Тьма (Салиас) — ДО

ТЬМА. (Исторія маленькаго человѣка).

ПОСВЯЩАЮ

памяти моей няни

Даріи Дмитріевны

ШИРЯЕВОЙ.

I.

Ночь. Все тихо въ дѣтской. Катя и Соня спятъ. Няня тоже спитъ. Если ближе подойти, къ няниной постелѣ, то слышно, какъ ея часы на стѣнкѣ въ шелковомъ башмачкѣ стучатъ. Если поближе подойти къ маленькой постелѣ Кати, то слышно, какъ она дышетъ, и видно, какъ ея маленькія ноздри морщатся и раздуваются; но хорошо разсмотрѣть ея вздернутый носикъ нельзя, потому что розовая лампадка чуть-чуть свѣтится въ уголку и, уже почти догорая, едва освѣщаетъ образа…

Все тихо. Начинаетъ разсвѣтать. Стекла на окошкахъ сначала были черныя, потомъ стали сѣрыя и дѣлаются все бѣлѣе.

Вотъ раздался первый ударъ благовѣста въ заутрени.. Подумаешь, этотъ колоколъ разсердился на кого и заворчалъ на то, что его такъ рано разбудили. Вотъ еще разъ, еще громче…

Соня шевельнулась на своей постелькѣ и навострила маленькое ухо.

Еще разъ проворчалъ колоколъ и, будто подумавъ про себя: звонить, такъ звонить — зачастилъ какъ всегда: разъ! два! разъ! два!..

— Благовѣстятъ, а няня еще спитъ, думаетъ проснувшаяся Соня и начинаетъ смотрѣть на огонёкъ лампадки, на образа…

Кровать няни скрипнула.

— Няня?

— Что ты?

— Тебѣ пора. Благовѣстятъ…

— Слышу, слышу. Что ты не спишь? Спозаранку прогнулась — головка будетъ болѣть. Засни.

— Я спала, да колоколъ твой ударилъ, я и проснулась.

— Попробуй, засни опять. Еще рано. Почивай, а я тебѣ просвирку принесу.

— Сегодня Ваня имянинникъ, няня.

— Да, да.

— Онъ и въ гимназію не пойдетъ. Папа вчера сказалъ.

— Почивай, дружокъ. Днемъ наговоримся.

Няня одѣлась, глядитъ въ окошко. Окошки бѣлыя, но все-таки еще очень рано, и въ комнатѣ какъ-то непонятно, и не темно и не свѣтло.

Когда няня уйдетъ, въ этой комнатѣ страшно будетъ.

— Ну, почивай же, говоритъ няня, нагибаясь къ кроваткѣ и цѣлуя Соню: — Христосъ съ тобой. Посмотри, какъ Катя спитъ, — она умница; я ей просвирку принесу.

— И мнѣ! Я сейчасъ засну.

— Заснешь, и тебѣ принесу, не заснешь, обѣ Катѣ отдамъ.

Няня надѣваетъ салопъ и капоръ, потомъ тихонько отворяетъ дверь и выходитъ.

Въ корридорѣ она поворачиваетъ направо и отворяетъ дверь въ сосѣднюю комнату.

Тамъ тоже двѣ постели. Около одной изъ нихъ сидитъ на стулѣ мальчикъ лѣтъ десяти и, полусонный, еле-еле напяливаетъ сапоги.

— Ты же, Ѳедя, куда?

— Въ гимназію.

— Да вѣдь тебѣ, голубчикъ, позволили не ходить для Ванюшиныхъ имянинъ. Такъ спалъ бы да спалъ себѣ.

— Да я, няня, проснулся, такъ ужъ все равно пойду, а то вѣдь все говоритъ папа, что мы лѣнимся, вотъ я нынче пойду — это будетъ значить, что я не лѣнюсь. Ну, а Ваня имянинникъ.

— Какъ знаешь, голубчикъ мой. Про тебя-то вѣдь никто не говоритъ. Это все Ванюшу такъ-то… лѣнтяемъ честятъ. И няня вздохнула.

— А ты, няня, Ваню къ заутрени хочешь будить?

— Просилъ вчера непремѣнно разбудить. Да ужъ я думаю оставить, пусть поспитъ, а потомъ скажу, что будила, да не добудилась.

— Да вѣдь этакъ ты, няня, солжешь.

— Да вѣдь для него же солгу-то. Ну, да съ тобой не сговоришь. И няня подходитъ къ кровати спящаго и грустно смотритъ на него.

— Ты его, няня, оставь выспаться для имянинъ, а потомъ скажемъ, что такъ нарочно сдѣлали, чтобы онъ выспался.

— Ну ладно. Прощай. Поцѣлуй меня. И тебѣ бы тоже спать да спать.

— Я ужъ пойду. Буду знать, какіе уроки на завтра. Ванѣ лучше будетъ, я помѣчу и въ его книгѣ.

Ѳедя умывается; няня выходитъ, бормоча:

— Дѣтки! Дѣтки! каторжная вамъ жизнь!

А въ комнаткѣ, откуда вышла она, все тихо, только слышно, какъ колоколъ ворчитъ за окошками.

— Отчего это онъ въ это время всегда гудитъ, думаетъ Соня: — никогда не опоздаетъ. Какъ темно за Катиной постелью. Зачѣмъ я проснулась! Разбужу Катю. Катя?!.. Право страшно. Лампадка догораетъ — темно будетъ, совсѣмъ темно будетъ!.. Катя! Ты спишь! Катя!?.. какъ она смѣшно сопитъ… Завернусь-ка я съ головой. Какъ темно подъ одѣяломъ, а не страшно. Что это скрипнуло! Катя! Катя!

— Что тебѣ? отзывается полусонная Катя.

— Ты спишь? И Соня высовываетъ изъ-подъ одѣяла свою курчавую головку.

— Да, сплю. Что тебѣ?

— Няня ушла къ заутрени.

Катя молчала.

— Ныньче Ваня имянинникъ.

Катя только промычала что-то.

— Тебѣ спать хочется, Катя?

— Хочется… А тебѣ?

— Хочется, да боюсь.

— Какъ? Чего?

— Да не знаю…

Катя подымается и садится на постели. Снова тихо въ комнатѣ. Огонекъ все прыгаетъ и качается передъ пытливыми глазками Кати. Соня полулежа оперлась локтемъ на подушку и нетерпѣливо дожидается, что скажетъ старшая сестра, которой уже много лѣтъ! Много! говоритъ няня. Цѣлыхъ девять! Она умнѣе ея, Сони, потому что ей только семь.

— Надо спать! вдругъ выговариваетъ Катя какъ-то загадочно и скоро завертывается съ головой въ одѣяло и Сеня еще скорѣе дѣлаетъ то же самое, но все-таки допытывается:

— Что ты, Катя?

— Ничего! Надо спать.

— Тебѣ тоже страшно?

— Н…ѣтъ. Только… Катя не хочетъ сознаться.

— Ужъ коли тебѣ тоже… такъ ты лучше не говори мнѣ… а то эдакъ еще хуже… замѣчаетъ философски Соня. — Давай спать! А то няня просвирокъ не дастъ.

Снова тихо въ комнатѣ, но ужъ не такъ страшно, потому что изъ окошекъ все свѣтлѣе дѣлается, и потомъ онѣ обѣ не спятъ.

«Ныньче весело будетъ, думаетъ успокоившаяся Соня: — Ваня имянинникъ. Что-то ему подарятъ? Вѣрно книжки — онъ ужъ большой».

II.

Въ комнатѣ свѣтло. Ужъ десять часовъ. Лампадка потухла, и въ углу у образовъ, гдѣ прежде было всего свѣтлѣе, теперь наоборотъ — совсѣмъ темно стало. За дверью, въ корридорѣ шумятъ, хлопаютъ наружною дверью на блокѣ. Семенъ комнаты прибралъ и стоитъ въ корридорѣ, думаетъ — снять ему изъ угла паутину, или до завтра оставить? Мѣсто не видное, ужъ давно виситъ тамъ эта паутина, такъ ужъ еще-то одинъ день — ни што ей провисѣть, а то поди, полѣзай за ней, еще загремишь, господъ разбудишь.

«Пущай ужъ до завтрева!» думаетъ Семенъ, ковыряя въ носу грязнымъ пальцемъ.

Впрочемъ, онъ каждый день такъ думаетъ, и уже два мѣсяца откладываетъ: до завтрева.

Кузьма носитъ дрова и раскладываетъ у печекъ, чтобы топить.

— Что-жъ ты, дьяволъ эдакій, ножищами-то своими покои пакостишь? тихо шепчетъ Семенъ, глядя на цифру восемь, которую пролагаютъ по полу мокрые и грязные сапоги Кузьмы.

— А ты вотъ поди, вылижи языкомъ-то дворъ да лѣстницу, такъ я не буду пакостить, тоже злобнымъ шепотомъ отвѣтствуетъ Кузьма.

— Э-эхъ-ма! грустно отзывается опять Семенъ. — Только слава, что, о люди, а какъ есть кабарда какая-то…

Кузьма молчитъ и отомщаетъ на дровахъ, протискивая штукъ 26 въ одну печь.

— Ну, тебя, лѣзь что-ли, анаѳема! шепотомъ уговариваетъ онъ огромное березовое полѣно.

Дверь на блокѣ зашумѣла. Няня воротилась отъ обѣдни и проходитъ въ дѣтскую.

— Съ имянинникомъ, матушка, шепчетъ Семенъ.

— Спасибо! здравствуй, Кузьма. Не топи ты такъ, голубчикъ, нашу печку. Просто страсть вчера. Подойти нельзя — какъ огненная. Чтой-то вы дровъ господскихъ не пожалѣете. Вѣдь они не казенные, а на деньги покупаются!

Няня проходитъ въ дѣтскую.

— Здравствуй, няня! кричитъ проснувшаяся Соня.

Няня снимаетъ свою шубку и, повѣсивъ ее на гвоздь, цѣлуетъ Соню. Катя тоже проснулась и кричитъ.

— Няня, я не сплю. И меня поцѣлуй.

— Ну, поздравляю васъ съ имянинникомъ. Вотъ вамъ просвирки, на столъ поставлю. Встанете, Богу помолитесь и съѣдите съ чаемъ. А большую — это Ванюшѣ, за его здоровье вынула: все-то онъ хвораетъ, голубчикъ мой. Какъ взяли его отъ меня, такъ и хвораетъ. А отчего? Развѣ Андрею такъ усмотрѣть за ребенкомъ, какъ я усмотрю? Э-эхъ, право!

Задумавшаяся послѣ поцѣлуя няни, Соня вдругъ пришла въ себя.

— Няня, какія у тебя холодныя щеки!

— На дворѣ морозъ, дружокъ.

— И носъ холодный, говоритъ Катя и таращитъ глазенки на няню. Ее удивило, какъ это носъ холодный, а цвѣтомъ ничего — такой же, какъ и всегда.

— Носъ не холодный, а только щеки, рѣшаетъ Соня.

— Нѣтъ, и носъ, и носъ, громко настаиваетъ Катя.

— Полноте, полноте. Еще не поднялись, а ужъ за споръ. Стыдъ какой!

Сонѣ стыдно, а Катѣ еще больше; она совсѣмъ насупилась и въ уголъ скосилась. Это значитъ всегда, что ей очень совѣстно. Няня нарѣзываетъ хлѣбъ ломтиками и устанавливаетъ ихъ въ корридорной печкѣ предъ огнемъ. Чрезъ открытую въ корридоръ дверь видно, какъ всѣ ломти стоятъ хорошо, только съ однимъ няня никакъ не можетъ справиться, онъ все падаетъ. Установивъ его, няня входитъ и начинаетъ надѣвать Катѣ чулки. Эта дергаетъ ногой и смѣется.

— Не шали же. Дай надѣть. Держи ножку прямѣе.

Катя все болтаетъ ногой. Няня останавливается.

— И не стыдно тебѣ это дѣлать? говоритъ она. — Старуха няня изъ церкви пришла, еще не пила, не ѣла, а ты ее мучаешь. Стыдно! А я думала, что ты меня любишь, и еще просвирку тебѣ несла.

Катя стала серьезная.

— Не буду, няня, не буду больше. Не сердись, поцѣлуй.

Няня пошла въ комнату къ Ванюшѣ и будитъ его.

Хорошенькій, бѣлокуренькій мальчикъ 12-ти лѣтъ, блѣдный и худой, раскрываетъ свои большіе синіе глаза и, улыбаясь, протягиваетъ руки къ нянѣ.

— Поздравляю тебя, мой дружокъ. Ненаглядный мой, милый.

И няня со слезами на глазахъ цѣлуетъ и ласкаетъ головку Вани.

Ваня молча улыбается. Лицо у него всегда блѣдное, всегда грустное и всегда такое, какъ будто онъ о чемъ нибудь задумался.

— Вставай, родной, и приходи чай пить.

— А Ѳедя ужъ всталъ?

— Да. Онъ въ гимназію ушелъ.

— Зачѣмъ же? Вѣдь ему позволилъ папа не ходить. Что же это!

— Сказалъ мнѣ, что коли ужъ всталъ, такъ пойду. Уроки, замѣчу по книжкамъ… Вставай, мой родной.

— Зачѣмъ ты меня няня къ обѣднѣ не разбудила?

— Ну, вотъ еще, дитятко, въ кои-то вѣки выпадаетъ тебѣ денекъ соснуть побольше, а я буду тебя будить! Итакъ, вишь, совсѣмъ хворый!… Господь проститъ! Я Ему, Создателю, за тебя помолилась. Авось моя молитва дойдетъ… Помочь тебѣ одѣться-то?

— Нѣтъ, няня, я самъ… Ступай, я сейчасъ приду.

Няня кладетъ ему платье поближе и уходитъ. Ваня молча и тихо начинаетъ одѣваться и изрѣдка поглядываетъ на пустую кровать брата.

«Зачѣмъ онъ ушелъ!» думаетъ Ваня.

Дѣвочки при помощи Марьи умываются.

— Няня, я чистая! говоритъ Катя, утираясь полотенцемъ.

— И я чистая, и я чистая, поетъ Соня, перебравшись съ кровати на нянинъ сундукъ и прыгая по немъ въ одной рубашкѣ.

— Полно ты шалить, востроглазая! Смотри, самоваръ уйдетъ, безъ чаю останемся, замѣчаетъ няня.

Но Соня все прыгаетъ по сундуку.

— Сюда, сюда, пожалуйте, батюшка! говоритъ Марья за дверями. — Барышня здѣсь шалитъ. Возьмите ее, батюшка, въ мѣшокъ къ себѣ, никакого сладу нѣту.

— Слышишь ты, шалунья, шепчетъ няня. Вотъ идетъ ужъ сюда. Перестань скорѣе!

Соня живо перепрыгиваетъ на постель и, прячась за подушку, выглядываетъ оттуда на дверь.

— Няня, не буду. Няня!

— Ступайте своей дорогой. Богъ съ вами, говоритъ няня громче. — Намъ васъ не надо, у насъ дѣти умницы, никогда не шалятъ. Уходите, батюшка, Богъ съ вами.

Няня начинаетъ одѣвать Соню. Какая она вдругъ послушная сдѣлалась. Катя между тѣмъ уже молится передъ образами. Сначала читаетъ вслухъ: «Отче нашъ», потомъ «Богородицу» и вдругъ останавливается. Она всегда и уже давно произноситъ въ одно слово дѣворадуйся и теперь вдругъ не понявъ, хочетъ узнать что она говоритъ.

— Няня!

— Что?

— Что такое: дѣворадоваться?

— Какъ такъ?

— Да вѣдь говорится: Богородица дѣворадуйся.

— Ну да!

— Такъ что же такое: дѣворадоваться?

— Полно шалить. Грѣхъ какой! Богу молишься и шалишь.

— Я ей-Богу не понимаю, няня. Я не шалю.

— Ну, кончай, послѣ скажу! Какъ ты столько лѣтъ молишься, и не спросишь? Ну, кончай ужъ прежде.

— Ангелъ хранитель, сохрани и помилуй рабу Божію Екатерину, продолжаетъ Катя. — Господи, помилуй мамашу и папашу. Господи, помилуй бабушку. Господи, помилуй тетю Надю, тетю Варю и дядю Митю. Господи, помилуй Ваню, Ѳедю и Соню. Господи, помилуй няню. Господи, упокой дѣдушку и тетю Любу. Господи, помилуй Марью и всѣхъ православныхъ христіанъ. Няня! Все? добавляетъ Катя, стоя на колѣнкахъ.

— Ну все, поцѣлуй меня, говоритъ няня.

Катя подходитъ къ столу.

— Няня, сегодня мнѣ на твоемъ креслѣ чай пить! вдругъ отзывается Соня. — Катя вчера сидѣла.

— Тебѣ, тебѣ. Помолись Богу и иди.

— А я завтра сяду на кресло, говоритъ Катя, завистливо косясь на нянино кресло и усаживаясь на простомъ стулѣ. Онѣ обѣ уже года два садятся поутру на это кресло по очереди, и всѣ главныя ссоры происходятъ изъ-за него, такъ что няня грозится, что никого никогда не посадитъ на свое кресло, а всегда будетъ сама на немъ чай пить. Но сестры знаютъ, что няня этого не сдѣлаетъ. Няня только на словахъ — строгая.

III.

Въ корридорѣ слышенъ звонокъ. Дѣвочки встрепенулись и бѣгутъ къ матери въ спальню; Ваня тихо идетъ за ними, но останавливается въ залѣ. Папа встрѣчаетъ его.

— Здравствуй, Jean. Поздравляю. — Что-жь, радъ, что въ гимназію не пошелъ?

— Нѣтъ, мнѣ все равно. Я бы и пошелъ.

— Къ чему же врешь? Вижу, что радехонекъ. Ты, братъ, не изъ прилежныхъ. Похвастаться нечѣмъ; ничѣмъ не взялъ, однимъ лицомъ развѣ, да и то блѣдный всегда. Ѳедя гдѣ?

— Въ гимназіи.

— Вотъ какъ! Его какая муха укусила?

Папа насвистываетъ что-то про себя и уходитъ, не дожидаясь отвѣта. Ваня отходитъ въ уголъ и, усѣвшись на большое кресло, задумывается: ему очень невесело.

— «Скоро ли Ѳедя придетъ? думаетъ онъ — отчего это я няню и Ѳедю люблю больше, чѣмъ папу и маму. Вѣдь это грѣхъ! Да!»

Скоро мама выходитъ и, поздравивъ и поцѣловавъ одинъ разъ Ваню въ лобъ, усаживается на диванчикѣ съ ногами, и тяжело опускается на шелковую подушку. Она всегда слабая, больная, но доктора къ ней не ѣздятъ и ее не лѣчатъ. Горничная Акулина говоритъ, что она просто прикидывается.

— Тише, не шумите, говоритъ она. — Вы меня оглушили. Катя! ты совсѣмъ мужичка. Не висни такъ, ты мнѣ все платье измяла. Надо вамъ гувернантку, а то вы совсѣмъ мужичками ростете.

Входитъ папа и несетъ книжки въ красныхъ переплетахъ.

— На вотъ тебѣ, баловень! Ты! Гусь! Держи же!

Ваня молча беретъ книжки и глядитъ въ сторону. Онъ боится, что сейчасъ его разбранятъ.

— Что-жь ты не благодаришь? говоритъ мама по-французски.

— Merci, тихо отзывается Ваня, и цѣлуетъ папу, потомъ маму.

— Да онѣ тебѣ не нравятся?

— Нѣтъ, нравятся.

— Такъ что же ты насупился-то, губы надулъ?

Ваня молчитъ. Онъ не знаетъ, что сказать, потому, что вовсе не насупился, а ему, такъ, грустно отъ чего-то.

— Удивительный мальчикъ! недовольно говоритъ мама. — Ничѣмъ не угодишь. Отецъ хлопоталъ, вчера нарочно въ магазинъ ѣздилъ…

Ваня опустилъ глаза въ землю и молчитъ, только руки его тихонько дрожатъ.

— Ступай въ залу… или къ своей дурѣ нянькѣ, которая тебя такъ избаловала, что ты ужъ ни гроша не стоишь, говоритъ папа: — ужъ кончится тѣмъ, что тебя придется отдать въ пансіонъ!

Сердце у Вани больно шевельнулось: онъ тихо выходить, а въ ушахъ у него все повторяется «къ дурѣ нянькѣ» точно будто эти слова не разъ сказали, а все шепчутъ ему на ухо безъ конца.

— Или мы его избаловали до нельзя, или онъ просто совершеннѣйшій пень, говоритъ папа по его уходѣ, но такъ громко, что Ваня услыхалъ это, переходя залу, и разронялъ книжки. У него слезы на глазахъ. Молча, собравъ опять книжки, онъ садится на то же кресло въ углу залы и, не развертывая ихъ, глядитъ въ окно.

«Скоро ли придетъ Ѳедя?» думаетъ онъ. «Зачѣмъ я съ нимъ не пошелъ въ гимназію».

Отчего же ему такъ грустно? На сердцѣ точно что-то давитъ и такъ сильно, будто что-то тяжелое тамъ, будто свинцу налили въ грудь.

— Поди ко мнѣ. Ты, моя милая, умница, всегда веселая, розовенькая! говоритъ папа въ гостиной, усаживая къ себѣ на колѣни Соню.

Чрезъ полчаса въ этой залѣ шумъ. Катя съ Соней разыгрались. Няня сидитъ у окна съ чулкомъ. Она грустна и изрѣдка косится на Ваню; ей бы хотѣлось подойти къ нему, да нельзя. Ее и такъ сейчасъ бранили за то, что она Ваню такъ испортила, что онъ гроша мѣднаго не стоитъ. Ваня слышалъ это изъ залы и все думалъ:

«Вѣдь они няню обижаютъ?! Зачѣмъ же они и ее и меня всегда обижаютъ?»

Катя стряпаетъ что-то подъ стуломъ. Вѣрно шалитъ. Соня, держа на головѣ доску съ камешками, ходитъ по залѣ и кричитъ во все горло:

— Пироги горячи! Пироги горячи!

— Эй, разнощикъ! что стоютъ пироги, говоритъ Сонѣ какой-то чужой, который пришелъ къ папѣ.

Соня потупилась и молчитъ.

— Соня! перестань же! говоритъ папа: — и ты у брата переняла молчать и въ полъ глазами упираться. Отвѣчай!

Но Соня молчитъ.

— Сколько же стоитъ, разнощикъ? говоритъ опять чужой.

Соня все молчитъ, но вдругъ повертывается къ нему спиной и опять кричитъ, шагая по залѣ:

— Пироги горячи! Пироги горячи!

Чужой и папа смѣются и уходятъ.

Черезъ полчаса Катя уже кучеръ, а Соня лошадь, и держитъ въ обѣихъ рукахъ веревочки.

Онѣ стали за кресломъ, гдѣ конюшня, и собираются выѣзжать.

— Няня, кричи: подавай! говоритъ Катя.

— Ну, подавай! невесело отзывается няня, косясь на молчащаго Ваню.

Катя чмокаетъ, а Соня (какъ и всегда) начинаетъ брыкаться и нейдетъ.

— Стой! Т-п-п-р-ру-у! кричитъ Катя.

Но лошадь все брыкается и нейдетъ къ подъѣзду.

— Т-п-прру! Соня! Эдакъ нельзя играть! — Ты не знаешь, когда надо брыкаться. Теперь не надо. Эдакъ нельзя!!

— Да я съ норовомъ!

Катя сердится, погоняетъ, а Соня все пятится, брыкаетъ и прыгаетъ.

— Я ударю, Соня!

— Не смѣешь!

— Нѣтъ, смѣю. Я кучеръ.

— Нѣтъ, не смѣешь!

Катя дергаетъ возжей и попадаетъ лошади по спинѣ. Лошадь останавливается, и вдругъ, заткнувъ глаза кулаченками, начинаетъ громко плакать и бѣжитъ къ нянѣ.

— Тебѣ больно? говоритъ Ваня, быстро подбѣгая къ сестрѣ.

— Что такое? опять подрались? Нѣтъ ужъ, теперь я пойду пожалуюсь на васъ.

Няня беретъ Катю за руку и хочетъ вести къ мамѣ.

— Няня, оставь, не ходи! Няня! тихо говоритъ Ваня.

Няня оставляетъ Катю и садится снова на стулъ. Соня перестала было плакать, но входитъ въ залу папа, и она опять начинаетъ.

— Соня! Соня! Что съ тобой, Соня? Поди ко мнѣ. Кто тебя обидѣлъ? Ужъ не вы ли, господинъ Молчалинъ? сердито говоритъ онъ Ванѣ.

Ваня молчитъ.

— Такъ ты еще драться сталъ вдобавокъ! А?

— Эхъ, батюшка, полноте! произноситъ няня. — Онъ отродясь ни одной мухи не обидѣлъ, а вотъ ваши любимицы, какъ играть, такъ и драться!

— Такъ это ты, Катя?

Катя молчитъ тоже и ломаетъ ногу у гусара. Папа беретъ на колѣни Соню и начинаетъ бранить Катю. Эта долго слушаетъ и начинаетъ потихоньку плакать все громче, а Соня уже перестала и глядитъ на сестру во всѣ глаза, будто первый разъ отъ роду видитъ какъ та плачетъ.

— Ну, перестань же. Вѣдь это скучно. То одинъ, то другой; съ вами съ ума сойдешь. — За что ты ее прибила?

— Она на-на-а-аш-аша…

Катя захлебывается и не можетъ выговорить.

— Она ло-о… ло-ош-ша-адь бы-ы-ла.

— Ну что-жь, что лошадь? Все-таки драться не слѣдуетъ. Она тебѣ сестра. Она маленькая, тебѣ можно ей уступить.

— И все б-брык-рык-рыкалась… а я хотѣ… ла, силится Катя говорить.

— Ну, помиритесь сейчасъ и играйте безъ драки. Мама нездорова, а вы все ее огорчаете ссорами.

Вскорѣ Катя снова кучеръ, а Соня снова лошадь. Снова кричитъ няня невеселымъ голосомъ.

— Кучеръ, подавай!

Онѣ подъѣзжаютъ къ крыльцу, лошадь ужъ не брыкается. И Катя возитъ барина съ визитами по городу, т. е. по залѣ. Домой (въ уголъ за кресло) Катя ворочается лошадью, а Соня кучеромъ. Лошадь ставится въ конюшню, и ей задаютъ овса.

Далѣе залы ѣздить съ визитами не позволено. Въ гостиную къ мамѣ можно входить только людьми, а лошадьми и вообще звѣрями можно быть только въ залѣ.

Долго возятся такъ дѣвочки. Ваня сѣлъ уже давно около няни и тихо шепчетъ ей.

— Который часъ, няня?

— Третій. На что тебѣ?

— Да скоро ли Ѳедя придетъ!

IV.

На часахъ бьетъ три. За воротами показывается фигура Ѳеди съ сумкой. Ваня бросается на лѣстницу и цѣлуется съ братомъ. Скоро они уже сидятъ вмѣстѣ въ углу залы и шепчутся.

— Вѣдь ты помнишь, тихо выговариваетъ Ѳедя: — его хотѣли все проучить? Ну вотъ, какъ онъ вышелъ, Тихоновъ ему въ спину сзади и закричалъ: «волкъ! волкъ! Бѣлянина запоролъ! Кровопійца!» Онъ обернулся и весь, Ваня, сдѣлался красный, совсѣмъ какъ сукно красное. Глядитъ на насъ, глаза, знаешь, какъ-то прыгаютъ, а самъ не кричитъ, какъ всегда, а молчитъ и на всѣхъ глядитъ. Всѣхъ, Ваня, глазами оглядываетъ, даже какъ-то страшнѣе кричанья выходитъ. Мы притихли. — Кто, говоритъ, сейчасъ закричалъ, что я будто Бѣлянина запоролъ? Развѣ вы, мерзавцы, не знаете, что онъ отъ горячки умеръ? не знаете? — Мы молчимъ. — Кто, говоритъ, думаетъ, что Бѣлянинъ умеръ не отъ горячки, а отъ чего нибудь другого, пусть руку подыметъ! Ну, кричитъ, живо, сейчасъ! — Мы не шелохнемся. — Ага! кричитъ, ты негодяй, который кричалъ мнѣ въ спину, видишь весь классъ со мной согласенъ, что отъ горячки.

— Какъ же это, Ѳедя?

— Да вѣдь никто же руки не поднялъ. Я было, Ваня, хотѣлъ… потому что это правда.... Всѣ знаютъ, что Бѣлянинъ подъ розгами умеръ.

— Ну!

— Да меня Тихоновъ держалъ и все шепталъ: «если ты, зюзя эдакая, подымешь руку, то я себя самъ выдамъ, что я кричалъ.» Ну, я и боялся. Онъ вѣдь не лжетъ никогда. Онъ сейчасъ бы признался.

— Ну что-жь Волкъ?

— Ну, походилъ по классу весь красный и вышелъ въ корридоръ. А какъ вышелъ, такъ опять ужь человѣкъ десять и закричали: Пьяница! Кровопійца! Бѣлянина запоролъ! А Тихоновъ кричитъ: Убилъ! убійца! За это въ Сибирь ссылаютъ!

— Какъ? Такъ и закричали?

— Да. Но Волкъ ужь не воротился. А солдатъ говорилъ намъ, какъ мы выходили: «какое, говоритъ, у Гаврилы Семеныча лицо сдѣлалось, какъ онъ въ корридорѣ стоялъ, а вы кричали! Дергало ему, говоритъ, лицо, все дергало!»

— Что вы все шепчетесь, мнѣ не скажете? говоритъ няня. — Вѣрно въ емназіи бѣда какая?

Ѳедя съ Ваней пересаживаются къ ней ближе и тихонько передаютъ ей происшествіе.

— Завтра опять хотятъ кричать то же, добавляетъ Ѳедя.

— Ну, ужь вы-то, дѣтки, не кричите. А то еще попадетесь…

— Да какъ же, няня, если всѣ будутъ… Какъ не кричать? Вѣдь это нехорошо, говоритъ Ваня: — вѣдь за это всегда подлецомъ называютъ, когда кто отстаетъ. Притомъ онъ извѣстный злодѣй!

— И это правда, няня, говоритъ Ѳедя. — Это правда, всѣ знаютъ про эту исторію, про Бѣлянина. И его, говорятъ всѣ, скоро прогонятъ со службы, потому что до смерти засѣкать не позволяютъ. Его непремѣнно прогонятъ, и скоро. Онъ кровопійца.

Няня слушаетъ и качаетъ головой.

— Уроки помѣтилъ ты? спрашиваетъ Ваня черезъ минуту.

— Да, всѣ. А изъ географіи какой урокъ, Ваня, — бѣда, весь курсивный. Вся Швейцарія, и вся курсивная.

— Отчего же вся курсивная?

— Какъ отчего? Такая ужь земля. Горы, возвышенности, рѣчки, кантоны, города, деревушки…

— Что ты?

— Право. Да разныя еще достопримѣчательности, напримѣръ, сколько въ Женевѣ часовъ дѣлаютъ, да сколько работниковъ этимъ занимаются. Просто бѣда, хуже Англіи.

Ѳедя беретъ географію Ободовскаго и, раскрывъ на мѣстѣ, гдѣ большими буквами напечатано слово: «Швейцарія», показываетъ брату. Между строками безпрестанно попадаются курсивныя, а все, что курсивомъ, надо учить наизусть.

— Да, да! Курсивная! съ оттѣнкомъ ужаса произноситъ Ваня. Вотъ страна-то! Вѣдь столько курсиву ни въ одной еще странѣ не было.

— Ну, Ваня, въ Италіи его тоже много. Погляди-ка.

И Ѳедя повертываетъ нѣсколько листовъ.

— Да, и эта бѣдовая. А когда мы до нея дойдемъ? Къ январю, пожалуй. Ну, какъ онъ ее на праздники задастъ?

— Нѣтъ! Что ты! Къ марту развѣ.

— Раньше, Ѳедя. Онъ говорилъ, что къ экзамену мы захватимъ Европейскую Турцію.

— Это, гдѣ Турка живетъ? вмѣшивается няня.

— Да.

— Ну вотъ еще, и Турку учи. Объ немъ, дуракѣ, я чай, и учить-то нечего.

— Какъ, няня! восклицаетъ Ваня: — тамъ у нихъ Константинополь, говорятъ, такой чудный городъ, что такихъ нѣту нигдѣ. Тамъ вѣдь наша царица Ольга крещенье приняла.

— Какъ такъ?

— Она тамъ крестилась въ православную вѣру.

— У Турки-то? Что ты, Ваня! Христосъ съ тобой!

Ваня оторопѣлъ и глядитъ на Ѳедю. Ѳедя даже ротъ разинулъ и глядитъ на Ваню.

— Какъ же это, въ самомъ дѣлѣ? Вѣдь и то правда. Они вѣдь мусульмане.

Черезъ залу идетъ папа. Ваня шепчетъ брату: спроси.

— Папа! подходитъ Ѳедя. — Вѣдь царица Ольга въ Константинополѣ крестилась?

— Что за дичь!

— Вотъ и я, батюшка, говорю, какъ молъ это можно! прибавляетъ няня.

— Ольга приняла крещенье у греческаго царя Константина Багрянороднаго въ 857 г. въ Царь-градѣ. — Папа произноситъ это очень важно.

— Видите вы, глупые! Еще въ городѣ-то какомъ — въ Царѣ-градѣ! Вотъ это такъ!

«Стало быть, болѣе тысячи лѣтъ назадъ», уже разсчелъ про себя Ваня.

— А гдѣ же онъ? допытывается Ѳедя.

— Да онъ… мямлитъ папа: — онъ… въ Греціи. Какой глупый вопросъ, Ѳедя! добавляетъ онъ вдругъ сурово. — У греческаго царя, въ Царь-градѣ, стало быть, въ Греціи, а не… не въ Персіи или Турціи!

— Какъ? тихо восклицаетъ молчавшій Ваня. — Да вѣдь Константинополь и Царь-градъ одно и то же.

Папа неспокойно ищетъ что-то въ карманѣ.

— Да, почти… не совсѣмъ… но почти то же. Куда я дѣвалъ?.. Есть разница, но небольшая, т. е. маленькая… Вотъ будете учиться, будете поменьше имянины справлять, такъ и знать будете… это и все вообще узнаете.

Папа куда-то поспѣшно вышелъ. Горячій споръ затѣвается у няни съ Ѳедей. Ваня молчитъ и припоминаетъ что-то.

Чрезъ полчаса, когда папа поспѣшно опять проходитъ черезъ залу, Ѳедя кидается къ нему.

— Узнали, папа, узнали! Ваня вспомнилъ, кричитъ онъ. — Греки завоевали у турокъ Константинополь и назвали его Царь-градомъ, тогда Ольга и крестилась.

— Ну да, да. Вѣдь я же вамъ говорю. Константинополь и Царь-градъ все равно… одно и то же… только маленькая разница есть…

— Какая же?

— Послѣ, послѣ… Мнѣ некогда.

И папа поспѣшно выходитъ.

«Самъ-то ты, батюшка, должно быть, получше Вани имянины-то справлялъ, когда учился, думаетъ няня про себя. Да и рожденья, я чай, не позабывалъ тоже».

Черезъ минуту въ домѣ суматоха. Пріѣхала очень важная особа. Она величественно входитъ въ гостиную, встрѣчаемая мамой и папой. Она изволитъ садиться и, проглотивъ аршинъ, любезно говоритъ мамѣ, что не замѣтила ее на прошломъ большомъ балѣ. Папа человѣкъ подначальный этой особѣ, поэтому мама разсыпается и вертится передъ нимъ, какъ бѣсъ передъ заутреней. Особа желаетъ видѣть дѣтей. Папа кидается въ дѣтскую, натыкается на Андрея, едва не падаетъ, ругаетъ его мимоходомъ и велитъ вести дѣтей въ гостиную. Няня, поправивъ чепецъ, какъ овецъ гонитъ ихъ гурьбой. На порогѣ встрѣчаетъ ихъ папа, но, завидѣвъ Ваню, останавливаетъ шествіе.

— Нѣтъ, нянюшка, вы этого болвана приберите въ дѣтской. Онъ еще мнѣ бѣды какой надѣлаетъ со своей молчанкой.

Папа беретъ дѣвочекъ и Ѳедю, вводитъ ихъ, представляетъ, улыбается и, вертясь, нещадно возитъ ногами по полу.

Особа милостиво ухмыляется.

— По стопамъ отца? говоритъ она Ѳедѣ.

Ѳедя не понимаетъ и молчитъ. Папа и мама встрепенулись. Особа все ждетъ. Ѳедя все молчитъ.

— Въ гусары или въ уланы?! объясняетъ особа. Ѳедя мѣняется въ лицѣ, но, опустивъ глаза, упрямо молчитъ. Мама и папа рады бы влѣзть оба заразъ въ кожу Ѳеди, чтобы отвѣчать. Но это невозможно, и особа ждетъ опять, а Ѳедя все молчитъ, какъ убитый. О ужасъ!

— Онъ очень робокъ… оробѣлъ… ввязывается папа. Дѣтямъ велятъ выйти. Они тихо отправляются.

— Ну, няня, въ другой разъ и меня безъ Вани не возьмутъ. Я больше его молчалъ, и всегда буду такъ дѣлать. За что они его прогнали? Онъ не хуже насъ.

Няня, узнавъ обо всемъ, уговариваетъ Ѳедю. Ее внутренно глубоко обидѣлъ папа; она рада, что Ѳедя отомстилъ за брата, который, остановленный на порогѣ, ушелъ прямо къ себѣ и заперся; но все-таки няня увѣряетъ ребенка, что нехорошо дѣлать роднымъ на смѣхъ.

— Я, няня, не на смѣхъ, восклицаетъ удивленный Ѳедя. — Я только хочу, чтобы насъ обоихъ брали всегда, или и меня оставляли съ Ваней.

Но за обѣдомъ, къ пущей горести имянинника, Ѳедя сидитъ безъ пирожнаго.

V.

Уже вечеръ. Дѣти бѣгаютъ и играютъ въ залѣ, освѣщенной двумя стѣнными лампами. Ваня тоже развеселился и ловитъ сестеръ. Изрѣдка всѣ они останавливаются и прислушиваются къ шуму проѣзжающихъ каретъ. Наконецъ, одна изъ нихъ смолкла у воротъ, и дѣти видятъ на дворѣ два двигающіеся къ подъѣзду фонаря.

— Надя, Саша! кричатъ они и выглядываютъ въ переднюю: — Они! они!

И вся гурьба кидается въ переднюю. Расфранченная горничная, ливрейный лакей и камердинеръ папы, Андрей, раздѣваютъ мальчика лѣтъ 10-ти и дѣвочку, ровесницу Вани. Цѣлая куча: платочки, наушники, теплые сапожки, муфты, салопы, фуфайки, мѣховые боа, — все скопляется на дубовой скамьѣ передней. Можно подумать, что не двухъ, а десятокъ дѣтей привезли въ нихъ. Разоблаченье еще не кончилось, а ужъ крикъ:

— До какихъ поръ? Когда за вами пріѣдутъ? Кто?

— Мама сама пріѣдетъ къ твоей мамѣ, говоритъ кокетливо одѣтая Надя.

— Чудо, чудо! подымается крикъ. — Стало-быть, надолго?

— Мама съ Аннетой на балъ поѣдутъ въ 12-ть часовъ.

Всѣ бѣгутъ въ залу.

— А у насъ новыя лошади! говоритъ Саша, страшный хвастунъ и корчащій большого человѣка. — Папа три тысячи за нихъ далъ!

Но Ваня и Ѳедя съ нимъ не очень дружны. Онъ постоянно разсказываетъ про себя и своихъ, очень грубъ съ ихъ няней, говоритъ, что она мѣщанка, и безпрестанно кричитъ, все у всѣхъ отнимаетъ, ломаетъ, дерется и самъ же пойдетъ потомъ жаловаться. Когда у него спрашиваютъ новыя знакомыя дѣти, какъ его имя, онъ, вмѣсто «Саша», отвѣчаетъ: le prince Alexandre Oubinine. Отецъ его, князь Убининъ, важное лицо.

— Сегодня утромъ, продолжаетъ Саша: къ мамѣ бѣдные приходили, какая-то женщина и двѣ дѣвочки. Какія онѣ смѣшныя, пугливыя. Мама говоритъ, что онѣ совсѣмъ des sauvageons!… А когда онѣ ушли въ дѣвичью чай пить, то въ гостиной мама курить велѣла, потому что ужасно дурно пахло.

— Онѣ прежалкія были, вступается Надя. — Грязныя, въ большихъ башмакахъ, и салопы совсѣмъ худые. Я одной даю мою куклу старую, — Лизбетту, ты знаешь, Катя?

— Какъ? Да вѣдь ты очень любила Лизбетту?

— Мнѣ очень жалко стало, добрымъ голосомъ говоритъ Надя. — Ну, я старшей даю Лизбетту, а она, вообрази, прячется отъ нея за юбки матери.

— Она вѣрно никогда куколъ большихъ не видала и испугалась, хохочетъ Саша.

— Ты, Саша, всему хохочешь. Всѣ говорятъ, что ты злой! Вотъ что! нравоучительно и укоризненно говоритъ Надя брату.

— А ты въ дѣвичьей все сидишь съ дѣвками. Это даже мама говорила и сердилась, злобно произноситъ братъ. — Хороша княжна! Въ дѣвичьей! добавляетъ онъ вчера слышанныя отъ отца слова.

Дѣти отворачиваются отъ него къ Надѣ. Они всѣ не любятъ Сашу, потому что у него даже голосъ злой. Всѣ идутъ къ мамѣ.

— Матушка, говоритъ пріѣхавшая горничная нянѣ: — не подпускайте вы княжну нашу къ окошкамъ. Все они кашляютъ. Мамзель проклятая ихъ простудила.

— Отчего это ихъ съ вами прислали? допытывается няня. — Мамзель-то что же?

— Да такъ! многозначительно улыбается расфранченная горничная. — Она, кажется, отходитъ… Нынче утромъ съ княгиней повздорили…

— Да что-жъ такое? за что?

— Не знаемъ-съ! Ухмыляется горничная: — она очень дурно съ княжной обходилась. А ужъ сами знаете, наша Надежда Николаевна какъ есть анделъ. Рѣдкій ребенокъ. Совсѣмъ не похожа на княжеское дитя, ни гордости этой нѣту, ни чванства. Ну, а мамзель съ ними не ладила, особливо за уроками… Ну, княгиня нынче ее и распекала, а она отказалась. Не хочу, говоритъ, оставаться, грубить стала.

— Да вѣдь они съ вашей старшей барышней пріятельницы большія?…