Искра Божья (Салиас) — ДО

ИСКРА БОЖЬЯ

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Евгеніи Туръ.

Томилась она Желаніемъ чуднымъ полна. Лермонтовъ.

....Beatrice in suso, ed io in lei guardava! Dante.

I.

Словно за прозрачной завѣсой, скрывается отъ глазъ моихъ дѣтство. Въ самой дали все сливается въ одну общую, свѣтлую массу и все странно, непонятно тамъ. Но вотъ ближе выступаютъ ясно сѣдые усища и вѣчно добрая подъ ними улыбка. Усища топырятся и колются, но я ихъ не боюсь и люблю. Ясно виднѣется маленькій стульчикъ съ красной подушкой и пятномъ на правой ручкѣ. Я все чищу пятно и узнаю, наконецъ, что это сучокъ. Третье, наполняющее мою жизнь этого времени — большущій, громадный барабанъ вершка въ три.

Ближе и отчетливѣе является взору домъ съ терассой безъ перилъ и садъ съ прудомъ. Мнѣ извѣстно, что цыганки крадутъ и увозятъ всѣхъ дѣтей, которыя выходятъ на терассу одни, безъ няни или безъ дѣда. Скверная терасса! У береговъ пруда живутъ лягушки и больно кусаютъ тѣхъ, кто бѣгаетъ одинъ около воды. Скверный прудъ! За садомъ темный лѣсъ. Въ немъ живетъ, который не любитъ, когда дѣти плачутъ и капризничаютъ; какъ только услышитъ, сейчасъ прибѣжитъ и спрашиваетъ: — «Кто это у васъ капризничаетъ? Дайте его ко мнѣ въ темный лѣсъ». Няня всегда обманываетъ его, говоритъ: «у насъ никто не плакалъ, это вѣрно на селѣ ребятишки… Туда подите».

Еще ближе въ памяти моей — тотъ же домъ. Я живу въ немъ вдвоемъ съ старикомъ-дѣдомъ. На терассѣ новыя перила и потому нѣтъ болѣе воровокъ цыганокъ, и я гуляю по ней, когда хочу. На пруду есть лягушки и всѣ пресмѣшно кричатъ, когда солнце сядетъ, но не кусаются, и я въ волю катаюсь по немъ въ лодкѣ. За садомъ густой тѣнистый лѣсъ, но его больше нѣтъ въ немъ, и я ѣзжу и хожу туда, собираю грибы и землянику.

Мы живемъ безвыѣздно въ деревнѣ; но говорятъ, что есть на свѣтѣ другія большія деревни, которыя называются городами. Въ нихъ дома все большіе и каменные, народу видимо-невидимо, все больше господа. Слободы въ нихъ длинныя, предлинныя, на нѣсколько верстъ и называются улицами. Церквей — тьма и все разныя. Хочется мнѣ туда, но няня вдругъ говоритъ, что тамъ нельзя бѣгать, нельзя выходить изъ дому безъ картуза, нельзя собирать грибовъ, потому что они тамъ не растутъ. Я въ ужасѣ — и клянусь никогда не заглядывать въ города.

— Да какъ же тамъ могутъ жить люди? вопрошаю я. Жаль мнѣ этихъ бѣдняковъ-горожанъ, и, ни слова не сказавъ никому, я усердно молюсь за нихъ Богу, чтобы имъ стало повольнѣе жить на свѣтѣ.

Но вотъ внимательнѣе оглядываюсь я кругомъ и узнаю, что еще полугодовымъ остался на рукахъ дѣда. Мать умерла. Отецъ уѣхалъ на войну и убитъ тамъ. Жизнь течетъ ровно, тихо.

Только разъ случилось странное. Въ одно воскресенье не служатъ обѣдни, потому что отецъ Никифоръ наканунѣ умеръ. Темной, пугающей сердце загадкой коснулось меня это слово.

Скоро переломъ во всемъ. Мнѣ двѣнадцать лѣтъ. Няни болѣе нѣту, и все большая свобода предоставляется мнѣ. Весь день провожу я на волѣ, гдѣ и какъ хочу: лѣтомъ верхомъ, въ телѣжкѣ, въ лѣсу, зимой — на ледяной горѣ на салазкахъ, въ саняхъ на парѣ саврасокъ, самъ правлю и, часто вылетая изъ саней внизъ головой въ сугробы, бодро ворочаюсь домой пѣшкомъ, по милости ускакавшихъ саврасокъ. Вечеръ проводится или у столярнаго станка, гдѣ я дѣлаю дѣду скамеечки подъ ноги и разныя другія вещи, или усаживаюсь съ нимъ въ уголку его кабинета, и здѣсь онъ разсказываетъ мнѣ правду (имя это дано въ отличіе отъ прежнихъ росказней няни). Въ этой правдѣ говорится о многомъ: и о землѣ, и о небѣ, и о числахъ, и о человѣкѣ, и о томъ, что было съ людьми разныхъ странъ, жившихъ прежде насъ. Разъ я узнаю, что обо всемъ этомъ говорится въ книгахъ, и страстно принимаюсь за чтеніе.

Слово: наказаніе — мнѣ незнакомо. Послѣ проступка дѣдъ призываетъ меня и говоритъ:

— Ну, потолкуемъ, Воля, зачѣмъ ты это сдѣлалъ?

Мы толкуемъ. Я узнаю, что поступилъ дурно, знаю, почему поступокъ дуренъ, и избѣгаю вторичной ошибки. Когда же я повторяю еще то же самое, то дѣдъ холоденъ и вѣжливъ со мной.

— Да-съ! Нѣтъ-съ! Владиміръ Владиміровичъ! отвѣчаетъ онъ.

Разсказы правды прекращаются. Когда я ухожу спать, то вмѣсто поцѣлуя получаю утонченно вѣжливый поклонъ и фразу:

— Прощайте, Владиміръ Владиміровичъ.

И долго, долго я не могу заснуть, обливая подушку слезами…

Такъ жили мы до тѣхъ поръ, пока мнѣ не минуло пятнадцать лѣтъ. Тогда мы переѣхали почему-то въ губернскій городъ, но и здѣсь, несмотря на обширное знакомство дѣда, я не зналъ и не видалъ никого, былъ нелюдимъ, ни съ кѣмъ не знакомился и проводилъ время дома и въ саду, предпочитая знакомымъ — березы и липы, а ихъ разговорамъ — шумъ листьевъ, пѣнье птицъ и книги.

Черезъ два года здоровье мое разстроилось, и доктора посовѣтовали морскія ванны. Мы поднялись и двинулись — чуть не чрезъ всю матушку Россію — въ Крымъ.

II.

Въ сумасшедшій восторгъ пришелъ я, когда мы очутились на южномъ берегу. Горы, море, дивная, роскошная природа, полудикій край, полудикіе татары. Чѣмъ-то новымъ, чуднымъ повѣяло на меня отовсюду: и отъ макушки Яйлы, подпирающей небо, и отъ далеко-раздвинувшейся лазури моря.

Тутъ было гдѣ разгуляться моему горячему нраву!

— Здѣсь вольно! вольно! воскликнулъ я въ опьянѣніи.

— Что Волѣ и нужно! острилъ мой старикъ-дѣдъ, счастливый моей радостью.

Мы наняли маленькую дачу на берегу моря.

Вскорѣ послѣ нашего поселенія, занятія мои прекратились совершенно. Несмотря на семнадцать лѣтъ, я началъ жить самою ребяческою жизнью.

Время проходило весело, беззаботно. Мнѣ не хватало его на разнообразныя затѣи.

День мой начинался въ пять, шесть часовъ утра и, кончаясь въ полночь, проводился въ окрестностяхъ. Я или сидѣлъ по цѣлымъ днямъ съ татарами сосѣднихъ деревень, обѣдая и ужиная у ихъ очаговъ, или оставался на весь день въ горахъ и лѣсахъ, утоляя голодъ и жажду плодами безчисленныхъ фруктовыхъ садовъ. Я близко сошелся съ татарами и даже принялъ нѣкоторые ихъ обычаи; такъ, носилъ постоянно за поясомъ татарскій ножъ.

Одно изъ любимѣйшихъ моихъ мѣстъ была небольшая гора неподалеку отъ дачи, гдѣ паслись полудикіе, неѣзженные ослы и лошаки, повидимому брошенные и забытые владѣльцами. Поймаешь, обыкновенно, одного изъ нихъ, съ помощью всякихъ хитростей вскочишь на него и понесешься прямо во весь духъ безъ сѣдла и узды, только сердце замираетъ при каждомъ мѣстѣ, гдѣ замѣтишь особенное удобства сломать себѣ шею. Полдень всегда посвящался походамъ на змѣй, выползающихъ обыкновенно изъ своихъ норъ, чтобы подремать, свернувшись кольцомъ, и погрѣться на полдневномъ солнцѣ. Соберешь толпу вѣчно свободныхъ татарчатъ, оцѣпишь со всѣхъ сторонъ какую-нибудь старую развалину или чаще густой лугъ съ кустарникомъ, и, набравъ въ мѣшки большихъ камней, стремглавъ бросишься по командѣ на приступъ. И вотъ, потрясаютъ воздухъ дикіе, яростные вопли, свиститъ рядъ камней, хруститъ кустарникъ, скользятъ, шипятъ и вьются подъ ногами разъяренныя змѣи и, свиваясъ въ кольца, замираютъ подъ ударами. Не пройдетъ десяти минутъ, и картина мѣняется. Лоскомъ лежитъ прежде высокій лугъ; издыхаютъ десятки разныхъ змѣй, растянувшихся тамъ и сямъ, а посреди нихъ гордо возсѣдаетъ побѣдоносная шайка, покрытая пылью и потомъ. Каждый поочереди разсказываетъ о своемъ подвигѣ, о томъ, какъ грѣлась на солнцѣ змѣя, какъ проснулась, развилась и какъ нагналъ ее ударъ. Еще нѣсколько минутъ — и поле битвы опустѣло. Буйная шайка давно уже несется вихремъ къ морю, останавливается на прибрежныхъ камняхъ, въ нѣсколько секундъ раздѣвается и разомъ кидается въ воду.

Въ сумерки и вечеромъ, собравъ ту же толпу татарчатъ, я отправлялся въ горы, въ самую чащу лѣсовъ, освобождать зайцевъ и барсуковъ изъ разставленныхъ сосѣдними охотниками капкановъ.

Эта забава была опаснѣе походовъ на змѣй, а потому занимательнѣе и повторялась чаще другихъ. Во-первыхъ, спасаемый барсукъ часто награждалъ избавителя своими острыми зубами; во-вторыхъ, охотники встрѣчали благородныхъ рыцарей палками и розгами, отъ которыхъ не спасетъ и имя паныча. Часто панычъ (т. е. я) убѣгалъ во всю прыть отъ владѣтеля спасеннаго животнаго и летѣлъ, перескакивая съ камня на камень, не хуже дикой козы.

Такимъ именно образомъ я пріобрѣлъ себѣ и друга. Наше знакомство было оригинально. Однажды въ праздникъ, не найдя на деревнѣ татарчатъ, я отправился ихъ искать и, блуждая по горамъ, зашелъ довольно далеко отъ дома. Вступивъ въ небольшой лѣсъ, на склонѣ Астель-горы, я вдругъ наткнулся на маленькаго зайчика, который бился въ капканѣ съ раздробленной ногой. Не долго думая, я высвободилъ его изъ клещей и хотѣлъ нести домой. Я уже съ удовольствіемъ мечталъ о томъ, какъ вылѣчу его и потомъ снова выпущу на волю. Громовой голосъ прервалъ мои мечтанья. Я оглянулся. За мной какъ-бы выросъ изъ земли высокій, плотный человѣкъ въ русскомъ кафтанѣ. Его маленькіе сѣрые глазки блестѣли ярко.

Я отпрыгнулъ и, бросивъ зайченка, хотѣлъ бѣжать, но на этотъ разъ мнѣ было суждено поплатиться. Онъ какъ молнія бросился на меня и чрезъ секунду я былъ въ его мускулистыхъ рукахъ.

— Постой! погоди! я тебя отучу промышлять чужимъ добромъ! кричалъ онъ, потрясая меня за поясъ одной рукой, а другой ломая здоровыя вѣтви съ сосѣдняго дерева для экзекуціи. Чувствуя, что попалъ на крюкъ какой-то живой машины, — я сильно смутился; но слыша его угрозы и видя, что онѣ сейчасъ будутъ приведены въ исполненіе, — я вспыхнулъ и на меня нашелъ припадокъ отчаяннаго бѣшенства. Я рванулся изъ всѣхъ силъ. Поясъ лопнулъ, и я полетѣлъ на землю, но онъ тотчасъ же снова поймалъ меня за воротъ блузы и сильно ударилъ поясомъ, оставшимся въ его рукахъ. Отъ стыда и злости голова моя совершенно помутилась. Я охватилъ бывшій при мнѣ татарскій ножъ, взмахнулъ имъ и до половины воткнулъ въ плечо моего противника. Кровь хлынула ручьемъ. Онъ вскрикнулъ и ударомъ отшвырнулъ меня отъ себя. Я обезпамятѣлъ; когда же пришелъ въ себя, то лежалъ на высокой постели въ татарской хатѣ. Молодая татарка, окруженная нѣсколькими визжавшими ребятишками, мочила мнѣ голову водой. Отъ нея узналъ я, что Степанъ, управляющій сосѣдней дачей по имени Тегерджи, притащилъ меня за полчаса назадъ и велѣлъ мочить голову, а потомъ накормить, обѣщая щедро заплатить за все.

Этотъ поступокъ со мной сразу расположилъ меня въ пользу этого человѣка, и на другой день я отправился къ нему съ извиненіями. Онъ, къ удивленію, съ радостію встрѣтилъ меня, положилъ здоровую руку мнѣ на плечо и произнесъ весело:

— Молодецъ! люблю такихъ! Недолго думалъ, шарахнулъ ножищемъ — и готово!

И онъ принялся меня угощать всѣмъ, что только было у него, а потомъ заставилъ принять въ подарокъ небольшой коверъ изъ козьихъ шкуръ.

Мы заключили съ нимъ договоръ, по которому мнѣ запрещалось освобождать что бы то ни было изъ отмѣченныхъ вѣткой капкановъ, а ему разсказывать о моемъ зломъ ударѣ.

Разстались мы тогда совершенными друзьями и стали видаться безпрестанно.

Вскорѣ я даже совершенно промѣнялъ татарчатъ на этого злостно пріобрѣтеннаго друга. Его звали Степаномъ, ему было 24 года. Онъ славился всюду своей богатырской силой, честностью и необыкновеннымъ трудолюбіемъ. Онъ былъ очень богомоленъ и каждое воскресенье отправлялся за нѣсколько верстъ въ русскую церковь, гдѣ исправлялъ должность пѣвчаго. Когда не было никакого дѣла на дачѣ, онъ превращался въ охотника или въ рыбака и всегда ворочался съ добычей, потому что стрѣлялъ отлично и зналъ всѣ секреты рыбной ловли. По праздникамъ и воскресеньямъ, воротясь отъ обѣдни, онъ не принимался ни за что, считая въ этотъ день всякую работу — грѣхомъ, а проводилъ его въ прогулкахъ, чаще же всего — въ татарской деревнѣ. Здѣсь онъ немедленно былъ окружаемъ татарчатами, которые обожали его, и тутъ проводилъ цѣлые часы въ играхъ и въ дракѣ съ цѣлой толпой бритыхъ ребятишекъ. Смѣшно было смотрѣть на него въ эти минуты. Точно медвѣдь въ борьбѣ съ пчельникомъ. Иногда послѣ всякаго рода затѣй онъ сажалъ цѣлую гурьбу, человѣкъ въ 30-ть, въ большую лодку, чуть не корабль, и каталъ по заливу, заставляя пѣть разныя пѣсни.

Всѣ въ сосѣдствѣ любили его; ни одинъ домашній татарскій праздникъ, ни одна свадьба не обходились безъ Степана, хотя онъ никогда не принималъ участія въ пляскахъ или играхъ съ большими, а всегда отправлялся въ компанію малолѣтнихъ.

Татаръ онъ иначе не называлъ, какъ собаками и нехристями, но все-таки любилъ ихъ.

— Собаки, а славный народъ! говорилъ онъ.

Но на глубинѣ души этого человѣка была своя кручина, былъ свой внутренній, нерадостный мірокъ, въ который онъ не давалъ никому заглядывать.

Часто видали Степана задумчиво и неподвижно стоящаго надъ прерванной работой съ далеко улетѣвшей мыслію.

Если случалось, что кто нибудь спрашивалъ его: что съ тобой?

— Сгрустнулось! отвѣчалъ онъ всегда лаконически.

Но у этого вполнѣ славнаго малаго былъ недостатокъ.

Разъ пять въ году Степанъ запивалъ и пилъ уже запоемъ три, четыре дня. Тогда онъ уже не являлся домой (этого никто не запомнитъ), а уходилъ верстъ за двадцать и всѣмъ, кто попадался навстрѣчу, кричалъ еще издали:

— Пьянъ! Ну, подальше!

Въ это время предупреждали другъ друга, что Степанъ ходитъ. Всѣ помнили, какъ однажды зашелъ онъ пьяный въ сосѣднюю деревню и за вопросъ, кто больше: Николай чудотворецъ или Магометъ, страшно переколотилъ, какъ новый Сампсонъ, — всѣхъ татаръ этой деревни. Двое изъ нихъ едва не отправились къ гуріямъ.

Но странное вліяніе имѣлъ на него запой. Послѣ него Степанъ становился еще дѣятельнѣе и трудолюбивѣе, и у всѣхъ сосѣдей, гдѣ случалось ему что нибудь сдѣлать пьяному, непремѣнно просилъ при случаѣ прощенья.

Съ этимъ-то человѣкомъ проводилъ я большую часть времени.

Милое время, дорогое воспоминанью. Время, свѣтлымъ рубежомъ лежащее между дѣтствомъ и юношествомъ. Время, въ которое чувствуешь во всемъ существѣ своемъ жгучую потребность дѣятельности порывистой, бурной. Ощущаешь быстро накопляющуюся силу, которая съ избыткомъ ложится на сердце, на мозгъ и тяжело давитъ ихъ. Является необходимость поскорѣе истратить избытокъ ея. Отлить немного отъ краевъ этой полной чаши молодости.

III.

Да, милое время! Но, увы, недолго продолжалось оно!

Пришла трудная пора. Пора, въ которую смутно, но томительно чувствуешь, что во всемъ прежнемъ вдругъ начинаетъ недоставать чего-то, что жгучее чувство, которое ощущаешь въ себѣ, болѣе уже не удовлетворяется.

— Это не то! этого мало! Надо нѣчто иное, чтобы затушить этотъ невѣдомый дотолѣ огонекъ. А что надо?

Пришла пора эта, и смутила безоблачную дотолѣ жизнь. Носишься всюду съ горячей головой и ищешь неизвѣданнаго, и бѣжишь изъ дому, да подальше, въ горы. Туда, гдѣ вольнѣе дышится; туда, гдѣ мало Волей.

Иногда, совершенно измученный, бросишься подъ тѣнь какого-нибудь широко-раскинувшагося дуба и пролежишь тутъ въ полусонномъ состояніи нѣсколько часовъ, уткнувшись въ душистую траву. Или, взявъ лодку, умчишься далеко отъ берега въ полное море, и здѣсь, подъ дивно голубымъ сводомъ южнаго неба, на изумрудной поверхности, среди торжественной тиши, которая царитъ до самаго зеленѣющаго берега, до самыхъ мохнатыхъ скалъ, фантастически отражающихся въ водѣ, — вдругъ станетъ невыразимо грустно и тяжело.

— Хорошо, вѣдь, здѣсь! подскажетъ сердце. Да, но этого мало, — шепчетъ тайный голосъ.

Вотъ и задумаешься, бросишь весла, опустишь горячую голову на руки и, убаюкиваемый тихимъ покачиваньемъ лодки, унесешься далеко, далеко мечтой!…

Куда только не перенесешься съ ней! Гдѣ не побываешь! Всюду ей путь! Нѣтъ предѣла этой вольной птицѣ; взмахнетъ она крыльями и носится вихремъ по всему Божьему міру.

Начнетъ что-то ложиться на грудь, давитъ ее. Тяжелодушно сдѣлается.

Трудная, почти болѣзненная пора! Время первой сердечной тревоги, когда безсознательно присутствуешь при неизбѣжныхъ похоронахъ своего дѣтства!…

Дѣдъ мой, замѣтивъ во мнѣ перемѣну, не зналъ нѣмъ только развлечь меня. Я чаще ходилъ въ Тегерджи къ Степану, и много разсказывалъ старику о красотѣ мѣстоположенія этой дачи. Дѣдъ однажды, ни слова не говоря, отправился куда-то верхомъ, а мнѣ велѣлъ дожидаться своего возвращенья.

— Собирайся и укладывайся, Воля. Мы переѣзжаемъ на другую дачу, сказалъ онъ, вернувшись.

— Куда же, дѣда?

— Недалеко, въ Тегерджи!..

Я былъ безъ ума отъ радости. Мы переѣхали на другой-же день.

Когда мы въѣзжали въ ворота густого сада этой дачи, оба верхомъ, какая-то бѣлая фигура вдругъ стрѣлой промчалась мимо наасъ и пропала въ кустахъ. Лошадь моя испугалась и круто шарахнулась въ сторону. Я не усидѣлъ и свалился, но только слегка ушибъ ногу. Дѣдъ смутился и произнесъ нѣсколько измѣнившимся голосомъ:

— Воля! это предурная примѣта! Не на радость мы въѣзжаемъ сюда. Вернемся, Воля, на старую дачу.

Я пришелъ въ совершенное отчаянье отъ предложенья и громко протестовалъ.

— Ну, какъ хочешь.

Мы проѣхали садъ и вошли въ домъ.

Тегерджи было извѣстно во всемъ околоткѣ красотой своего мѣстоположенія. Граціозно и уютно раскинулось оно своимъ садомъ и строеніями вдоль небольшого залива, ограниченнаго съ одной стороны большой скалой въ два уступа, которая, выдаваясь мысомъ, защищаетъ его отъ полнаго моря, отъ часто сердитаго Чернаго моря. Къ этой скалѣ примыкаетъ небольшая гора, покрытая густою зеленью лавровъ, оливковъ и кипарисовъ, среди которыхъ на самой макушкѣ горы отчетливо врѣзывается въ небесную синеву небольшая, бѣлая часовня въ готическомъ стилѣ, съ золотымъ крестомъ, вѣчно-горящимъ въ лучахъ солнца. Внизу у подножія горы бѣлѣется самый домъ, полузакрытый высокими тополями, между которыми кокетливо и граціозно лѣниво раскидала свои вѣтви огромная акація-мимоза. Немного влѣво отъ дома поднялось большое орѣховое дерево и при малѣйшемъ вѣтеркѣ шумитъ и ворчитъ, какъ обезпокоенный сердитый старикъ.

Близъ дома вѣчно журчащій фонтанъ, съ большимъ бассейномъ, куда смотрятся по ночамъ луна и звѣзды. Вокругъ дома раскинулась вторая половина большого сада, ограниченная берегомъ моря. Безчисленныя дорожки разбѣгаются отъ террасы дома во всѣ стороны, извиваясь пробѣгаютъ садъ и взбираются по горѣ въ разныхъ направленіяхъ; у часовни онѣ снова соединяются въ одну большую дорожку, которая, описавъ полукругъ, приводитъ въ татарскую деревню, прилѣпившуюся къ другой небольшой горѣ, прямо противъ дачи.

На самомъ краю деревни между дорожкой, ведущей изъ сада, и большой проѣзжей дорогой, приткнулся къ какой-то древней Генуэзской развалинѣ небольшой деревянный домикъ въ южно-русскомъ вкусѣ, но съ плоской татарской крышей. Весь этотъ бѣлый, хорошенькій домикъ сверху до низу обвился густымъ плющемъ, который, окутавъ его бѣлыя стѣны, убѣгаетъ на развалину, обхватываетъ ее до самаго верхняго угла и, падая съ верхушки клубами, виситъ надъ пыльной дорогой, крючковато перевиваясь и перепутываясь въ воздухѣ.

Черезъ нѣсколько дней послѣ переѣзда я собрался рано утромъ покороче познакомиться съ окрестностями новой дачи и направился къ часовнѣ, мимо которой лежалъ мой путь. Дорожка, по которой я шелъ между густолиственными кустами, вилась какъ змѣя, бросаясь то вправо, то влѣво, иногда-же дѣлала такіе крутые повороты, огибая какое нибудь пышное растеніе, что можно было легко столкнуться съ кѣмъ нибудь на углу.

Я шелъ медленно, не торопясь, заранѣе приберегая ноги на предстоявшій мнѣ путь, лихо повернулъ за одинъ изъ такихъ угловъ и… остановился, какъ истуканъ.

Легко касаясь земли, неслась ко мнѣ на встрѣчу стройная фигура молодой дѣвушки въ бѣломъ коротенькомъ платьѣ съ открытымъ, ради жары, воротомъ; небольшой лотокъ съ бѣльемъ, покачнувшись въ бокъ на ея головкѣ, слегка упирался на поднятую, граціозно выгнутую руку. Длинные, свѣтло-бѣлокурые волосы золотистыми волнами набѣгали на разгорѣвшіяся щеки и, змѣйками разсыпаясь вокругъ красивой, слегка загорѣлой шеи, падали на маленькую голубую косынку, накинутую на плечи. Большіе голубые глаза задумчиво были устремлены въ прозрачное небо, полуоткрытый ротъ говорилъ о далеко улетѣвшей мысли.

Я невольно посторонился.

Она быстро, не, замѣчая меня, прошла мимо и, повернувъ за уголъ, замелькала между зеленью, то совершенно пропадала за кустами, то вылетала оттуда и шибко неслась за стволами деревьевъ; наконецъ, сдѣлавъ нѣсколько поворотовъ, она совершенно утонула въ зеленой чащѣ.

Я продолжалъ стоять, устремивъ глаза на то мѣсто, гдѣ она мелькнула въ послѣдній разъ.

— Что это? Какая она…

Невольно промолвилъ я и остановился, не находя послѣдняго слова.

— Она не такая… Да! Она не такая, какъ тѣ… другія… Она лучше ихъ, пробормоталъ я, едва слышно, и невольна поднялъ глаза на небо, какъ бы желая посмотрѣть, нѣтъ-ли тамъ чего-нибудь особеннаго, что привлекло ея вниманіе.

Нѣжно-голубое небо было совершенно чисто, ни единаго облачка не неслось по немъ; вездѣ спокойно, прозрачно и глубоко, глубоко. Кажется, вотъ такъ и утонешь навсегда взоромъ и мыслію въ этой лазурной глубинѣ.

— Она… хорошенькая, проговорилъ я наконецъ, запинаясь, и почувствовалъ, что покраснѣлъ до ушей.

Я опустилъ глаза въ землю и, простоявъ такъ нѣсколька секундъ, тихо побѣжалъ въ гору, но какъ-то принужденно, какъ будто я это дѣлалъ для кого-то другого, кто подсматриваетъ за мной. Я продолжалъ бѣжать, сдѣлалъ уже нѣсколько поворотовъ; мѣсто, гдѣ я стоялъ, уже давно скрылось за зеленью, а мнѣ все казалось, что этотъ кто-то все-таки около меня и близко, близко.

Добѣжавъ до вершины горы, я сѣлъ на ступени часовни. Вся дача была теперь у меня предъ глазами., Я быстро окинулъ ее взоромъ; вездѣ было тихо и безлюдно, только налѣво, недалеко отъ берега моря, близъ фонтана, окутаннага густой зеленью, шевелилась какая-то бѣлая фигура и ко мнѣ неслось, отдаваясь о скалы, эхо мѣрныхъ ударовъ валька.

Я тотчасъ догадался, кто это былъ, но словно насильно пристальнѣе взглянулъ туда, вспыхнулъ снова и потупился.

Мнѣ показалось вдругъ, что, вмѣсто одного кого-то, тысячи глазъ устремлены на меня изъ-за кустовъ и зорко, насмѣшливо впились…

Странное чувство охватило меня.

Прошло нѣсколько времени. Я поднялъ боязливо голову и, не рѣшаясь не только взглянуть на фонтанъ, но даже осмотрѣться вокругъ, усиленно впился глазами въ высокій кипарисъ, прислушиваясь съ тайнымъ трепетомъ къ изрѣдка прерывавшимся ударамъ валька.

— Это она стучитъ, смутно повторялось у меня въ головѣ.

Наконецъ шумъ прекратился; когда же я боязливымъ взоромъ оглянулъ фонтанъ, то близъ него уже никого не было. Я вздохнулъ; точно цѣлая гора свалилась съ меня. Смѣло оглянувшись кругомъ, я всталъ и началъ спокойно спускаться съ горы.

О предполагавшейся прогулкѣ я даже и не вспомнилъ.

Дойдя до того угла, гдѣ мнѣ повстрѣчалась моя незнакомка, я вдругъ остановился.

— Если она шла здѣсь къ фонтану, то и вернется по этой же дорожкѣ! вдругъ подумалъ я.

— Она уже, вѣроятно, идетъ по ней!! произнесъ я вслухъ и вздрогнулъ. Она, можетъ быть, въ двухъ шагахъ отъ меня?

Бѣлое платье быстро мелькнуло невдалекѣ.

— Она!!! вырвалось у меня, и вся кровь хлынула къ сердцу. Съ быстротой молніи поворотилъ я назадъ и бросился бѣжать, не только не оглядываясь, но даже боясь взглянуть по бокамъ.

Мнѣ казалось, что она скользитъ по песку вплоть за моей спиной и вотъ, вотъ взглянетъ мнѣ въ лицо изъ-за плеча.

IV.

Странно прошелъ для меня весь этотъ день. Сколько различныхъ чувствъ, которыхъ я не зналъ даже по имени, волновали меня. Но надъ всѣмъ преобладало чувство боязни чего-то. При малѣйшемъ шорохѣ я пугливо озирался по сторонамъ.

Я бродилъ по саду, садился подъ тѣнью то того, то другого дерева и былъ, повидимому, глубоко занятъ. Но если бы у меня спросили: о чемъ я думаю? я не съумѣлъ бы отвѣчать или отвѣтилъ бы: ни о чемъ! и сказалъ бы правду.

Дѣйствительно, все мѣшалось въ головѣ. Только изрѣдка довольно ясно и отчетливо рисовался образъ красивой молодой дѣвушки въ бѣломъ платьѣ, изрѣдка слышались мнѣ гдѣ-то вдалекѣ удары валька по бѣлью; но тутъ же становилось мнѣ неловко, тяжело, и я перемѣнялъ мѣсто, чтобъ отвязаться отъ этого видѣнья. Наконецъ часа за три до заката солнца я отправился въ горы.

Въ горы мнѣ не хотѣлось, я чувствовалъ сильную усталость. Мнѣ просто хотѣлось пройти еще разъ по той же дорожкѣ; но такъ какъ это казалось мнѣ почему-то дѣломъ не хорошимъ, то я убѣдилъ себя, что это кратчайшій путь въ горы. Съ какимъ трепетомъ прошелъ я по этой дорожкѣ…

На другое утро я проснулся какъ-то не по себѣ.

Едва успѣлъ я одѣться, какъ мной овладѣло желаніе пойти туда же.

— Ея вѣрно нѣтъ у фонтана. Вѣдь не всякій же день она ходитъ туда, повторялъ я про себя, поднимаясь на гору по завѣтной дорожкѣ. Дойдя до часовни, я остановился, поглядѣлъ на ея ступени и сталъ ходить около нихъ. Я снова началъ пристально глядѣть во всѣ кусты, ожидая увидѣть тамъ кого-нибудь подсматривающаго за мной, и не рѣшался сѣсть на ступени часовни.

Наконецъ, собравшись съ духомъ, я сѣлъ; въ ту же секунду смѣхъ послышался мнѣ въ часовнѣ. Я вспыхнулъ и въ два прыжка очутился въ ней.

Часовня была пуста. Предъ большимъ образомъ, за рѣшеткой, теплилась лампада. Огонекъ тихо покачивался изъ стороны въ сторону подъ набѣгавшими струями вѣтерка. Лучи его слабо озаряли золотую ризу, странно перемѣшиваясь съ дневнымъ свѣтомъ.

Я приблизился къ образу, безсознательно опустился на колѣни и, закрывъ лицо руками, приникъ головой къ рѣшеткѣ. Неожиданныя слезы вдругъ появились въ глазахъ. Не знаю сколько времени я пробылъ такъ, но долго, очень долго…

V.

Я началъ вести мою прежнюю дикую жизнь, но она какъ-то не совсѣмъ ладилась.

Однажды я, по обыкновенію, вставъ очень рано, отправился въ горы. Едва я вступилъ въ лѣсъ Астель-горы, которая была отъ Тегерджи версты на три, какъ вдругъ собралась гроза, и со стороны моря поползла туча. Огромнымъ, чернымъ пятномъ расползалась она по небу, по мѣрѣ своего приближенія. Я понялъ, что гроза будетъ во всей ея южной силѣ, что домой я не поспѣю и долженъ искать надежнаго убѣжища часа на два.

Во весь духъ пустился я бѣжать къ одной старой развалинѣ, которую только-что миновалъ.

Едва вступилъ я подъ единственный сводъ, уцѣлѣвшій отъ всеобщаго ея разрушенія, какъ пронесся съ моря порывистый вѣтеръ и свистящей струей шелохнулъ деревья, поднялъ столбы пыли на береговой дорогѣ, заигралъ соромъ и сухими листьями и помчалъ ихъ передъ собой. Дробью и затѣмъ глухимъ, двойнымъ ударомъ огласились окрестность и черное небо, освѣщенное на секунду красной молніей. Дождь хлынулъ какъ изъ ведра, и вотъ сразу, — только густой гулъ кругомъ…

И въ ясные, солнечные дни въ этой полупещерѣ бывало не очень свѣтло, теперь же въ ненастную погоду, при потемнѣвшемъ небѣ, здѣсь царствовалъ тоскливый мракъ.

Дождь все усиливался, сводъ гудѣлъ подъ дождевыми потоками, которые катились съ него на землю; изрѣдка раздавались оглушительные удары грома, потрясавшіе до основанія мое и безъ того шаткое убѣжище, которое, казалось, каждую минуту готово было рухнуть и поглотить меня. Часто блестѣвшая молнія странно и таинственно освѣщала на секунду всю внутренность моей развалины. Вдругъ на секунду являлись взорамъ моимъ всѣ темные углы и закоулки ея, покрытые паутиной, мохомъ и цѣлымъ царствомъ всевозможныхъ гадовъ. Ярко-огненной краской загорятся стѣны и потомъ, дрогнувъ отъ послѣдовавшаго удара грома, снова окутается все непроницаемой мглой; только передъ глазами останется красное пятно и двигается изъ стороны въ сторону.

Прошло около часа, погода расходилась не на шутку. Мнѣ становилось скучно и холодно. Не зная что дѣлать, я началъ пѣть разныя пѣсни, которыхъ зналъ неисчислимое множество. Наконецъ среди какой-то бравурной французской пѣсни вокругъ меня стало еще темнѣе. Я поднялъ глаза. Чья-то фигура стояла во входѣ и загораживала собой весь свѣтъ, проникавшій въ мою пещеру.

— Хош-кельды (милости просимъ), тотчасъ произнесъ я по-татарски, обрадовавшись, что судьба посылаетъ мнѣ собесѣдника. Фигура молча сдѣлала нѣсколько шаговъ впередъ; стѣны развалины снова немного освѣтились, но я все-таки не могъ разсмотрѣть моего гостя.

Вдругъ, при оглушительномъ ударѣ грома, блеснула молнія сильнѣе всѣхъ прежнихъ и снова фантастически освѣтились мрачныя мохнатыя стѣны и загорѣлись сотнями различныхъ цвѣтовъ.

Фигура, стоявшая уже передо мной, освѣщенная съ ногъ до головы, рѣзко выдѣлилась изъ всего окружающаго.

Сердце дрогнуло у меня. Предо мной стояла моя незнакомка. Я легко вскрикнулъ и прижался къ самой стѣнѣ.

Она что-то заговорила, но вторичный страшный ударъ грома покрылъ ея голосъ. Стѣны дрогнули отъ его могучихъ раскатовъ, нѣсколько кусковъ глины оторвались отъ потолка и разсыпались вокругъ насъ. Она перекрестилась три раза.

— Неба не видно за черными тучами — а ты поешь пѣсни, заговорила она по-татарски. — Это грѣхъ! продолжала она, внятно выговаривая каждое слово. Надо своему Богу молиться въ такое время, а не пѣсни пѣть.

Она отошла немного, сѣла на камень недалеко отъ входа и, собравъ въ одну косу разбросанные по плечамъ волосы, стала крутить ее и выжимать воду, потомъ снова распустила ее и встряхнула головой.

Снявъ и выжавъ голубой платокъ, она повѣсила его невдалекѣ отъ себя и, сложивъ руки на колѣняхъ, опустила голову.

Мнѣ и въ умъ никогда не приходила возможность сойтись съ ней такъ близко и быть въ необходимости говорить съ ней. Присутствіе ея въ развалинѣ казалось мнѣ то страннымъ сномъ, то видѣньемъ.

Прошло нѣсколько минутъ. Я немного успокоился, и первая моя мысль была немедленно убѣжать.

Съ этой цѣлью сдѣлалъ я нѣсколько шаговъ впередъ, осторожно ступая между камнями. Но это не удалось мнѣ. Уже около выхода я зацѣпилъ ногой за какой-то камень; нѣсколько другихъ съ шумомъ скатились на землю.

Я вздрогнулъ всѣмъ тѣломъ, какъ воръ, пойманный на кражѣ, и, искоса взглянувъ на нее, остановился. Она подняла голову и устремила на меня глаза. Быстро опустилъ я свои.

— Подожди немного, дождь еще силенъ. Скоро совсѣмъ пройдетъ, мѣрнымъ голосомъ произнесла она по-татарски.

Я стоялъ не шевелясь и глядѣлъ на выходъ. Потолокъ по-прежнему гудѣлъ подъ дождевыми струями, по-прежнему несся мимо выхода мутный потокъ, унося разный мусоръ, вѣтки и листья, мелькавшіе среди желтой пѣны.

— Тебѣ до дому далеко? снова заговорила она равнодушнымъ голосомъ.

— Нѣтъ, едва-едва удалось мнѣ прошептать, и какъ-то странно, казалось мнѣ, отдалось это слово. Мнѣ было дико слышать свой собственный голосъ въ ея присутствіи.

— Ты гдѣ живешь?

— Въ Тегерджи.

— Гдѣ?! повторила она съ удивленіемъ. И я тамъ же живу, какъ же я тебя никогда не видала. Давно ты тамъ живешь?.. Да что жъ ты стоишь?

Я не шевелился.

— Вотъ мѣсто есть, продолжала она, какъ-то нерѣшительно указывая мнѣ камень около себя.

Не помню, какъ подошелъ я къ ней. Но едва опустился я на камень, какъ она вскрикнула и откачнулась.

— Что ты!? невольно вырвалось у меня, не смотря на смущеніе.

— Ты панычъ… изъ Тегерджи, совершенно инымъ голосомъ произнесла она по-русски.

— Да..

Наступило гробовое молчаніе.

Спустя много времени я рѣшился наконецъ взглянуть на нее. Она сидѣла около меня на камнѣ, слегка отвернувшись плечомъ. Бѣлое платье, сильно намокнувъ отъ дождя, не отдѣлялось складками, а напротивъ, охватило ее и обрисовало весь станъ. Глаза были опущены.

Сколько простоты и красоты, сколько милаго смущенья было во всемъ ея существѣ.

Дождь между тѣмъ почти совершенно прошелъ. Небо начало проясняться, и свѣжій, влажный воздухъ пахнулъ къ намъ въ развалину.

— Пора домой, чрезъ силу выговорилъ я, какъ бы прося позволенія уйти.

Она не такъ поняла меня.

— Ступай, я послѣ…

Я хотѣлъ встать съ камня.

— Панычъ! вдругъ какъ бы вырвалось у нея.

— Что?

Она слегка потупилась и тихо заговорила

— Скажи мнѣ… Я недавно шла мимо часовни и видѣла тебя въ ней. Ты молился тамъ… и плакалъ…

Она остановилась, потомъ прибавила:

— О чемъ ты плакалъ? Скажи мнѣ! — и она нагнулась ко мнѣ.

Я смутился окончательно.

— Не знаю. Просто сгрустнулось, робко пролепеталъ я.

— Не лжешь?! произнесла она вдругъ отрывисто, даже строго, и устремила на лицо мое свои глубокіе глаза, какъ бы желая проникнуть ими въ самую душу.

Я вспыхнулъ. Первый разъ въ жизни задавали мнѣ подобный вопросъ, и онъ оскорбилъ меня. Въ секунду исчезло мое смущенье. Я поднялъ глаза и, смѣло, упорно выдержавъ ея взглядъ, важно проговорилъ:

— Я никогда не лгу!

Она внимательнымъ, долгимъ взглядомъ отвѣтила на эту выходку и наконецъ улыбнулась, но не насмѣшлива была эта улыбка.

— Значитъ, ты хорошій…

И она вдругъ смолкла.

Моя же вспышка прошла, и я снова потупился.

Наконецъ проглянуло солнце, блеснуло искрами на мокрыхъ деревьяхъ, на травѣ и камняхъ, освѣтило и горы и скалы, покрывшіяся болѣе рѣзкими, опредѣленными красками, охватило своими лучами замѣтно потемнѣвшее море, солнце заглянуло и къ намъ въ развалину, освѣтивъ край сырой стѣны, темную трещину съ выглядывавшей оттуда зеленой ящерицей и голубой платокъ, висѣвшій на колючей травѣ.

— Прощай, произнесъ я вставая.

— Прощай.

Я направился къ выходу, но едва сдѣлалъ два шага, какъ снова раздалось за мной такое же нерѣшительное

— Панычъ!

— Что?

— Пожалуйста… Я очень хочу… Спой мнѣ пѣсню.

Снова смущеніе и снова молчаніе.

— Спой пожалуйста. Споешь?

— Я не могу пѣть ни при комъ; я пою только, когда бываю одинъ.

— Какъ?!

Она пристально посмотрѣла на меня. Я отвелъ глаза.

— А я думала… Ну, Богъ съ тобой! вымолвила она.

— Въ другой разъ… спою, вдругъ сказалъ я и подумалъ: Развѣ я ее увижу опять?

— Хорошо, спасибо; въ другой разъ только непремѣнно. Ну, прощай! довольно свободно и просто говорила она, пока я думалъ: