ лохматою собаченкой. Княгиню такъ и звали тайкомъ. Часто слышался въ усадьбѣ между дворовыми вопросъ:

— А что собака?!

Къ довершенію всего, единственнымъ проявленіемъ существованія Шерфе была безпричинная злость. Одно, чѣмъ занималась она всякій день, это мучить и терзать всячески своихъ безчисленныхъ сѣнныхъ и горничныхъ дѣвушекъ. У нея былъ цѣлый штатъ женщинъ и дѣвушекъ отъ сорока до пятнадцати лѣтъ. Княгиня по цѣлымъ днямъ придиралась къ нимъ по поводу всякаго пустяка и постоянно отъ слова переходила къ дѣлу: дралась съ ними, щипала ихъ, сама рѣзала имъ въ наказаніе косы, ставила на колѣни, привязывала на веревкѣ къ кольцу въ стѣнѣ. Въ этомъ не было предѣла ея фантазіи. Почти ежедневно она посылала за дворецкимъ и приказывала ему наказать то одну, то другую дѣвушку или женщину.

Крутой, сухой и безсердечный князь Данило Родивонычъ часто находилъ, что княгиня переходитъ границы здраваго смысла въ своей жестокости. Но князь разъ навсегда сказалъ себѣ, что не будетъ вступаться въ бабьи дрязги на верху, что ему неприлично судить, права ли княгиня въ своей расправѣ съ женской прислугой.. Лишь за нѣсколько лѣтъ назадъ князь Данило призвалъ однажды дворецкаго и приказалъ ему исполнять повелѣнія княгини съ разумомъ.

Случилось это вслѣдствіе полученія одной вѣсти, которая тогда быстро облетѣла всю Россію: вѣсть о помѣщицѣ Салтыковой или Салтычихѣ и о томъ, какъ отнеслась къ ней и къ ея дѣйствіямъ царствующая императрица. Вся Россія помѣщичья удивилась и испугалась, узнавъ, что дворянка и старуха, которая, правда, распоряжалась со своими холопами звѣрски, посажена въ клѣтку и показывается народу какъ дикій звѣрь. И во многихъ русскихъ усадьбахъ въ это время стало дворовымъ жить нѣсколько полегче. Князь тоже побоялся срама, если какой-нибудь казанскій чиновникъ донесетъ въ Петербургъ о дѣйствіяхъ княгини Хвалынской, происхожденіемъ изъ простыхъ Татарокъ.

Отношенія князя съ этою женщиной, которая все-таки была его женой, были самыя странныя. Ей было приказано не являться, по выраженію князя, «растерзанною» и не срамить его при гостяхъ, которые могутъ случайно пріѣхать въ Азгаръ. Для княгини одѣться въ богатые наряды, которые у нея были, перетянуться, причесаться, вообще убраться, было такою пыткой, что она предпочитала сидѣть на верху. Самъ князь приходилъ на верхъ разъ, два въ мѣсяцъ, но онъ приходилъ не къ женѣ. Онъ просто положилъ себѣ сроки, когда онъ долженъ обойти весь домъ какъ хозяинъ, вмѣстѣ съ дворецкимъ и осмотрѣть разныя мелочи, требовавшія исправленія или перемѣны.

При такого рода обстановкѣ отъ зари до зари тяжелая тишина царила въ громадныхъ хоромахъ.

Только въ одномъ углу, противоположномъ кабинету князя, въ нижнемъ этажѣ, жилось по-людски, бывало весело, дышалось свободнѣе. На краю этого дома была комната, гдѣ когда-то останавливался князь Иванъ, пріѣзжая къ отцу изъ Казани. Теперь тамъ жила семнадцатилѣтняя княжна Аграфена. Это было единственное существо, которое дворовые любили и съ которымъ отводили душу.

Князь Данило тоже любилъ свою дочь, которую звалъ Груней. Но княжна Груня не знала этого и была убѣждена, что отецъ ненавидитъ ее. Дѣйствительно, князь по характеру своему относился къ дочери такъ странно, что княжна не могла видѣть въ немъ привязанности къ себѣ. Во-первыхъ, за всю ея жизнь отецъ никогда не приласкалъ дочери, никогда не поцѣловалъ ея такъ, какъ цѣлуютъ другіе. Между отцомъ и ею не было тѣхъ отношеній, которыя она видѣла ежедневно въ средѣ дворовыхъ. Князь даже мало говорилъ съ дочерью. Когда случалась длинная бесѣда, то она, касаясь князя и его прошлаго, была самовосхваленіемъ; если же касалась Груни, то это былъ выговоръ, поученіе какъ вести себя, чего не позволять себѣ. Утромъ и вечеромъ она получала по холодному поцѣлую. И Груня слишкомъ чуждалась отца, чтобы любить его.

Къ матери уже давно, съ первыхъ лѣтъ, когда она сознательно оглянулась вокругъ себя, явилось у княжны тяжелое чувство грустнаго презрѣнія. Но иначе и быть не могло. Между матерью и дочерью не было ничего общаго, кромѣ поразительнаго сходства въ лицахъ. Княжна была вторая Шерфе, и это обстоятельство, къ несчастію, какъ бы уменьшало любовь отца къ дочери. Груня часто черезчуръ напоминала ему ту вертлявую крымскую Татарку, которую онъ нашелъ въ разгаръ бунта, въ загадочномъ павильонѣ уѣзднаго города, и чья-то наложница тотчасъ же отдалась ему, а затѣмъ самовольно уѣхала за нимъ въ его обозѣ, какъ увязывается за проѣзжимъ чужая собака.

Дѣйствительно, лицомъ, оригинальнымъ и красивымъ своимъ маленькимъ ростомъ, миніатюрными ручками и ножками, черными и быстрыми глазами, княжна Груня была вторая Шерфе. Посторонніе, знакомые и гости всегда восхищались красавицей княжной, только удивлялись, въ кого она уродилась такая граціозная, маленькая и затѣмъ узнавали стороной, что она — живой портретъ той Татарки, которая нынѣ называется княгиней Софьей Ивановной и не показывается почти никому.

Самой княжнѣ, хотя она знала и понимала, что очень красива, было однако внутренно обидно, что она портретъ своей матери, съ которою у нея тоже не было почти никакихъ отношеній. Княжна, конечно, бывала у матери на верху всякій день; иногда случалось ей даже вдругъ бѣжать на верхъ, такъ какъ ея главное дѣло по отношенію къ княгинѣ было только одно: вѣчное, постоянное заступничество за горничныхъ, терзаемыхъ на всѣ лады. Груня была единственное существо, которое могло образумить мать, уговорить, успокоить ее и даже иной разъ заставить отвязать и спустить съ веревки какую-нибудь горничную, несмотря на то, что княгиня за часъ передъ тѣмъ поклялась продержать ее цѣлую недѣлю даже безъ пищи. Княгиня часто, разсвирѣпѣвъ отъ гнѣва, кидалась на своихъ холопокъ, но при появленіи княжны она постепенно успокаивалась, уходила и садилась въ уголъ, откуда прислушивалась къ мягкой рѣчи дочери, ворчала себѣ подъ носъ, какъ ворчитъ озлобленный песъ, котораго журитъ хозяинъ.

Вылитая мать внѣшностью, то-есть лицомъ и миніатюрною фигурою, княжна была только немного выше ростомъ, и движенія ея не были конечно такъ дико угловаты, какими отличалась въ молодости Шерфе. Воспитаніе положило свой лоскъ на внѣшность Груни. Она была быстра, даже порывиста въ движеніяхъ, но граціозна, порой же умѣла быть сдержанною и холодною на видъ какъ отецъ.

Нравомъ Груня была странною, ей самой непонятною смѣсью. Вкусы, наклонности, даже нѣкоторыя будто врожденныя привычки, съ которыми ей приходилось бороться, ибо разсудокъ ея того требовалъ, — были наслѣдіемъ и отъ безсердечнаго отца, и отъ матери южнаго и полудикаго происхожденія.

Часто дѣвушка въ глубинѣ души чувствовала себя будто чуждою своей обстановкѣ и средѣ, замкнутою въ тѣсныя рамки скучной, блѣдной и однообразно-пошлой жизни Азгара. Груня подчасъ томилась какъ птица въ клѣткѣ и рвалась на волю… Туда, подальше, повыше, за кругозоръ, въ высь, къ небесамъ…

Никто не могъ въ Азгарѣ сказать ей, что жизнь, устроенная княземъ для себя и для всѣхъ, была глупымъ и пошлымъ подражаніемъ обстановкѣ мелкихъ германскихъ владѣтельныхъ принцевъ, но Груня сама догадалась и почуяла, что отецъ не живетъ просто, какъ всѣ, какъ ему по душѣ бы хотѣлось, а будто представляетъ что-то изъ себя, такъ же точно, какъ ихъ азгарская домашняя труппа актеровъ представляетъ греческихъ и вавилонскихъ царей и бояръ. Княжна чуяла фальшь обстановки «царька». Кромѣ того, у княжны были съ дѣтства вкусы, которыми она удивляла всѣхъ. Она страстно любила ѣздить верхомъ, а между тѣмъ едва стала она изъ отроковицы дѣвушкой, отецъ запретилъ ей скакать мальчишкой по полямъ. Это было не въ нравахъ.

Наконецъ, княжна любила бѣды, происшествія, несчастные случаи, любила драму около себя. Это ее оживляло, подымало, будто пробуждало отъ пошлаго сна. Въ этихъ случаяхъ она являлась съ энергическою помощью, насколько позволяло ей званіе княжны Хвалынской. И въ эти минуты она бывала вполнѣ счастлива, чувствуя, что она дѣйствуетъ.

Но часто, и все чаще теперь, къ семнадцати годамъ, сказывался въ Грунѣ на разные лады самъ князь Данило. Гордость и высокомѣріе княжны по отношенію не къ дворнѣ, а лишь къ тѣмъ, кто воображалъ себя ей равнымъ, не имѣла бы границъ, еслибы не одинъ тайный и горькій помыселъ.

«По отцу она родовитая, княжна, но по матери — Богъ вѣсть кто!.. такъ какъ мать по происхожденію была тоже, что и какой-нибудь Лаханевъ».

Положеніе Груни, фальшивое и мудреное, ухудшилось еще относительнымъ образованіемъ. Будь она совершенно безграмотная и невѣжественная, ей было бы конечно легче. Понятно, что князь Хвалынскій, считавшій себя образованнѣйшимъ человѣкомъ своего времени, и по праву, не могъ не обратить вниманія на воспитаніе единственной дочери, которую къ тому же собирался везти въ Петербургъ. Ко двору просвѣщенной и начитанной монархини ему хотѣлось появиться съ дѣвицей-дочерью, какихъ не нашлось бы въ столицѣ.

Когда Грунѣ минуло тринадцать лѣтъ, князь выписалъ учительницу изъ Франціи. Въ Азгарѣ явилась старая дѣва. Mademoiselle Ausset, сухая и тѣломъ и душой, но умная и образованная. Князь удивилъ дѣвицу несказанно своими свѣдѣніями, а дѣвица съ успѣхомъ выдержала экзаменъ у князя. Вдобавокъ мамзель Оссе, къ удовольствію легковѣрнаго князя, сказалась дальней родственницей писателя моднаго въ Россіи, по милости царицы, то-есть кузиной д’Аламбера. Это былъ вздоръ…

«Mon cousin, monseur d’Alembert» было третье слово дѣвицы-учительницы въ ея болтовнѣ. Несчастная хвастунья не знала, что у знаменитаго писателя не могло быть родни, такъ какъ онъ самъ былъ найденышъ или подкидышъ на церковную паперть, откуда попалъ въ пріемыши старосты церковнаго.

Впрочемъ, къ удивленію князя, дѣвица Оссе вдругъ однажды провралась, говоря о писателяхъ энциклопедистахъ. Она заявила, что ея cousin пишетъ подъ двумя именами: D’Alembert и Lambert.

— Да это два одинаковые писателя, но два разные человѣка, воскликнулъ князь, и съ той минуты заподозрилъ родственныя узы француженки. Тѣмъ не менѣе дѣвица Марія Оссе быстро и умно, даже искусно обучила свою питомицу, русскую княжну. Воспріимчивая и даровитая Груня въ три года узнала все, что знала ея учительница. Нахватавъ вершковъ по всѣмъ предметамъ, княжна равно выучилась у нея искусству выдавать ихъ за сажени. Но въ этомъ рѣдко бывала потребность и рѣдко представлялся случай въ Азгарѣ. Чрезъ три года дѣвица Оссе уѣхала обратно, а княжна, перезабывъ многое, кромѣ французскаго языка, была все-таки, по своему времени, очень образованная дѣвушка.

Такимъ образомъ положеніе Груни въ громадныхъ хоромахъ Азгара было мудреное съ первыхъ лѣтъ жизни. Едва только хорошенькая, добрая и очень умная дѣвочка оглянулась вокругъ себя, она увидѣла тотъ разладъ, который царствовалъ около нея, а затѣмъ вскорѣ нашла этотъ разладъ и у себя въ душѣ. Отецъ будто чужой. Для нея онъ будто князь Хвалынскій, первый вельможа всей округи по происхожденію и состоянію; а она для него будто не княжна Хвалынская, а дочь какой-то Татарки, которая вдобавокъ, чтобъ усилить горькое чувство на душѣ, была тутъ на лицо, глупая и злая. И въ первый же разъ, будучи лѣтъ двѣнадцати, умненькая дѣвочка, послѣ безобразной исторіи истязаній на верху, продумавъ нѣсколько часовъ о своемъ положеніи, долго проплакала. Ей показалось, что у ней нѣтъ ни отца, ни матери. Сдѣлавшись дѣвушкой-невѣстой, теперь она бы вѣроятно не выдержала подобной обстановки, но на ея счастье нашлась помощь.

Ея отцомъ съ матерью стала среда, десятки и сотни дворовыхъ. Вся дворня безъ исключенія сначала любила, а потомъ стала обожать княжну. Любовь эта сказывалась теперь тѣмъ, что почти всѣ люди потихоньку просили, молили княжну, когда она не нынче-завтра выйдетъ замужъ, выпросить ихъ у князя въ приданое, чтобы сдѣлаться крѣпостными барышни и ея будущаго мужа. Еслибы, собравшись замужъ, княжна стала просить у отца себѣ въ приданое тѣхъ крѣпостныхъ, которые молили ее объ этомъ, то она вслѣдъ за собою, вмѣстѣ со всякимъ скарбомъ, увезла бы всю наличную дворню изъ Азгара.

Среда эта, то-есть дворовые, была міромъ, въ которомъ воспиталась княжна. Ихъ заботы и ихъ мечты были ея заботами и мечтами, ихъ горе — ея горемъ, ихъ радости — ея счастьемъ. Княжна относилась ко всякому факту и вообще ко всякому явленію такъ же, какъ вся азгарская дворня. Въ этихъ людяхъ нашла она съ первыхъ лѣтъ то, чего недоставало ей и чего просило ея сердце: ласку, сочувствіе. И всѣ эти Ваньки, Машки, Петрушки и Сашки были ей близкими людьми. Она любила, ненавидѣла, вѣровала, боялась, мечтала… почти такъ же, какъ и они.

Помимо этой среды у княжны былъ человѣкъ, котораго она любила и который замѣнялъ ей брата, хотя онъ былъ тридцати шести лѣтъ и приходился ей роднымъ дядей.

IV.

Прежняя княжна Хвалынская, которая когда-то оживляла азгарскія хоромы своимъ присутствіемъ и была общею любимицей всѣхъ домочадцевъ, такъ же какъ теперь княжна Груня, то-есть прежняя княжна Фимочка, была теперь уже давно Серафимою Родіоновною Городищевой.

Послѣ рокового событія въ ея жизни, когда надъ нею, шестнадцатилѣтнею дѣвушкой, любимицей отца, взлелѣянною въ домѣ, какъ цвѣтокъ, страшно наругался промчавшійся чрезъ Азгаръ Пугачъ, а прискакавшій братъ заботами привелъ въ чувство и вернулъ ее къ жизни, Серафима тотчасъ же собралась въ монастырь. Ничего другого, казалось, не оставалось ей въ жизни. Но князь въ эти тяжелыя времена, потерявъ отца, жену, потерявъ и брата, который собирался на вѣки вѣчные ко Святымъ мѣстамъ, не могъ допустить, чтобъ единственный членъ семьи, молоденькая сестра, тоже покинула Азгаръ. Если когда-либо жалость закрадывалась въ сердце князя Данилы, то конечно въ первое время при видѣ несчастной сестры. И князь рѣшилъ тотчасъ же, что онъ найдетъ ей мужа, человѣка, который бы привязался и полюбилъ ее, несмотря на то страшное истязаніе, чрезъ которое прошла несчастная.

Первое время, болѣе года, несчастная княжна Хвалынская ходила привидѣніемъ. И здоровье было потрясено пережитымъ ужаснымъ событіемъ, перенесеннымъ истязаніемъ; и нравственно была она принижена, оскорблена: казалось, въ душѣ ея все было потоптано въ грязь, осквернено злодѣемъ, наругавшимся надъ ней. Спасенія не было. Вернуться къ жизни духовной такъ же, какъ уходъ брата вернулъ ее къ жизни физической, было повидимому немыслимо.

По счастію на княжнѣ Фимѣ оправдалось повѣрье, что время — лучшій лѣкарь для духовныхъ недуговъ.

Фима рѣшилась бѣжать отъ людей въ монастырь и скрыть въ кельѣ свой позоръ и свое горе. Князь не противорѣчилъ, но откладывалъ, твердо рѣшивъ устроить судьбу сестры, выдать ее замужъ. Мужъ, дѣти и время, былье… заслонятъ, затуманятъ въ ея прошломъ роковое событіе.

Князь, обвѣнчавшись съ Шерфе изъ-за ожидаемаго на свѣтъ ребенка, быть-можетъ первенца-сына, нашелъ предлогъ задержать поступленіе сестры въ монастырь. Онъ понималъ, что княгинею Хвалынской будетъ невозможное въ смыслѣ приличія существо, и просилъ молоденькую сестру остаться съ нимъ, чтобы взять на себя перевоспитаніе дикой татарки. Серафима согласилась, и принялась за дѣло ревностно, стараясь всячески сдѣлать что-нибудь изъ новой невѣстки. И въ первое время новая княгиня Софья Ивановна много измѣнилась, какъ бы обѣщая сдѣлаться приличною княгиней Хвалынскою.

Почти одновременно съ тѣмъ, какъ Данило Родивонычъ вошелъ во вновь воздвигнутыя хоромы, явился въ сосѣдствѣ ихъ молодой помѣщикъ, покинувшій службу и поселившійся въ своемъ маленькомъ имѣніи около Азгара. Это былъ Петръ Городищевъ, родной братъ того несчастнаго, котораго причли къ злодѣямъ и бунтовщикамъ.

Когда-то князь Данило случайно присутствовалъ при казни Павла Городищева.

Съ тѣхъ поръ, что весь край успокоился, многіе образумились, одумались, весь Пугачевскій бунтъ всякому представлялся въ нѣсколько иномъ видѣ. Многое объяснилось. Князь Данило зналъ, какъ и другіе, какимъ образомъ нѣкоторые изъ столбовыхъ дворянъ замѣшались въ мужицкій бунтъ. Въ Казанскомъ округѣ всѣмъ было извѣстно, что Андрей Уздальскій пошелъ въ Пугачевцы вслѣдствіе истязанія его на дворѣ Азгара, по приказанію того же князя Данилы. Въ этомъ дѣяніи князь не раскаивался. Изъ-за Андрея произошла та драма его жизни, послѣдствіемъ коей было теперь исчезновеніе, а вѣроятно и смерть княгини Людмилы. Равно извѣстно было Казанскому дворянству, что Павелъ Городищевъ былъ разстрѣлянъ въ Кичуѣ русскими войсками какъ бунтовщикъ.

Исторія Городищева была теперь всѣмъ извѣстна. Всѣ знали, что юный офицеръ, отпущенный Пугачевымъ на свободу, съ условіемъ ѣхать отъ него гонцомъ къ главнокомандующему царскими войсками, далъ честное слово исполнить порученіе. Далъ слово, сдержалъ его, какъ подобало дворянину, и былъ разстрѣлянъ, по приказу Бибикова, какъ тоже подобало главнокомандующему.

При появленіи Петра Городищева въ окрестностяхъ Азгара князь Данило вспомнилъ о погибели его старшаго брата и своего деньщика Алеши, и на этотъ разъ пожалѣлъ, что когда-то не удалось ему спасти юнаго офицера, бывшаго перваго друга его брата Ивана. За это время князю Данилѣ Родивонычу все чаще и чаще мерещилось доброе, искаженное испугомъ лице Алеши, привязаннаго къ столбу и ожидающаго залпа изъ десятковъ ружей… и смерти. А онъ, князь, вмѣсто того, чтобы стоять въ переднемъ ряду толпы зѣвакъ, могъ остановить казнь, сказать одно слово Бибикову и спасти его, просить хотя бы отстрочки, дабы разъяснить дѣло, наконецъ просить помилованія у государыни. Но онъ стоитъ и смѣется. И только одно извиненіе было у князя, что въ эту минуту онъ былъ пораженъ другимъ событіемъ. Вѣдь вслѣдъ за Алешей чуть не разстрѣляли князя Ивана.

Какимъ образомъ родилась въ головѣ князя мысль о женитьбѣ сосѣда, Петра Городищева, на сестрѣ Серафимѣ, князь теперь не помнилъ. Но онъ взялся за дѣло упрямо, настойчиво.

Съ той минуты, что князь рѣшилъ не допускать поступленія сестры въ монастырь, онъ началъ искать ей подходящаго жениха. Дѣло казалось труднымъ. Судьба княжны во время разгрома Азгара хотя и была тщательно скрыта княземъ, все-таки огласилась. И это обстоятельство лучше всего доказывало князю, что были и есть еще на свѣтѣ и въ околоткѣ свидѣтели или виновники истязанія сестры. Они, укрываясь отъ его мести, все-таки разнесли слухъ или разсказъ объ ея ужасной участи.

Поэтому ради ложнаго стыда не всякій въ сосѣдствѣ могъ рѣшиться на женитьбу. А тотъ неимущій голякъ-дворянинъ, который бы взялъ Фиму въ жены за ея приданое, былъ князю не нуженъ.

«Вотъ бы женихъ сестрѣ»! подумалъ князь, узнавъ о появленіи въ околоткѣ молодого Городищева, гвардейца, помѣщика съ достаткомъ и стариннаго столбового дворянина. Вдобавокъ Петръ Городищевъ былъ когда-то шаферомъ князя на его свадьбѣ. И гордый Данило Родивонычъ, напрасно прождавъ къ себѣ молодого Преображенца, который не дѣлалъ визита отчасти изъ лѣни и безпечности, вдругъ собрался на псовую охоту, около имѣнія Городищева; на охотѣ князь повредилъ себѣ будто бы ногу, заѣхалъ къ сосѣду, послалъ за костоправомъ, а пока возобновилъ знакомство съ хозяиномъ. Онъ зазвалъ конечно къ себѣ молодого малаго, веселаго и добродушнаго, какимъ былъ и его погибшій братъ. Городищеву было уже болѣе двадцати лѣтъ. Чрезъ нѣсколько мѣсяцевъ всякаго рода хлопотъ и ухищреній, молодой офицеръ Преображенецъ началъ бывать очень часто въ Азгарѣ. Молодые люди не забыли и теперь помянули прошлое… Петя Городищевъ когда-то, до поступленія на службу, ѣзжалъ въ Азгаръ и былъ предметомъ первой любви княжны. Вскорѣ офицеръ, хотя и считался женихомъ какой-то барышни въ Саратовѣ, сдѣлался мужемъ Серафимы.

Молодые поселились въ отличномъ имѣніи по сосѣдству съ Азгаромъ, которое князь отдѣлилъ въ приданое, и благополучіе сестры было однимъ изъ немногихъ добрыхъ дѣлъ князя. Съ тѣхъ поръ однако прошло уже лѣтъ пятнадцать, и такъ какъ Городищевъ былъ большой поклонникъ прекраснаго пола, вина и картъ, то часто измѣнялъ женѣ. Но онъ все-таки на свой ладъ искренно и глубоко любилъ ее, она была его лучшимъ другомъ.

Серафима Родивоновна, съ своей стороны, обожала своего мужа, который, женившись на ней, отчасти вычеркнулъ однимъ махомъ страшную страницу изъ ея жизни. Кромѣ того, она, конечно, была примѣрною матерью, и вся ея жизнь, всѣ помыслы ежедневной жизни принадлежали тремъ дѣтямъ: мальчику Родивону, второму мальчику Павлу и дѣвочкѣ Людмилѣ. Часто, оглядывая троихъ дѣтей своихъ, Серафима Родивоновна, грустно понуривъ голову, вспоминала прошлые страшные дни и думала: вотъ три имени трехъ дорогихъ существъ для нея и для мужа, которыя на разные лады потонули въ страшномъ разливанномъ морѣ крови людской.

Дѣти были уже велики и знали тоже, что дѣдушку Родивона Зосимыча убили бунтовщики-холопы и Пугачевцы, что дядю Пашу убили царицыны солдаты, что тетя Милуша пропала безъ вѣсти. И дѣти, на этотъ разъ такъ же какъ и гласъ народа, говорили матери: