Творчество (Золя; Лихтенштадт) — ДО

I.

Клодъ проходилъ мимо ратуши, когда разразилась гроза. Было два часа ночи. Художникъ совершенно забылся, бродя по площади рынка въ эту знойную іюльскую ночь и любуясь ночной красотой Парижа. Но крупныя, частыя капли дождя заставили его очнуться, и онъ побѣжалъ опрометью по Гревской набережной. Однако, на мосту Луи-Филиппа онъ остановился, разлосадованный своею трусостью, своею безсмысленною боязнью воды, и затѣмъ, размахивая руками, медленно пошелъ по мосту, подъ ливнемъ, гасившемъ фонари, едва мерцавшіе среди глубокаго мрака.

Впрочемъ, Клоду оставалось лишь нѣсколько шаговъ до дома, гдѣ помѣщалась его мастерская. Когда онъ очутился на Бурбонской набережной, яркая молнія освѣтила прямую линію старинныхъ отелей, вытянувшихся надъ Сеной вдоль узкой мостовой. Стекла высокихъ оконъ безъ ставенъ мгновенно вспыхнули, освѣщая нѣкоторыя детали старинныхъ фасадовъ — каменные балконы, перила террасъ, рѣзныя гирлянды фронтоновъ. Здѣсь, подъ крышей стариннаго отеля Мартуа, на углу улицы Femme-sans-Tête, помѣщалась мастерская Клода. Освѣщенная на мгновеніе, набережная снова погрузилась въ мракъ, и страшный ударъ грома потрясъ уснувшій кварталъ.

Добравшись до своей старинной полукруглой двери съ желѣзными скобами, Клодъ, ослѣпленный дождемъ, сталъ ощупью искать пуговицу звонка, но вздрогнулъ, наткнувшись на живое тѣло, прижавшееся къ двери. Въ эту минуту опять сверкнула молнія, и Клодъ увидѣлъ при ея свѣтѣ высокую молодую дѣвушку въ черномъ платьѣ, совершенно промокшую и дрожавшую отъ страха. Раздавшійся вслѣдъ за молніей ударъ грома заставилъ обоихъ вздрогнуть.

— Вотъ сюрпризъ! — воскликнулъ Клодъ. — Кто вы и что вы дѣлаете здѣсь?

Онъ не видѣлъ ея лица въ наступившей темнотѣ, но слышалъ сдержанныя рыданія.

— О, сударь, умоляю васъ, — бормотала она, — сжальтесь надо мной… Извозчикъ, котораго я наняла на вокзалѣ, высадилъ меня у этого подъѣзда, наговоривъ дерзостей… Поѣздъ, съ которымъ я пріѣхала, сошелъ съ рельсовъ у Невера… Мы опоздали на четыре часа, и я не застала на станція особы, которая должна была встрѣтить меня… Боже, я въ первый разъ въ Парижѣ!.. Я не знаю, гдѣ я теперь…

Ослѣпительный свѣтъ молніи прервалъ ея рѣчь. Широко раскрытыми отъ ужаса глазами дѣвушка вглядывалась въ эту часть незнакомаго ей города, встававшаго передъ ней точно фантастическій призракъ. Дождь пересталъ лить. На противоположномъ берегу Сены, на набережной des Ormes обрисовывались маленькіе сѣрые съ неровными крышами дома, испещренные внизу вывѣсками лавокъ; налѣво виднѣлась синеватая крыша ратуши, направо — свинцовый куполъ Св. Павла. Но болѣе всего поразила дѣвушку широкая мрачная рѣка — часть Сены между массивными сводами моста Маріи и воздушными арками новаго моста Луи-Филиппа. Какія-то странныя массы обрисовывались надъ темной поверхностью воды — цѣлая флотилія судовъ и лодокъ, прачешные плоты, землечерпательная машина, привязанная къ берегу, а на противоположномъ берегу — барки съ углемъ, плашкоуты, нагруженные жерновами, надъ которыми возвышался гигантскій чугунный стержень грузоподъемнаго крана. Затѣмъ все исчезло въ наступившей темнотѣ.

«Какая-нибудь искательница приключеній, — подумалъ Клодъ, — выброшенная на улицу и отыскивающая новаго покровителя».

Онъ питалъ глубокое недовѣріе къ женщинамъ. Этотъ поѣздъ, сошедшій съ рельсовъ, этотъ кучеръ, высадившій ее у этого подъѣзда, казались ему нелѣпой выдумкой. Испуганная новымъ ударомъ грома, дѣвушка прижалась къ углу двери.

— Во всякомъ случаѣ вы не можете ночевать тутъ, — сказалъ Клодъ довольно рѣзко.

Рыданія усилились.

— Сударь, — пробормотала она, — умоляю васъ, отвезите меня въ Пасси… Меня ждутъ въ Пасси.

Онъ презрительно пожалъ плечами. За дурака, что ли, принимаетъ она его? Онъ машинально повернулся къ набережной Целестинскихъ монаховъ, гдѣ обыкновенно стояли фіакры, но тамъ не видно было ни одного фонаря.

— Въ Пасси, моя милая? Почему же не въ Версаль?.. Гдѣ же я достану фіакръ въ такое время и въ такую погоду?

Въ эту минуту снова блеснула молнія, и дѣвушка громко вскрикнула. Гигантскій городъ показался ей точно забрызганнымъ кровью, рѣка — огромной пропастью, края которой были освѣщены заревомъ пожара. Малѣйшія подробности пейзажа обрисовывались съ необыкновенной ясностью: видны были запертыя ставни домовъ на набережной des Ormes, разрѣзъ улицъ de la Masure и du Paon-Blanc, пересѣкавшихъ набережную; у моста Маріи можно было сосчитать листья большихъ чинаръ, составлявшихъ тутъ прелестный букетъ зелени; на противоположномъ берегу, у пристани, ясно обрисовались выстроившіяся въ четыре ряда баржи, нагруженныя огромными корзинками желтыхъ яблокъ, а нѣсколько дальше — высокая труба прачешнаго плота, неподвижная цѣпъ землечерпательной машины, кучи песку на пристани. Затѣмъ свѣтъ опять погасъ, рѣка скрылась въ мракѣ ночи и раздался оглушительный ударъ грома.

— Ахъ, Боже мой!.. Что же мнѣ дѣлать?..

Дождь, недавно прекратившійся, полилъ снова, а поднявшійся вѣтеръ разбрасывалъ по набережной тяжелыя массы воды съ силой прорвавшейся плотины.

— Позвольте мнѣ пройти, — сказалъ Клодъ. — Тутъ стоять невозможно.

Оба они совсѣмъ промокли. При слабомъ свѣтѣ газоваго фонаря, горѣвшаго на углу улицы Femme-sans-Tête, Клодъ могъ различить фигуру дѣвушки, платье которой промокло насквозь и прилипло къ ея тѣлу. Глубокая жалость охватила художника. Вѣдь подобралъ онъ однажды на тротуарѣ въ такую же точно ночь приставшую къ нему собачку! Но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ возмущался такимъ мягкосердечіемъ, Онъ никогда не приводилъ женщинъ въ свою квартиру. Необыкновенно робкій, онъ скрывалъ свое смущеніе подъ напускною грубостью, и въ обращеніи съ женщинами выказывалъ полное пренебреженіе. И неужели эта дѣвушка принимаетъ его за дурака, котораго можно подцѣпить такимъ образомъ?.. Но, наконецъ, жалость все-таки взяла верхъ.

— Ладно, пойдемте, — сказалъ онъ. — Вы переночуете у меня. Она окончательно растерялась.

— У васъ?.. О, Боже!.. Нѣтъ, это невозможно… Умоляю васъ, сударь, отвезите меня въ Пасси… Ради Бога!..

Клодъ вспылилъ. Къ чему еще эта комедія, разъ онъ согласился впустить ее? Онъ еще разъ дернулъ звонокъ. Наконецъ, дверь растворилась. Клодъ хотѣлъ втолкнуть дѣвушку въ сѣни.

— Нѣтъ, нѣтъ… Я не войду!..

Но молнія ослѣпила ее, и, когда раздался страшный ударъ грома, она сама бросилась въ сѣни. Тяжелая дверь захлопнулась за лей. Въ сѣняхъ было совершенно темно.

— Г-жа Жозефъ, это я! — крикнулъ Клодъ привратницѣ.

И, понизивъ голосъ, онъ прибавилъ: — Дайте мнѣ вашу руку, намъ придется перебѣжать черезъ дворъ.

Ошеломленная, растерявшаяся, она не сопротивлялась болѣе и протянула ему руку. Они опять очутились подъ ливнемъ и бѣжали рядомъ по обширному двору барскаго дома съ смутно обрисовывавшимися въ темнотѣ каменными арками. Наконецъ, когда они добрались до узенькаго корридорчика безъ дверей, онъ выпустилъ ея руку и она услышала, какъ онъ, ворча, чиркаетъ спичками. Но спички совершенно промокли, и пришлось подниматься ощупью.

— Возьмитесь за перила и ступайте осторожнѣе… Ступеньки очень высоки…

Старинная, узкая лѣстница соединяла четыре этажа высокаго зданія и служила, вѣроятно, чернымъ ходомъ. Молодая дѣвушка спотыкалась на каждомъ шагу, взбираясь по неровнымъ ступенямъ. Наконецъ, Клодъ заявилъ, что нужно пройти по длинному корридору и она послѣдовала за нимъ, ежеминутно хватаясь руками за стѣны безконечно длиннаго корридора, который огибалъ все зданіе и велъ къ лицевой сторонѣ его, выходившей на набережную. Затѣмъ Клодъ сталъ взбираться по узенькой деревянной лѣстницѣ безъ перилъ, ступеньки которой скрипѣли подъ ногами, напоминая лѣстницу деревенской мельницы. Взобравшись по ней до верхней крошечной площадки, дѣвушка наткнулась на Клода, который остановился, разыскивая ключъ. Наконецъ, онъ отворилъ дверь.

— Подождите тутъ… Вы опять наткнетесь на что-нибудь.

Она стояла неподвижно, но сердце у нея сильно билось и въ ушахъ шумѣло: шествіе по безконечнымъ, темнымъ лѣстницамъ совершенно ошеломило ее. Ей казалось, что она уже нѣсколько часовъ взбирается такимъ образомъ по лѣстницамъ, въ которыхъ столько поворотовъ и закоулковъ, что никогда она не будетъ въ состояніи спуститься внизъ. Въ мастерской раздавались тяжелые шаги, слышалось паденіе и передвиженіе тяжелыхъ предметовъ, сопровождавшееся бранью. Наконецъ, въ дверяхъ показался свѣтъ.

— Войдите! — крикнулъ художникъ.

Она вошла и окинула взглядомъ мастерскую, но ничего не могла разобрать. Слабый свѣтъ свѣчи терялся въ обширномъ чердакѣ вышиною въ пять метровъ, загроможденномъ какими-то странными предметами, бросавшими удивительныя тѣни на сѣрыя стѣны. Не разбирая ничего, она взглянула на широкое стеклянное окно, по которому дождь стучалъ съ оглушительнымъ шумомъ. Въ это время сверкнула молнія, и ударъ грома послѣдовалъ вслѣдъ за ней съ такой потрясающей силой, что, казалось, крыша дома раскололась. Безмолвная, смертельно блѣдная, дѣвушка опустилась на стулъ.

— Чортъ возьми, — пробормоталъ Клодъ, — она ударила гдѣ-то недалеко!.. Да, мы добрались домой вовремя. Здѣсь вѣдь уютнѣе, чѣмъ тамъ, на улицѣ, неправда ли?

Онъ подошелъ къ двери, съ шумомъ захлопнулъ ее и два раза повернулъ ключъ въ дверяхъ. Дѣвушка машинально слѣдила за его движеніями.

— Ну, вотъ мы и дома! — сказалъ Клодъ.

Впрочемъ, гроза начинала утихать, и только отъ времени до времени раздавались еще отдѣльные удары. Ливень прекратился. Клодъ, охваченный страннымъ смущеніемъ, украдкой посматривалъ на молодую дѣвушку. Она, повидимому, была недурна собой и очень молода, лѣтъ двадцати, не болѣе. Это усиливало его недовѣріе къ ней, хотя въ глубинѣ души онъ смутно чувствовалъ, что въ ея разсказѣ есть доля правды. Но, какъ бы она тамъ ни хитрила, она глубоко ошибается, если разсчитываетъ подцѣпить его такимъ образомъ! Стараясь принять по возможности грубый тонъ, онъ сказалъ:

— Ну-съ, а теперь ляжемъ… скорѣй обсохнемъ!

Она поднялась съ выраженіемъ ужаса на лицѣ. Этотъ сухопарый юноша съ большой головой, обросшей волосами, внушалъ ей необъяснимый страхъ; въ черной фетровой шляпѣ и старомъ коричневомъ пальто, порыжѣвшемъ отъ дождей, онъ напоминалъ героя разбойничьихъ сказокъ.

— Благодарю васъ, — пробормотала она, — я прилягу, не раздѣваясь.

— Какъ… въ этомъ платьѣ, съ котораго течетъ вода!.. Не говорите глупостей… Раздѣвайтесь сію минуту!

Онъ оттолкнулъ стулья и отодвинулъ полуизодранныя ширмы; за ними она увидѣла маленькій умывальный столъ и узенькую желѣзную кровать. Онъ откинулъ быстрымъ движеніемъ одѣяло.

— Нѣтъ, нѣтъ, не безпокойтесь! Увѣряю васъ, что я не лягу.

Это окончательно вывело Клода изъ себя; онъ сталъ жестикулировать, стучать кулаками.

— Да перестаньте же ломаться! Чего вамъ еще нужно, если я уступаю вамъ свою постель?.. И не разыгрывайте недотроги, это совершенно ненужная комедія! Я буду спать на диванѣ!

Онъ подошелъ къ ней съ выраженіемъ угрозы на лицѣ. Испуганная, думая, что онъ собирается прибить ее, дѣвушка сняла шляпку дрожащими руками. Вокругъ нея на полу вода, стекавшая съ ея юбокъ, образовала цѣлую лужу. Клодъ продолжалъ громко ворчать. Затѣмъ имъ, повидимому, овладѣло какое-то раздумье, и онъ прибавилъ:

— Впрочемъ, если вы брезгливы, я могу перемѣнить простыни.

И въ одинъ мигъ онъ снялъ простыни и перебросилъ ихъ на диванъ, стоявшій на противоположномъ концѣ мастерской. Затѣмъ онъ вынулъ изъ шкапа двѣ чистыя простыни и покрылъ ими постель съ ловкостью холостяка, привыкшаго къ этому. Заботливой рукой онъ расправилъ одѣяло, взбилъ подушку, откинулъ простыню. — Ну, теперь готово, ложитесь!

Но она стояла неподвижная и безмолвная, машинально проводя рукой по лифу, котораго не рѣшалась разстегнуть. Онъ загородилъ ее ширмами. Господи, какая стыдливость! Онъ быстро раздѣлся, покрылъ диванъ простыней, повѣсилъ платье на одинъ изъ мольбертовъ и растянулся на диванѣ. Собираясь задуть свѣчу, онъ, однако, подумалъ о томъ, что барышнѣ придется раздѣваться въ темнотѣ, и сталъ прислушиваться. Вначалѣ не было слышно ни малѣйшаго шороха, вѣроятно, она продолжала стоять на томъ же мѣстѣ, прислонившись къ желѣзной кровати. Затѣмъ послышался легкій шелестъ платья, медленныя, сдержанныя движенія, точно она нѣсколько разъ останавливалась, прислушиваясь, смущенная свѣтомъ за ширмами. Наконецъ, послышался слабый скрипъ кровати и затѣмъ все смолкло.

— Хорошо ли вамъ, барышня? — спросилъ Клодъ болѣе мягкимъ голосомъ.

— Да, очень хорошо, — отвѣчала она тихимъ, дрожавшимъ отъ волненія голосомъ.

— Спокойной ночи, барышня!

— Спокойной ночи!

Клодъ погасилъ свѣчу и въ комнатѣ воцарилась глубокая тишина. Но, несмотря на сильную усталость, онъ долго не могъ уснуть и лежалъ съ открытыми глазами, устремленными на широкое стеклянное окно мастерской. Небо совершенно прояснилось, миріады звѣздъ сверкали на немъ. Несмотря на грозу, въ комнатѣ было невыносимо душно, и Клодъ метался на своемъ ложѣ, откинувъ одѣяло. Незнакомая дѣвушка дразнила его воображеніе, и въ душѣ его происходила глухая борьба: съ одной стороны — желаніе доказать ей свое презрѣніе и боязнь осложнить свою жизнь, съ другой — опасеніе показаться смѣшнымъ, если онъ не воспользуется такимъ случаемъ.

Въ концѣ концовъ презрѣніе восторжествовало надъ другими чувствами. Онъ вообразилъ цѣлую интригу, направленную противъ его спокойствія и, полагая, что разрушилъ ее своимъ равнодушіемъ, издѣвался надъ разбитыми планами. Однако, жара все болѣе томила его; онъ положительно задыхался и, наконецъ, совсѣмъ сбросилъ съ себя одѣяло. Но глаза его попрежнему слѣдили за мерцаніемъ звѣздъ на темномъ небѣ, и въ галлюцинаціяхъ дремоты ему казалось, что онъ видитъ тамъ дивныя линіи женскаго тѣла, которое онъ боготворилъ.

Затѣмъ мысли его стали путаться. Что дѣлаетъ она тамъ, эта дѣвушка? Сначала онъ думалъ, что она заснула, такъ какъ не слышно было даже ея дыханія. Но затѣмъ онъ услышалъ, какъ она ворочается на постели, стараясь не производить шума и задыхаясь отъ этихъ усилій. Клодъ сталъ обдумывать разсказанную молодой дѣвушкой исторію, пораженный нѣкоторыми необъяснимыми подробностями. Но усталый умъ отказывался служить ему. Да и къ чему утруждать себя напрасно? Не все ли равно, сказала она правду или солгала?.. Вѣдь онъ безусловно рѣшилъ не связываться съ нею! Завтра она уйдетъ отсюда, и онъ никогда болѣе не увидится съ нею… Прощайте, сударыня!

Только на разсвѣтѣ, когда стали блѣднѣть звѣзды, Клоду удалось наконецъ, заснуть. Но дѣвушка за ширмами не могла уснуть, задыхаясь въ спертомъ воздухѣ мансарды. Она нетерпѣливо ворочалась съ боку на бокъ и по временамъ раздавался сдержанный вздохъ раздраженной дѣвственницы, смущенной присутствіемъ мужчины, который спалъ такъ близко отъ нея..

Когда Клодъ проснулся, было уже довольно поздно; широкая полоса свѣта врывалась въ большое окно, и Клодъ долженъ былъ зажмурить глаза, ослѣпленный яркимъ свѣтомъ. Онъ давно проповѣдывалъ въ своемъ кружкѣ, что художники-реалисты, представители школы «plein air», должны выбирать для работы именно тѣ мастерскія, которыхъ избѣгаютъ художники-академисты, т. е. помѣщенія, залитыя солнечнымъ свѣтомъ. Проснувшись, онъ былъ озадаченъ этимъ яркимъ свѣтомъ и присѣлъ на кровать, спустивъ на полъ голыя ноги. Какой чортъ уложилъ его на этотъ диванъ? Онъ смотрѣлъ вокругъ себя заспанными глазами и, наконецъ, взглядъ его упалъ на кучу юбокъ, выглядывавшихъ изъ-за ширмъ. Ахъ, да… тамъ эта дѣвочка! Онъ тотчасъ вспомнилъ ночное приключеніе и сталъ прислушиваться къ тихому, ровному дыханію дѣвушки, напоминавшему дыханіе ребенка. Спитъ, кажется, безмятежнымъ сномъ… и будить жаль! Нѣсколько минуть онъ просидѣлъ, недоумѣвая и почесывая ногу, негодуя на приключеніе, которое испортитъ ему, вѣроятно, все утро. Благоразумнѣе всего — разбудить и выпроводить ее поскорѣй. Однако, онъ осторожно, стараясь не дѣлать шума, надѣлъ брюки и туфли и на цыпочкахъ ходилъ по комнатѣ.

На старыхъ часахъ съ кукушкой пробило девять, и Клодъ сталъ прислушиваться съ нѣкоторой тревогой. За ширмами все было спокойно попрежнему: доносилось только ровное, медленное дыханіе дѣвушки. Клодъ рѣшилъ, что лучше всего приняться сейчасъ же за большую картину; завтракъ онъ приготовитъ потомъ, когда можно будетъ двигаться, не стѣсняясь. Однако, онъ все-таки не могъ приняться за работу. Его, привыкшаго къ постоянному безпорядку, смущала эта куча юбокъ, брошенныхъ безцеремонно на полъ. Платье еще не просохло и вокругъ него стояла лужа воды. Клодъ принялся, ворча, подбирать всѣ предметы женскаго туалета и развѣшивать на стульяхъ, освѣщенныхъ солнцемъ. Какъ можно было бросить все въ такомъ безпорядкѣ! Вѣдь онѣ никогда не просохнутъ, эти тряпки, и никогда она не уйдетъ отсюда! Онъ неловко вертѣлъ въ рукахъ всѣ принадлежности женскаго туалета и ползалъ на четверенькахъ, отыскивая чулки, завалившіеся за старый холстъ. Это были тонкіе длинные фильдекосовые чулки пепельно-сѣраго цвѣта, и Клодъ долго разсматривалъ ихъ. Мокрый подолъ платья промочилъ ихъ насквозь, и Клодъ старался растянуть ихъ, высушить въ своихъ горячихъ рукахъ, заботясь лишь о томъ, чтобы эта дѣвушка могла уйти поскорѣй.

Съ той минуты, какъ онъ проснулся, его мучило желаніе заглянуть за ширмы. Это любопытство, казавшееся ему самому ужасно глупымъ, усиливало его дурное настроеніе. Наконецъ, нетерпѣливо пожавъ плечами, онъ взялся уже за кисти, когда дѣвушка пробормотала что-то, послышался шелестъ бѣлья, затѣмъ опятъ все смолкло… Раздавалось только медленное, ровное дыханіе. Тогда, бросивъ кисти, Клодъ уступилъ своему любопытству и раздвинулъ ширмы. То, что представилось его глазамъ, ошеломило его. Онъ стоялъ неподвижный, восхищенный, серьезный, бормоча:

— Ахъ, чортъ возьми!.. Ахъ, чортъ возьми!..

Въ мастерской, нагрѣтой солнечными лучами, врывавшимися въ широкое стеклянное окно, стояла тепличная жара; молодая дѣвушка сбросила съ себя простыню и, утомленная предыдущими безсонными ночами, спала, залитая солнечнымъ свѣтомъ, спала такимъ глубокимъ сномъ, что ни малѣйшаго движенія нельзя было подмѣтить на ея дѣвственно чистомъ тѣлѣ. Пуговки на плечѣ рубашки разстегнулись и лѣвый рукавъ спустился съ плеча, обнажая молодое тѣло съ тонкой, какъ шелкъ, золотистой кожей, дивной формы упругую грудь, на которой обозначались два блѣдно-розовыя пятна. Она спала, закинувъ голову назадъ и подложивъ подъ нее правую руку; распустившіеся черные волосы прикрывали ее темнымъ покровомъ.

— Ахъ, чортъ возьми!.. Какъ она хороша!

Да, это она, именно она, та фигура, которую онъ тщетно искалъ для своей картины, и въ той именно позѣ, которая была нужна ему! И какая стройность формъ, какая свѣжесть тѣла! Грудь была уже вполнѣ сформирована. И куда запрятала она ее наканунѣ такъ, что нельзя было догадаться о красотѣ бюста. Да, это настоящая находка!

Осторожно, чтобы не разбудить дѣвушки, Клодъ бросился за ящикомъ съ красками и большимъ листомъ бумаги. Затѣмъ, примостившись на низенькомъ стулѣ, онъ принялся рисовать. Лицо его сіяло счастьемъ. Все, что еще такъ недавно волновало его, всѣ плотскіе инстинкты и вожделѣнія уступили мѣсто энтузіазму художника. Онъ видѣлъ теперь передъ собой не женщину, а дивное сочетаніе линій и тоновъ бѣлоснѣжную грудь, янтарныя плечи, и какое-то особенное чувство благоговѣнія овладѣло имъ. Природа точно подавляла его своимъ величіемъ, онъ превратился теперь въ скромнаго, почтительнаго, послушнаго мальчика, ея ученика. Отъ времени до времени онъ останавливался, всматривался въ спящую, прищуривъ глаза. Но, боясь, чтобы она не перемѣнила позы, онъ съ лихорадочной поспѣшностью снова принимался за работу, сдерживая дыханіе, чтобы не разбудить ее.

Но, отдаваясь работѣ, онъ все-таки не могъ прогнать неотвязно преслѣдовавшихъ его вопросовъ. Кто эта дѣвушка?.. Очевидно, она не принадлежитъ къ числу погибшихъ созданій, она слишкомъ свѣжа… Но для чего разсказала она эту невѣроятную исторію?.. И онъ придумывалъ другія комбинаціи, казавшіяся ему болѣе вѣроятными. Быть можетъ, это дебютантка, пріѣхавшая въ Парижъ съ своимъ любовникомъ и брошенная имъ?.. Или дочь мелкихъ буржуа, совращенная какой-нибудь подругой и не осмѣливающаяся вернуться къ роднымъ… Или не скрывается ли тутъ болѣе сложная драма, какая-нибудѣ ужасная тайна, которую онъ никогда не раскроетъ? Эти предположенія тревожили Клода вѣто время, какъ онъ рисовалъ лицо дѣвушки, внимательно изучая его. Верхняя часть лица — гладкій, какъ чистое зеркало, лобъ и небольшой носъ съ тонкими, нервными ноздрями — носила печать кротости и доброты; глаза, казалось, улыбались подъ вѣками, и эта странная улыбка освѣщала всѣ черты лица. Но нижняя часть лица не соотвѣтствовала общему впечатлѣнію, челюсть нѣсколько выдавалась впередъ и слишкомъ полныя пунцовыя губы, обнаруживая два ряда ослѣпительно бѣлыхъ, крѣпкихъ зубовъ, свидѣтельствовали о страстности натуры и нарушали гармонію нѣжнаго, почти дѣтскаго личика.

Вдругъ по атлаеистой кожѣ пробѣжалъ трепетъ. Почувствовала ли дѣвушка пристальный взглядъ мужчины, устремленный на нее? Она немедленно открыла глаза и вскрикнула:

— Ахъ, Боже!..

Она точно оцѣпенѣла отъ испуга при видѣ незнакомой обстановки и мужчины безъ сюртука, сидѣвшаго противъ нея и пожиравшаго ее глазами. Но затѣмъ она порывистымъ движеніемъ натянула на себя одѣяло и, судорожно прижала его къ себѣ; яркая краска залила ея лицо, шею и грудь.

— Ну, что съ вами? — вскричалъ раздосадованный художникъ, размахивая карандашомъ.

Но дѣвушка лежала неподвижно и безмолвно, скорчившись и закутавшись въ одѣяло по самый подбородокъ.

— Вы должно быть боитесь, что я съѣмъ васъ?… Ну, послушайте, будьте умницей, примите прежнее положеніе.

Она снова вспыхнула до ушей.

— Ахъ, нѣтъ… нѣтъ… умоляю васъ, сударь!..

Но Клодъ разсердился. Это упрямство молодой дѣвушки казалось ему ужасно глупымъ.

— Ну, скажите же, чего вы боитесь? Велика важность, если я увижу, какъ вы сложены!.. Видѣлъ я не мало другихъ женщинъ.

Вмѣсто отвѣта она расплакалась, а онъ окончательно вышелъ изъ себя при мысли, что ему не удастся окончить рисунокъ, что жеманность этой дѣвчонки лишить его возможности получить прекрасный этюдъ для задуманной картины.

— Такъ вы отказываетесь? Но вѣдь это ужасно глупо! За кого же вы меня принимаете?… Развѣ я оскорбилъ васъ чѣмъ-нибудь? О, если бы я думалъ о подобныхъ глупостяхъ, то могъ бы воспользоваться этой ночью!.. Но мнѣ, повѣрьте, ноя милая, совсѣмъ не до нихъ! Вы можете смѣло показывать мнѣ все, что хотите… И знаете ли, съ вашей стороны не особенно хорошо отказывать мнѣ въ такомъ пустякѣ послѣ того, какъ я пріютилъ васъ, уступилъ вамъ свою постель!

Она продолжала плакать, уткнувъ голову въ подушку.

— Клянусь вамъ, что мнѣ это очень нужно!.. Я не сталъ бы напрасно мучить васъ!..

Однако, слезы дѣвушки смущали его и, устыдившись своей грубости, онъ замолчалъ, желая дать ей время успокоиться. Затѣмъ онъ заговорилъ болѣе мягкимъ голосомъ:

— Ну, ладно, если это такъ волнуетъ васъ, я не буду настаивать… Но если бы вы могли понять меня! Тутъ у меня на картинѣ есть фигура, съ которой я не могу справиться, а ваша поза вполнѣ соотвѣтствовала моей идеѣ!.. Знаете ли, когда рѣчь идетъ объ этой проклятой живописи, я готовъ задушить отца и мать!.. Неправда ли, вы простите меня? Вы позволите мнѣ еще нѣсколько минуть… Нѣтъ, нѣтъ, не волнуйтесь, мнѣ нужна не грудь… не грудь, а лицо ваше, только лицо… Ахъ, если бы я могъ окончить лицо!.. Бога ради, будьте такъ любезны, приведите руку въ прежнее положеніе… Вы окажете мнѣ этимъ услугу, за которую я буду вамъ вѣчно благодаренъ… вѣчно!

Охваченный страстью художника, онъ умолялъ ее теперь, безпомощно размахивая карандашемъ. Онъ сидѣлъ попрежнему на низенькомъ стулѣ, въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ нея. Это нѣсколько успокоивало молодую дѣвушку, и она рѣшилась открыть свое лицо. Что же ей собственно оставалось дѣлать? Вѣдь она была всецѣло въ его власти! Да и видъ у него былъ такой жалкій. Съ минуту еще она колебалась, затѣмъ безмолвно высунула руку и подложила ее подъ голову, стараясь другой рукой придержать одѣяло у шея.

— Ахъ, какая вы добрая!.. Я потороплюсь… Вы сейчасъ будете свободны.

Онъ всецѣло отдался своей работѣ, только изрѣдка поглядывая на нее глазами художника, который видитъ передъ собой не женщину, а натурщицу. Въ первую минуту она опять вспыхнула: голая рука, которую она спокойно показала бы на балу, теперь страшно смущала ее. Но мало-по-малу она успокоилась; этотъ юноша казался ей такимъ благоразумнымъ, такимъ добрымъ; довѣрчивая улыбка мелькнула на ея губахъ, и она принялась разсматривать художника сквозь полуопущенныя вѣки. Какъ онъ запугалъ ее ночью своей густой бородой, огромной головой и грубыми манерами! А между тѣмъ онъ былъ собственно недуренъ собой; въ глубинѣ его карихъ глазъ свѣтилось искреннее чувство, а носъ поразилъ ее нѣжностью очертаній… красивый, тонкій носъ, терявшійся въ густыхъ, жесткихъ усахъ. По временамъ по всему его тѣлу пробѣгала нервная дрожь, вѣроятно, вызванная возбужденіемъ, которое воодушевляло карандашъ въ его тонкихъ пальцахъ и глубоко трогало ее. «Этотъ человѣкъ, — думала она, — не можетъ быть злымъ… грубость его зависитъ, вѣроятно, отъ его робости». Впрочемъ, она не анализировала своихъ ощущеній и все болѣе и болѣе успокоивалась, всматриваясь въ лицо художника.

Мастерская, правда, все еще пугала ее, и она съ удивленіемъ осматривала странное помѣщеніе, пораженная царившимъ въ немъ безпорядкомъ. У печки лежала куча накопившейся съ зимы золы. Вся мебель состояла изъ желѣзной кровати, умывальнаго столика, дивана и большого бѣлаго сосноваго стола, заваленнаго кистями, красками и грязными тарелками; посерединѣ стола стояла спиртовая лампа, а на ней кастрюля съ остатками вермишеля. Между хромоногими мольбертами стояли стулья безъ сидѣній. На полу, у дивана, валялся огарокъ свѣчи; повидимому, комнату убирали не болѣе одного раза въ мѣсяцъ. Только огромные часы съ кукушкой и красными цвѣтами имѣли веселый, опрятный видъ и звонко выбивали свое тикъ-такъ. Но болѣе всего пугало молодую дѣвушку неимовѣрное количество картинъ безъ рамъ, покрывавшихъ стѣны сверху до-низу и валявшихся въ безпорядкѣ на полу. Никогда ей не приходилось видѣть такихъ ужасныхъ картинъ. Грубая, яркая, живопись эта рѣзала глаза, какъ рѣжетъ ухо брань извозчиковъ у трактира. Тѣмъ не менѣе одна большая картина, повернутая къ стѣнѣ, невольно привлекала вниманіе молодой дѣвушки. Что могло быть изображено на ней, если ее боятся даже показывать? А знойные лучи солнца, неумѣряемые ни малѣйшимъ подобіемъ сторъ, разливались золотой пылью по убогой мебели, ярко освѣщая безпечную нищету.

Продолжительное молчаніе показалось, наконецъ, неловкимъ Клоду. Онъ искалъ, что бы сказать, какъ бы развлечь барышню, заставить ее забыть о неловкости ея положенія. Но онъ не могъ придумать ничего, кромѣ вопроса:

— Какъ васъ зовутъ?

Молодая дѣвушка лежала съ закрытыми глазами, точно въ забытьи. При этомъ вопросѣ она открыла глаза.

— Христина.

Клодъ вспомнилъ, что и онъ не назвалъ себя.

— А меня зовутъ Клодомъ, — сказалъ онъ, взглянувъ на молодую дѣвушку, которая громко захохотала. Это былъ шаловливый смѣхъ подростка-барышни, сохранившей много ребяческаго. Такой поздній обмѣнъ именъ, повидимому, разсмѣшилъ ее.

— Странно!.. Claude… Christine… оба имени начинаются съ одной буквы.

Наступила новая пауза. Клодъ щурилъ глаза, волновался и не зналъ, что бы еще придумать. Но вдругъ дѣвушка сдѣлала какое то движеніе и, боясь, что она перемѣнитъ позу, онъ поспѣшилъ сказать:

— Здѣсь, кажется, довольно тепло.

Она съ трудомъ подавила смѣхъ. Жара въ комнатѣ становилась нестерпимой, и ей казалось, что она лежитъ не въ постели, а въ теплой ваннѣ; кожа ея стала влажной и поблѣднѣла, принимая молочно-матовый цвѣтъ камей.

— Да, довольно тепло, — возразила она серьезно, хотя въ глазахъ ея свѣтился смѣхъ.

Клодъ пояснилъ добродушно:

— Это, видите ли, оттого, что солнце прямо ударяетъ въ окно. Но это не бѣда! Я нахожу даже, что пріятно, когда оно припекаетъ кожу… Не правда ли, мы обрадовались бы ему, если бы оно выглянуло ночью, когда мы стояли у подъѣзда?

Оба расхохотались. Клодъ, обрадовавшись, что, наконецъ, нашелъ тему для разговора, сталъ разспрашивать молодую дѣвушку объ исторіи, случившейся съ ней ночью, безъ малѣйшаго любопытства, нисколько не интересуясь узнать истину и заботясь только о продленіи сеанса.

Христина разсказала ему въ немногихъ словахъ свое приключеніе. Вчера утромъ она выѣхала изъ Клермона въ Парижъ, гдѣ собиралась поступить чтицей къ г-жѣ Банзадъ, вдовѣ одного генерала, очень богатой старухѣ, которая жила въ Пасси. Поѣздъ по росписанію долженъ былъ придти въ Парижъ въ 9 часовъ 10 минутъ вечера. На платформѣ должна была ждать ее горничная старухи; было условлено, что на ней будетъ черная шляпка съ старымъ перомъ. Но за Неверомъ поѣздъ налетѣлъ на сошедшій съ рельсовъ товарный поѣздъ, который загораживалъ путь. Это было началомъ цѣлаго ряда невзгодъ и задержекъ. Сначала пассажиры безконечно долгое время просидѣли въ вагонахъ, затѣмъ всѣ вышли изъ вагоновъ, оставивъ свой багажъ, и прошли пѣшкомъ три километра, до ближайшей станціи, гдѣ рѣшено было послать къ мѣсту крушенія вспомогательный поѣздъ. Такимъ образомъ прошло два часа, да два часа еще пришлось потерять, вслѣдствіе безпорядка, вызваннаго столкновеніемъ по всей линіи. Въ концѣ концовъ поѣздъ опоздалъ на четыре часа, то есть прибылъ въ Парижъ къ часу ночи.

— Не весело! — сказалъ Клодъ, все еще не довѣрявшій ей, но пораженный естественнымъ сцѣпленіемъ обстоятельствъ въ этомъ разсказѣ. — И, конечно, вы никого не застали на вокзалѣ?

Конечно, Христина не нашла на вокзалѣ горничной г-жи Ванзадъ, которой, вѣроятно, надоѣло ждать. Очутившись въ этотъ поздній часъ ночи одна въ большой, пустынной залѣ Ліонскаго вокзала, она настолько растерялась, что боялась взять извозчика и долго расхаживала по перону съ ридикюлемъ въ рукахъ, разчитывая, что кто-нибудь явится за ней. Затѣмъ, когда она, наконецъ, рѣшилась нанять извозчика, оказалось, что у вокзала оставалась всего одна карета; грязный кучеръ, отъ котораго пахло виномъ, бродилъ около нея, нахально предлагая свои услуги.

— И вы поѣхали съ нимъ? — спросилъ Клодъ, заинтересованный разсказомъ, который все еще казался ему сказкой.

Не измѣняя позы, устремивъ глаза въ потолокъ, Христина продолжала:

— Онъ заставилъ меня нанять его. онъ сталъ называть меня своей крошкой и совсѣмъ запугалъ. Когда я сказала ему, что мнѣ нужно въ Пасси, онъ разсердился и стегнулъ лошадь съ такой силой, что я принуждена была держаться за дверцы, чтобы не упасть. Но, когда фіакръ покатился по освѣщеннымъ улицамъ, я успокоилась. На тротуарахъ я видѣла людей… Наконецъ, я узнала Сену. Я никогда не бывала въ Парижѣ, но подробно познакомилась съ его планомъ. Мнѣ казалось, что онъ поѣдетъ вдоль набережныхъ, и когда я увидѣла, что мы переѣзжали черезъ мостъ, меня охватилъ ужасъ. Въ это время пошелъ дождь, фіакръ свернулъ въ какое-то неосвѣщенное мѣсто и вдругъ остановился. Кучеръ слѣзъ съ козелъ и хотѣлъ влѣзть въ карету, говоря, что совсѣмъ промокъ…

Клодъ расхохотался. Всѣ сомнѣнія его разсѣялись: этого кучера она не могла выдумать! Христину смутилъ смѣхъ художника и она умолкла.

— Продолжайте!.. Продолжайте!.. — сказалъ Клодъ.

— Я тотчасъ выскочила въ противоположныя дверцы. Тогда онъ сталъ ругаться, увѣрялъ меня, что мы пріѣхали и клялся, что сорветъ съ меня шляпку, если я не расплачусь съ нимъ немедленно. Ливень усилился. На набережной не было ни души. Растерявшись, я подала ему пятифранковую монету; онъ стегнулъ лошадь и карета умчалась съ моимъ ридикюлемъ, въ которомъ, къ счастью, не было ничего, кромѣ двухъ носовыхъ платковъ, половины пирожка и ключа отъ чемодана, застрявшаго въ дорогѣ.

— Но какъ вы не догадались взять номеръ у кучера! — воскликнулъ Клодъ съ негодованіемъ.

Теперь онъ вспомнилъ, что, когда проходилъ по мосту Луи-Филиппа въ самый разгаръ грозы, мимо него промчался какой-то фіакръ. И онъ удивлялся, какъ часто дѣйствительность кажется неправдоподобной. То, что самъ онъ придумывалъ, стараясь объяснить это приключеніе, казалось просто нелѣпостью передъ этимъ естественнымъ сцѣпленіемъ случайностей жизни.

— Вы, конечно, поймете, что я испытала, стоя у подъѣзда, — прибавила Христина. — Я знала, что я не въ Пасси и что мнѣ придется переночевать въ этомъ ужасномъ Парижѣ. Къ тому же эти раскаты грома, эта страшная молнія… О, эта молнія!.. То красноватая, то синеватая… Боже, какія ужасныя картины я видѣла при этомъ фантастическомъ свѣтѣ!

Она закрыла глаза, и лицо ея поблѣднѣло при этомъ воспоминаніи. Она опять увидѣла предъ собой громадный городъ, набережныя, уходившія въ безконечную даль, глубокій ровъ, по которому рѣка катила свои свинцовыя воды, загроможденныя большими черными массами — плашкоутами, походившими на мертвыхъ китовъ, надъ которыми торчали, точно висѣлицы, чугунныя трубы. Хорошо встрѣтилъ ее Парижъ!

Наступила новая пауза. Клодъ углубился въ свою работу. Но Христина, у которой онѣмѣла рука, сдѣлала невольное движеніе.

— Пожалуйста опустите немного локоть, — сказалъ Клодъ. И, точно извиняясь въ своей настойчивости, онъ спросилъ съ участіемъ: — Ваши родители придутъ въ отчаяніе, когда узнаютъ о постигшей васъ катастрофѣ.

— У меня нѣтъ родителей.

— Какъ!.. Ни отца, ни матери?.. Вы сирота?

— Да, круглая сирота.

И Христина въ немногихъ словахъ разсказала свою біографію. Ей было восемнадцать лѣтъ. Родилась она въ Страсбургѣ, гдѣ временно стоялъ полкъ, въ которомъ служилъ ея отецъ, капитанъ Гальгренъ. Когда ей минуло одиннадцать лѣтъ, отецъ ея, гасконецъ, умеръ въ Клермонѣ, гдѣ онъ поселился, когда вслѣдствіе паралича ногъ долженъ былъ выйти въ отставку. Мать ея, уроженка Парижа, пять лѣтъ прожила послѣ смерти отца въ Клермонѣ и, получая весьма скудную пенсію, разрисовывала вѣера, чтобы имѣть возможность дать образованіе дочери. Пятнадцать мѣсяцевъ тому назадъ она умерла, оставивъ дочь безъ всякихъ средствъ къ жизни; только благодаря расположенію къ ней настоятельницы ордена Soeurs de la Visitation, она нашла пріютъ въ монастырѣ этого ордена. Наконецъ, настоятельницѣ удалось достать ей мѣсто чтицы у своей старой пріятельницы, г-жи Ванзадъ, почти потерявшей зрѣніе, и въ ней-то дѣвушка пріѣхала прямо изъ монастыря.

Слушая эти подробности, Клодъ все болѣе смущался. Монастырь, благовоспитанная сирота… приключеніе принимало романическій характеръ и начинало безпокоить его, стѣсняя его движенія и мысли. Онъ пересталъ работать и сидѣлъ, опустивъ глаза на свой рисунокъ.

— Клермонъ — хорошенькій городокъ? — спросилъ онъ, наконецъ.

— Не особенно… какой-то мрачный… Впрочемъ, я очень мало знаю его, я рѣдко выходила…

Она приподнялась на подушкѣ и продолжала тихимъ, взволнованнымъ голосомъ, подавленная печальными воспоминаніями:

— Мама была слабаго здоровья и убивала себя непосильной работой… Меня она баловала и не жалѣла ничего для меня. Она пригласила лучшихъ учителей, по я не воспользовалась ими. Сначала я все хворала, затѣмъ, поправившись, я не хотѣла заниматься, и только хохотала и дурачилась… Даже музыкой я не хотѣла заниматься, судорога сводила мнѣ пальцы во время занятій на роялѣ. Лучше другихъ предметовъ шла живопись…