Вольный Шамхар (Немирович-Данченко) — ДО

Вольный Шамхаръ.

Романъ изъ кавказской войны, — съ рисунками, передѣланный для старшаго возраста.

Самостоятельный самъ по себѣ, онъ служить продолженіемъ такого же романа, передѣланнаго для старшаго возраста: «Царица Тамара».

Вольный Шамхаръ.

Подъ тяжелыми куполами, на тѣсныхъ улицахъ загадочнаго Востока, гдѣ еще продаются рабыни и рабы, гдѣ разсказываются фантастическіе вымыслы тысячи и одной ночи, — нашъ удивительный Кавказъ пока отсутствуетъ. А между тѣмъ его недавнія были куда еще чудеснѣе этихъ эмалевыхъ сказокъ, на которыя южное солнце бросаетъ свои слѣпящіе отсвѣты. Одной изъ такихъ былей посвящена и эта книга…

I.

Свистъ и гулъ въ снастяхъ. Можно подумать, что это не попутный вѣтеръ гонитъ шкуну, а злобные духи накидываются на веревки мачтъ и на самыя мачты и треплютъ ихъ посреди темнаго въ эту звѣздную ночь Каспія… Во мракѣ не видать вовсе громадныхъ волнъ, хотя отъ ихъ ударовъ скрипитъ и точно жалуется деревянная обшивка персидскаго суденышка.

Какъ оно жалко и мало въ сравненіи съ этой разбушевавшеюся кругомъ стихіей! Щепка, забытая въ пучинѣ, которую швыряетъ во всѣ стороны, произвела бы не больше впечатлѣнія на посторонняго наблюдателя, если бы такой могъ оказаться среди этого хаоса. Къ утру вѣтеръ ослабъ, только въ паутинѣ снастей еще гудѣло и плакало что-то. Волны все тише и тише были. Можетъ-быть, въ эту полосу моря вчера и не вторгалась буря, и только отраженная мертвая зыбь колыхала его, выгибая по всему этому простору зеленые темные хребты неугомонныхъ валовъ. Какой-то аулъ на берегу, — онъ виденъ съ палубы, — весь залитъ солнечнымъ сіяніемъ. Пустынныя вершины окрестныхъ горъ блистаютъ, будто раскаленныя. Старыя темно-желтыя стѣны, бѣлыя сакли, зеленый куполъ мечети, тихія восточныя улочки, словно козьи тропинки, извивающіяся по кручамъ, башни вверху, татарское кладбище около, — все это тонетъ въ яркомъ, слѣпящемъ глаза свѣтѣ, и все это, какъ на ладони, со шкуны. Еще бы — она теперь крадется вдоль самаго берега, точно ее пугаетъ эта морская взволнованная даль! А тутъ такъ хорошо! Внизу, у самой воды, раскидываются такіе пышные сады, что отъ нихъ трудно оторваться взгляду. Волны зелени затопляютъ берегъ. Будто желая выбиться изъ ихъ задушающихъ объятій, тянутся вверхъ безчисленные тополи, чинары, карагачи, перевитые чуть не до самыхъ верхушекъ виноградными лозами. Громадныя картутовыя деревья, каштаны и орѣшники такъ и манятъ издали въ свою прохладу и тѣнь. Чудятся въ этомъ зеленомъ царствѣ звонкій голосъ ключей, журчаніе воды, бѣгущей съ крутыхъ склоновъ, торжественный шумъ и трескъ раскинувшихся вѣтвей и оглушительный концертъ всякой птицы, слетѣвшейся сюда изъ обнаженныхъ и скалистыхъ пустырей Дагестана.

На палубу вышли изъ каюты молодой, красивый горецъ съ юношей, богатый костюмъ котораго невольно обращалъ на себя вниманіе.

— Какой чудесный день ждетъ насъ! — замѣтилъ послѣдній.

— Почему?

— А вонъ посмотри!

И онъ указалъ на синее, раскидывавшееся надъ горами, небо. Ни одного облачка не было на немъ. Только мерещились горные орлы, затерявшіеся въ лазурной безднѣ.

— Да!.. По-вашему, такъ?

Они оглянулись.

Старикъ-персъ, съ крашеными хиной бородой и ногтями, едва державшійся на слабыхъ ногахъ, подошелъ къ нимъ.

— А вы оглянитесь на ту сторону, откуда восходитъ солнце, и куда мы ходимъ въ Кербалу помолиться святынямъ…

Юноша оглянулся и невольно прижался къ спутнику.

Еще нѣсколько минутъ назадъ чуть виднѣвшаяся незначительная темная кайма на горизонтѣ поднялась, налилась какою-то синью и охватила полнеба. Изъ ея глубины, среди бѣлаго дня, зловѣщая ночь глядѣла прямо въ глаза путникамъ. Это были не тучи, а какая-то стихійная однообразная марь, въ нѣдрахъ которой чудилось нѣчто страшное и дикое. Никто еще не видѣлъ и не слышалъ вѣтра, но неподвижный у самаго берега Каспій тамъ волновался глухо и угрюмо, весь покрывался опять бѣлыми извивами пѣны. Уже теперь были замѣтны такіе же, какъ и въ прошлую ночь, гребни его валовъ. Между этою полосою вновь нарождавшейся бури и пространствомъ, гдѣ отдыхала шкуна, не было перехода. Тутъ, подъ защитою береговыхъ выступовъ, штиль, тамъ — ураганъ…

— Что это? — спросилъ юноша.

— Пророкъ неблагосклоненъ къ намъ. Можно подумать, что вы неспроста прячетесь отъ русскихъ, да пошлетъ Аллахъ смерть на ихъ головы! А надъ вашей душою раскинуло свои черныя крылья какое-нибудь страшное злодѣяніе. Чья-нибудь загубленная не въ бою жизнь за вами, и непогребенный преслѣдуетъ васъ въ тучахъ и буряхъ…

Молодой человѣкъ вздрогнулъ.

— И еще я хотѣлъ сказать тебѣ…

Старикъ оглянулся.

— Твой спутникъ, хотя и привыкъ носить мужскую одежду, но его полъ выдаетъ себя.

Юноша покраснѣлъ и отвернулся.

— Тебѣ какое дѣло?

— Мнѣ никакого. Но ты знаешь, у меня команда. За людей изъ Решта я ручаюсь, но ихъ только двое, а пятеро другихъ — изъ Энзели. Эти набраны Богъ знаетъ какъ и гдѣ.

— Значитъ, съ нами четверо противъ пятерыхъ, если не считать тебя.

— Если кто-нибудь думаетъ, что я женщина, — гордо обернулся юноша къ старику, — пусть выйдетъ сюда. Ему моя рука быстро докажетъ, что онъ ошибается.

И онъ схватился за ручку кинжала.

— Я знаю: горскія женщины тоже бываютъ храбрыми., но…

— Что но?..

— Море — хорошая могила. Оно не выдаетъ своихъ труповъ. А для измѣны на его волнахъ каждое мѣсто удобно. Люди изъ Решта такъ же стары, какъ и я. Они плохо помогутъ тебѣ… Вчера ты была въ буркѣ, кто могъ угадать тебя? А сегодня… Мы знали, что веземъ двухъ единовѣрцевъ, преслѣдуемыхъ русскими, и клялись вамъ на Коранѣ высадить благополучно у Дербента. Но знаешь, что говорятъ люди изъ Энзели? «Мы присягали за двухъ мужчинъ, но не за женщину». Это лукавый родъ. Слово энзелійца — тотъ же вѣтеръ. Онъ дуетъ, гдѣ хочетъ, и уносится въ ту сторону, какая ему удобна. Они не рабы, а господа своей клятвы. Надо бояться такихъ.

— Что же они могутъ сдѣлать?

— Многое.

— Они такъ же опасаются русскихъ, какъ и мы…

— Можетъ-быть, и больше.

— Такъ они поневолѣ должны быть съ нами.

— Да, но въ морѣ русскіе имъ не страшны. Кто помѣшаетъ имъ связать насъ и отвезти ее, — кивнулъ старикъ головою на юношу, — къ персидскимъ берегамъ или къ туркменамъ? За такую красотку тамъ дорого платятъ.

Молодой человѣкъ поблѣднѣлъ.

Юноша — напротивъ: онъ засмѣялся и, схвативъ старика за руку, на ухо проговорилъ ему:

— Прежде чѣмъ меня продать, разъ ты угадалъ, кто я, надо меня взять, а это трудно. Спроси у мертвыхъ караджарцевъ про царицу Тамару! Къ сожалѣнію, уста ихъ не раскроются свидѣтельствовать обо мнѣ!..

II.

Шкуна все ближе и ближе подходила къ рѣзкой чертѣ, отдѣлявшей недвижное море отъ взволнованнаго, и темная марь оттуда также надвигалась на нее все неотступнѣе и зловѣщѣе. Теперь ужъ въ ней скорѣй угадывались, чѣмъ виднѣлись глазомъ, изломы молній, падавшихъ не внизъ, но сверкавшихъ въ недосягаемой высотѣ желтыми пятнами, на мгновеніе освѣщая угрюмыя и зловѣщія нѣдра. Казалось, за этою мглою совершается чудовищная битва надземныхъ сказочныхъ силъ, и блескъ огненныхъ мечей кидаетъ сюда внизъ свое мутное отраженіе.

Шкуна все еще шла спокойно. Вдругъ ея пассажиры почувствовали, будто они падаютъ назадъ. Носъ персидскаго суденышка неожиданно поднялся на страшную высоту, корма его, на которой сидѣли молодой человѣкъ съ юношей, провалилась куда-то вглубь, потомъ съ такою же головокружительною быстротою они взлетѣли на гребень мощнаго вала и опрокинулись впередъ въ зеленовато-сѣрую, свинцовую, свирѣпо-кипѣвшую бездну, разомъ вырывшуюся подъ ними. Что-то точно обнесло ихъ, глаза сами собою жмурились, неопредѣленный шумъ въ ушахъ, сердце будто раздвигалось, занимая всю грудную клѣтку. А пропасти все глубже и глубже открывались передъ ними. Гонимые стихійною силою они быстро взлетали на зеленые сквозные гребни и обрушивались по ихъ скользкимъ крутизнамъ, казалось, на самое морское дно. Право, иной разъ чудилось, что до него доходятъ эти постоянно смѣнявшіяся воронки, которыя буря то и дѣло открывала подъ самымъ носомъ шкуны. Часто зеленыя стѣны нежданно подымались у самаго борта, и люди невольно хватались за снасти, ожидая, что эти массы воды и пѣны обрушатся на палубу и смоютъ ихъ съ нея прочь. Послышались первые порывы вѣтра. Однимъ изъ нихъ сорвало цѣлый гребень волны и мгновенно пронесло его по всему суденышку…

Юноша, качаясь на шаткой поверхности, всталъ и прошелъ въ крошечную каютку. Ему казалось, что онъ движется впередъ въ самомъ сердцѣ урагана, отовсюду охваченный имъ. Лежа онъ чувствовалъ со всѣхъ сторонъ удары, наносимые могучими волнами слабой и жалкой шкунѣ. То ее въ бокъ толкало, то въ корму, то въ носъ, то сверху на нее обрушивалась неодолимая сила. А то казалось, что чьи-то гигантскія руки схватывали киль несчастнаго суденышка и будто хотѣли оторвать его отъ остального, едва державшагося корпуса. И шкуна вздрагивала каждою планкою своей обшивки, останавливалась, точно чтобы отдышаться, колыхалась, какъ пьяная, на мѣстѣ и, собирая послѣднія усилія, опять бросалась сквозь мглу и бурю впередъ. Подъ иными ударами урагана ожидалось, что вотъ-вотъ она разомъ разсыплется, отдавая гнѣвной безднѣ нѣсколько пріютившихся въ ней жизней. Нѣсколько разъ были такіе удары, что юношу вскидывало вверхъ, такъ что онъ долженъ былъ цѣпляться за что попало, чтобы не разбиться…

Шкуна стонала, трепетала и трещала, какъ живая. Казалось, она чувствовала свою гцбель. И такія минуты обращаются въ часы, часы шли одни за другими безъ конца. Цѣлыя сутки мучились наши путники, пока не вышли изъ предѣловъ взбаламученнаго хаоса. Такъ прошли цѣлый день и затѣмъ вся ночь. Суденышко то относило въ сторону, то опять гнало впередъ съ головокружительною быстротою; на высотѣ, соотвѣтствующей Сурбанъ-Дабу, оно такъ затрепало, что юноша думалъ: пришелъ конецъ, и прижался къ груди лежавшаго рядомъ молодого горца. Странное ощущеніе охватывало ихъ въ такія минуты! Было все равно — такое спокойствіе проникало въ душу. Зальетъ ли волнами, разобьетъ ли — одно и то же, только бы не подыматься съ мѣста, не шелохнуться — апатія, которую только и знаютъ непривычные плаватели. Кажется, завись спасеніе жизни отъ того, чтобы встать, пойти на палубу и сдѣлать что-нибудь — и не всталъ бы и ничего бы не сдѣлалъ…

— Ашхенъ!

— Что тебѣ?

— А вѣдь персы узнали тебя.

— То-есть отгадали во мнѣ женщину?

— Да!

— Тѣмъ хуже для нихъ!

— Почему?

— Пусть они попробуютъ схватиться съ этою женщиной… И потомъ, чего мнѣ бояться, когда ты со мною!..

— Скажи: когда мы вмѣстѣ, твоя рука стоитъ мужской.

— Знаешь ли что еще?

— Ну?

— Небо бережетъ человѣка, которому дано совершить что-либо. Оно ему прощаетъ все, лишь бы то, для чего онъ рожденъ на свѣтъ, было исполнено имъ. А развѣ нашъ Вольный Шамхаръ, свободная община на вершинахъ горъ, не дѣло, достойное Провидѣнія… Если хочешь, цѣлое султанство — чѣмъ Елисуйское больше? — въ которомъ люди будутъ жить по правдѣ, гдѣ сильный никогда не будетъ давить слабаго, и на совѣтѣ, на джамаатѣ, женщина подаетъ свой голосъ наравнѣ съ мужчиной. Это вѣдь еще и не слыхано въ горахъ. Вольные люди съ великодушными сердцами — счастіе своихъ друзей и безпощадная гроза врагамъ…

— Много надо для этого!

— Ты точно не вѣришь въ то, что это сбудется на нашихъ вершинахъ.

— Если бы я не вѣрилъ — довольно было бы мнѣ взглянуть въ твои глаза, и я повѣрю тому, что небо спустится на землю.

Ашхенъ крѣпко обняла его…

Волненіе, становилось значительно тише.

Должно-быть, шкуна на разсвѣтѣ измѣнила курсъ и, пользуясь тѣмъ, что вѣтеръ сравнительно ослабѣлъ, пошла ближе къ берегу… Въ крохотное окошко судовой каютки видно было, какъ на востокѣ брезжитъ розовый свѣтъ.

— Ты не спала совсѣмъ сегодня, моя царица Тамара?

— Отдохнемъ дома, теперь намъ слѣдуетъ быть насторожѣ…

III.

И дѣйствительно, слѣдовало…

Когда горецъ вышелъ на палубу, день ужъ сіялъ надъ хаосомъ Каспійскаго моря. Быстро-быстро гнало къ западу сѣрыя, растрепанныя, похожія на грязную вату, обезсиленныя тучи, — обезсиленныя потому, что онѣ за эту ночь отгремѣли, насколько у нихъ было мочи, растратили всѣ свои молніи и теперь бѣжали къ величавымъ вершинамъ горъ набраться вновь грозы и огня.

Шкуну качало… Волны были все еще неукротимы. Съ бѣшенымъ ревомъ неслись онѣ къ уже мерещившимся отмелямъ далекаго берега, то вскидываясь такъ, что гребни ихъ перерастали верхушку Абасъ-баира, то припадая, точно къ самому дну…

— Нехорошо сегодня! — подошелъ старикъ-персъ къ молодому человѣку.

— А что?

— Помнишь, я говорилъ вчера, что въ твоемъ товарищѣ они узнали женщину?

— Ну?

— Сегодня я не досчитался одного изъ своихъ надежныхъ матросовъ. Двое были изъ Решта — остался одинъ.

— Куда же дѣлся другой?

— Спроси у энзелійцевъ. Развѣ въ эту ночь среди этого грома и шума трудно было столкнуть бѣднягу въ ревущую бездну? Такъ ему было написано въ книгѣ судебъ. Но теперь изъ моихъ остался только слабѣйшій. Онъ лежитъ. Его разбило бурей. Ударился о мачту, — ишь, у него голова перевязана.

— Значитъ, противъ ихъ четырехъ насъ трое?

— Двое.

— А ты?

— Я, во-первыхъ, дряхлъ, и мои руки не въ счетъ, вовторыхъ, у меня семья… Ты понимаешь — семья. Вотъ этакія племянницы. Кто ихъ безъ меня подыметъ? Вѣдь у меня только и есть, что эта шкуна.

— Значитъ, ты насъ не поддержишь?

— Молитвою только.

— Я тебѣ говорю, что и ты сможешь спустить курокъ рукою.

— Да, но, когда я вернусь въ Энзели, меня убьютъ, если не эти, то ихъ родные.

— Жалокъ тотъ, кто боится смерти передъ лицомъ Аллаха.

— Еще жальче оставляющій своихъ присныхъ на жертву холода и голода.

— Ну, что же дѣлать! Не въ первый разъ! Постараемся справиться и сами.

— Твое дѣло… Ты знаешь, я ночью хотѣлъ пристать къ берегу?

— И что же?

— Они отказались. Около Деветъ-Дагу.

— Что они тебѣ отвѣтили?

— Не хотимъ — и только.

— Значитъ, они теперь ведутъ шкуну?

— Да.

— Ну, такъ я пойду говорить съ ними, а не съ тобою.

— Не приближай несчастія! Пусть то, чему суждено свершиться завтра, не будетъ сегодня.

— Это хорошо для трусовъ. Ашхенъ!

Дѣвушка, — читатель, вѣрно, тоже угадалъ ее въ юношѣ, затянутомъ въ щегольскую черкеску, — вышла изъ каюты. Она была спокойна и, угадавъ по лицу своего избранника, что сейчасъ должно случиться нѣчто важное и безповоротное, встала рядомъ съ нимъ.

— Эй, вы! Шакалы изъ Энзели!

Ближайшій, насупившійся еще ранѣе при видѣ горца, злобно сверкнулъ глазами на молодого человѣка.

— Шакалы живутъ не въ городахъ, а въ вашихъ горахъ.

— Оттуда мы всѣхъ ихъ плетями выгнали въ Энзели…

— Смотри, какъ бы они ни вернулись назадъ…

— Не совѣтую: у насъ тѣ же нагайки, что и прежде… Вотъ что! Я не спорить съ тобою хочу, а приказывать.

— Ты — приказывать! Ты…

Но не успѣлъ еще энзеліецъ докончить, что хотѣлось ему сказать, какъ вдругъ онъ почувствовалъ точно его громомъ сбросило на палубу. Амедъ прижалъ ему горло пяткой и, выхвативъ пистолетъ изъ-за пояса, крикнулъ:

— Еще одно слово — и я размозжу тебѣ голову.

Трое остальныхъ энзелійцевъ скучились у носа лодки. До Ашхенъ дошли ихъ крики. Она спокойно вынула тоже изъ-за пояса два пистолета и презрительно крикнула имъ:

— Для двухъ хватитъ. А третьему — кинжалъ.

Энзелійцы подались назадъ.

— Слушайте вы меня, подлыя собаки… Я знаю, что вы задумали… И если за Апшеронскимъ мысомъ вы направите шкуну на востокъ къ туркменамъ, такъ помните: морскія рыбы не разборчивы. Имъ и такая падаль, какъ ваши прострѣленные трупы, годна. Клянусь пророкомъ, прахомъ моего отца — да успокоитъ его Аллахъ! — я свято исполню свое слово. Вставай! — и онъ толкнулъ сбитаго имъ съ ногъ энзелійца. — Помни, всюду мой глазъ будетъ за тобою.

Тотъ ворча поднялся и подошелъ къ своимъ.

— По мѣстамъ! — крикнулъ имъ Амедъ и вмѣстѣ съ Ашхенъ направилъ туда пистолеты. — По мѣстамъ и за работу! А чтобы вы знали, какъ мы стрѣляемъ и попусту не грозимъ вамъ, такъ пусть женщина покажетъ вамъ, что мы можемъ сдѣлать. Отмѣть, Ашхенъ, этого негодяя: онъ у нихъ первый заводчикъ.

Ашхенъ спустила курокъ.

Раздалось сквозь свистъ вѣтра и грохотъ волнъ сухое щелканье выстрѣла, и только что ставшій на ноги энзеліецъ схватился за ухо. Сквозь его пальцы побѣжала кровь… Верхняя половина уха была отхвачена мѣткою пулей.

— Такъ я тебя всегда узнаю, когда мнѣ понадобится. Слышите?

Всѣ молчали.

— Теперь вы знаете, съ кѣмъ имѣете дѣло?

Энзелійцы потупились.

— А чтобы намъ не грозила участь нечаянно свалиться за бортъ, какъ это случилось съ честнымъ рештцемъ сегодня ночью, тотъ изъ васъ, кто подойдетъ къ намъ близко, сомкнетъ навсегда свои уста. Поняли вы меня? Знаете теперь, кто здѣсь хозяинъ и кому вы должны повиноваться? Для злыхъ собакъ у меня нѣтъ состраданія, а змѣй я давлю пяткой!..

Слѣдующій порывъ вѣтра засталъ энзелійцевъ за работою. Старшій изъ нихъ перевязалъ себѣ грязною тряпкою ухо и, блѣдный отъ бѣшенства и злобы, не смогъ отойти отъ борта.

— Погоди, я подстерегу тебя! — клялся онъ самъ себѣ.

IV.

Прошло нѣсколько часовъ.

Амедъ и Ашхенъ не упускали ни на минуту изъ вида энзелійцевъ, особенно того изъ нихъ, кто правилъ рулемъ. Старикъ, хозяинъ шкуны, то къ одному, то къ другому изъ этихъ рабочихъ подходилъ, жалуясь и играя роль человѣка, доведеннаго до отчаянія самоуправствомъ двухъ этихъ пассажировъ. Его пугала возможность мести со стороны, и онъ впередъ уже старался обезопасить свое возвращеніе домой.

Солнце давно уже стояло въ высотѣ.

День былъ жарокъ, и, если бы вѣтеръ не срывалъ пѣну съ гребней неугомонныхъ волнъ и не хлесталъ ее въ лица Ашхенъ и Амеда, имъ бы на этомъ знойномъ просторѣ было тяжело дышать и поневолѣ пришлось бы забираться въ каюту по очереди… Ну, а съ однимъ мстительные энзелійцы живо бы справились. Немудрено вѣдь было подстеречь его и невзначай швырнуть въ море…

Вся даль отсюда до берега была покрыта гнѣвными валами Каспія.

Солнце играло въ пѣнѣ ихъ гребней, изумрудными рисунками покрывало порою самыя волны, такъ что глаза, засматривавшіеся туда, поневолѣ слѣпило…

— Сейчасъ я сварю пловъ и сжарю кебабъ! — предложилъ старикъ-хозяинъ.

Онъ здѣсь занимался кухней.

Дѣйствительно, часъ южнаго полдника былъ уже близокъ. Но вѣдь ѣсть на палубѣ было негдѣ.

— Можешь самъ пользоваться и твоимъ пловомъ и кебабомъ! — отказался Амедъ.

— Наше мѣсто здѣсь, и мы не сойдемъ отсюда… — поддержала его Ашхенъ.

— Съ нами нѣсколько чурековъ въ сумкѣ. Мы привыкли отказывать себѣ въ лишнемъ… Къ тому же мы и тебѣ не совѣтуемъ ѣсть…

— Почему?

— Богъ знаетъ, что съ твоимъ мясомъ и рисомъ продѣлали энзелійцы! Поѣшь — и руки отымутся… У нихъ есть много тайнъ. Всѣхъ не узнаешь. А они не скажутъ.

— Они и сами будутъ ѣсть…

Но въ эту минуту Ашхенъ вдругъ схватила Амеда за руку.

— Посмотри… Что это тамъ?

Она указала ему въ морскую даль…

Отъ берега сюда, то падая за гребни волнъ и скрываясь, то взлетая на нихъ, шла узконосая лодка. Какіе смѣльчаки рѣшились въ такую непогодь пуститься въ этотъ хаосъ разбушевавшейся стихіи? Лодка, повидимому, шла прямо на нихъ — въ цѣломъ морѣ кругомъ не было иного предмета. Не наперерѣзъ же къ Мангишлаку торопилась она черезъ весь Каспій. Такая задача не по силамъ была бы и сумасшедшимъ. Да и, сверхъ того, было замѣтно, что лодка измѣняетъ свое направленіе сообразно съ положеніемъ шкуны…

— Друзья или враги? — невольно вырвалось у Амеда.

— Откуда быть врагамъ съ той стороны?

— Почемъ знать!.. У дяди тоже могли оказаться вѣрные слуги.

— Кто же знаетъ, кромѣ Ибрагима, что съ нимъ сталось… Амедъ! — крикнула Ашхенъ, и было въ самое время.

Пользуясь тѣмъ, что они засмотрѣлись въ морскую даль, двое энзелійцевъ, можетъ-быть, по знаку, поданному рулевымъ, подобрались къ нимъ. Еще минута — и молодому горцу, пожалуй, пришлось бы бороться съ волнами за бортами шкуны… Онъ грозно взглянулъ на враговъ… Тѣ выдержали его взглядъ.

— Саибъ, мы подошли спросить, куда ты велишь итти намъ?

— Это не ваше дѣло. Я отдаю приказаніе рулевому.

— Твоя воля!

— Помните это и впередъ подходите, если что-нибудь вамъ понадобится, поодиночкѣ…

— Никто не уйдетъ отъ своей судьбы! — не то угрожающе, не то равнодушно отвѣтилъ ему одинъ изъ энзелійцевъ.

— И ты тоже!

— Намъ, Ашхенъ, вмѣстѣ нельзя отворачиваться… Пока я смотрю за лодкой — ты наблюдай за этими!

— Да, но придетъ ночь.

— Ночью мы станемъ караулить по очереди… Или лучше ты спи, я буду насторожѣ…

И Амедъ опять отвернулся и весь ушелъ взоромъ въ морскую даль.

Онъ понималъ, что лодка эта неспроста выбралась сюда, бросивъ покойную бухту и ежеминутно рискуя утонуть подъ неожиданнымъ ударомъ волны. Гребцамъ надо было все ихъ вниманіе — во-время ставить носъ поперекъ волны, чтобы та сбоку не захлестнула этой утлой щепки. Но, какъ ни поворачивалась она, тѣмъ не менѣе, замѣтно было, что гребцы правятъ неуклонно къ шкунѣ. Но вѣдь до перса и его команды имъ никакой надобности и быть не могло. Кто же это, и что у нихъ за цѣль? Русскіе… Но тѣ не выйдутъ въ море теперь. Зачѣмъ имъ, когда они могутъ спокойно слѣдить за нимъ съ берега и поджидать его тамъ, если бы имъ удалось найти его слѣдъ?.. Вѣдь откуда они могли узнать, что бекъ, старый бекъ, ихъ лицемѣрный другъ, дядя Амеда, замурованъ въ стѣну своей же башни… Что онъ исчезъ, уѣхалъ, да развѣ мало онъ дѣлалъ такихъ поѣздокъ? Тоже старый барантачъ любилъ пограбить. Мимо, по дорогѣ изъ Персіи, то и дѣло двигались караваны верблюдовъ, нагруженныхъ товарами изъ Тегерана, Хамадана, Шираза и Испагани… У него въ подвалахъ не мало набито такихъ. На него жаловаться было некому. Купцовъ убивали, а если стороною и доходили до русскихъ вѣсти о такихъ подвигахъ ихъ друга, они не. вѣрили… Да притомъ кто же можетъ думать, что Амедъ, вмѣсто коня и горъ, выберетъ шкуну и море? Въ самомъ дѣлѣ, никто, кромѣ Ибрагима, не зналъ, что онъ въ послѣднюю минуту уже, уѣхавъ изъ дому своего дяди, вдругъ свернулъ на Ленкорань и тамъ нашелъ персидскую шкуну…

Вотъ лодка, точно ее какая-то сила несла сквозь эти волны, подалась сюда… Амедъ еще съ минуту всматривался. Кто-то тамъ высоко поднялъ полотнище отъ чалмы и машетъ имъ, и вѣтеръ откидываетъ его во всѣ стороны.

— Ашхенъ!

— Ну?

— Ты знаешь, кто это?

— Я не могу смотрѣть туда, я слѣжу здѣсь за нашими врагами.

— Старый Ибрагимъ…

— Что-нибудь случилось. Онъ по берегу слѣдовалъ за нами…

— Да, пока мы бились съ бурей, онъ поравнялся съ нами. Эй, вы… Правьте къ лодкѣ. Слышишь, что я приказываю тебѣ? — кинулся онъ къ рулевому, не поворачивавшему колеса.

— Туда нельзя.

— Почему?

— Намъ не зачѣмъ туда итти.

— Я такъ хочу!

— И потомъ я наткнусь на мель.

— Не твое горе. Умрешь, какъ и мы! Не зачѣмъ тебѣ такъ уже дорожить своей поганой шкурой! Еще разъ говорю тебѣ: если ты сейчасъ же не повернешь — я размозжу тебѣ голову.

Шкуна тяжело и медленно, колыхаясь грузно въ волнахъ, повернулась носомъ къ землѣ. Вѣтеръ дулъ съ востока, и ее живо понесло навстрѣчу лодкѣ… Ашхенъ не видѣла ея. Она наблюдала за энзелійцами…

— Ибрагимъ и есть. Вонъ и онъ узналъ меня. Кричитъ что-то, точно море дастъ намъ разслышать его голосъ…

Лодка была уже близко…

Рулевой смотрѣлъ туда и, видимо, самъ не могъ сдержать довольной улыбки.

«Вотъ погоди, — думалъ онъ, — я заплачу тебѣ и за твои обиды и за свое ухо…»

Амедъ, пристально слѣдившій за Ибрагимомъ и его гребцами, вдругъ вздрогнулъ.

Рулевой, видимо, направлялъ такъ шкуну, чтобы теченіемъ лодку понесло подъ носъ шкуны, а такъ какъ ее то подымало тамъ, то опускало, то подъ тяжестью персидскаго судна береговой челнокъ расплющился бы какъ насѣкомое, попавшее подъ ногу человѣка.

— Правѣй правь!

— Нельзя правѣй! — грубо отвѣтилъ энзеліецъ.

И какъ разъ въ эту минуту лодку швырнуло подъ носъ шкуны, но вѣтромъ его подняло слишкомъ высоко, и лодка очутилась по другую сторону. Крики оттуда сквозь ревъ валовъ донеслись сюда.

— Что вы дѣлаете!

— Вы насъ топите!

— Лѣвѣй теперь!

Но рулевой опять нарочно повернулъ шкуну направо.

Ашхенъ замѣтила это, и только что рулевой готовился навлечь всѣмъ своимъ тѣломъ на рычагъ, чтобы сообщить шкунѣ движеніе, которое было бы окончательнымъ смертельнымъ приговоромъ лодкѣ и ея гребцамъ, какъ она выхватила пистолетъ.

— Умри, собака!

Грянулъ сегодня уже второй выстрѣлъ, и рулевой полетѣлъ на палубу съ пробитымъ вискомъ…

Энзелійцы кинулись было сюда, но у нихъ оказывались одни ножи.

Амедъ кинулъ Ибрагиму конецъ веревки. Но въ эту минуту волны отнесли лодку прочь. Ибрагимъ, не долго думая, кинулся въ воду, захлебнулся было. Громадная волна ударила въ голову и ошеломила, но какъ разъ уже смежавшимися глазами онъ замѣтилъ что-то толстое, извивавшееся рядомъ. Схватился за него, и тотчасъ же сильныя руки молодого горца подняли канатъ къ борту.

— Держись, Ибрагимъ! Это мы.

Гребцы подплыли тоже и поддержали стараго слугу.

Энзелійцы, замѣтивъ, что и эти вооружены тоже, отошли.

Шкуна, никѣмъ не управляемая, болталась на волнахъ то вправо, то влѣво, точно мертвое тѣло, брошенное на произволъ безпокойной стихіи.

— Слава пророку!..

Старикъ былъ на палубѣ шкуны… Но онъ еще не приходилъ въ себя. Слишкомъ его ошеломило.

— Бросьте опять веревку…

— Веревку сюда!.. — кричали гребцы.

Амедъ швырнулъ ее.

Они живо привязали къ ней лодку и сами взобрались на шкуну…

V.

Теперь вся сила была на сторонѣ Амеда. Энзелійцы сами поняли это. Они обратились къ старому персу:

— Позволь намъ высадиться.

— Зачѣмъ?

— Мы боимся мести…

— А какъ же я вернусь въ Рештъ?

— Ты найдешь людей въ Дербентѣ…

Но Амедъ успокоилъ ихъ.

— Вамъ будетъ заплачено, сколько условлено… Кровь за кровь. Вы убили сами человѣка, и одинъ изъ вашихъ за измѣну поплатился тѣмъ же…

Ибрагимъ, измученный, обезсиленный и разбитый волнами, отдыхалъ въ каютѣ. Амедъ пока ни о чемъ его не разспрашивалъ. Онъ видѣлъ, что у стараго слуги его отца, а потомъ дяди, не хватитъ языка на разсказъ о томъ, что произошло послѣ описанныхъ нами въ «Царицѣ Тамарѣ» событій. Только черезъ нѣсколько часовъ тотъ вышелъ на палубу…

— Какъ ты попалъ сюда?

— Пока ваша шкуна боролась съ непогодой, я загналъ лошадей и побывалъ въ Дербентѣ.

— Ну?

— Тамъ безопасно. Никто и ничего не знаетъ. Твой побѣгъ изъ Метеха почти уже забытъ. Да вѣдь ты не называешься своимъ именемъ… У Гассана въ татарской михалѣ есть домъ — онъ къ твоимъ услугамъ. Только надо высадиться раньше. На пристани въ Дербентѣ, пожалуй, спросятъ паспортъ, да и шкуна идетъ изъ Персіи. Потомъ стоитъ кому-нибудь изъ энзелійцевъ разсказать, какъ ты убилъ рулевого, и пока что тебя схватятъ. Гассанъ съ лошадьми будетъ ждать тебя у Самура. Мы спустимся въ Дербентъ черезъ Дювекъ… А тамъ и я съ тобою… Гассанъ уже у себя долженъ быть… Онъ, вѣрно, выѣхалъ изъ Дербента.

— Да благословитъ тебя Аллахъ!

— Я сдѣлалъ. только то, что долженъ былъ… твоему отцу. Онъ былъ добръ ко мнѣ, своему слугѣ… Будь и ты таковъ.

— Только не къ слугѣ, а другу.

Къ вечеру, когда солнце уже садилось за вершины Кавказа и съ востока подступала тѣнь, шкуна повернула къ берегу.

Тамъ въ одномъ мѣстѣ ярко пылалъ снопъ соломы, облитой нефтью, высоко пылалъ: очевидно, его подняли на длинномъ шестѣ у берега. Боры сюда уже бросили свою тѣнь, и пламя рѣзко выдѣлялось въ ней.

— Это тамъ и есть… — указалъ Ибрагимъ.

— За Самуромъ?

— Да… Самуръ остался налѣво… Отсюда прямая дорога къ Дювеку.

— Въ лезгинскомъ аулѣ мы не останемся?

— Нѣтъ, только перемѣнимъ лошадей. Наши устанутъ. Надо будетъ подыматься въ горы. Утромъ спустимся опять къ морю.

Шкуна медленно подходила къ берегу.

Море тутъ разбивалось о выступы твердой земли, взмы: ливаясь цѣлыми массами пѣны и гремя бурунами, мѣшавшими рѣкѣ Самуру уйти въ Каспій. Самуръ поэтому разливался, не доходя до моря, и дѣлалъ всю эту мѣстность лихорадочной. Ночь тутъ провести нельзя было. Суденышко пока шло точно ощупью. Одинъ невѣрный шагъ — и оно могло разбиться объ утесы, или бурунъ выкинулъ бы его на отмель. У берега грохотъ валовъ былъ нестерпимъ. Чтобы слышать другъ друга, надо было наклониться къ самому уху. Старикъ, хозяинъ персидской шкуны, отдавалъ приказанія движеніями рукъ. Команда съ ногъ сбивалась, направляя шкуну, куда слѣдуетъ, потому что и теченіе и вѣтеръ то и дѣло относили ее въ сторону. Только когда все небо обсыпали яркія звѣзды и берегъ весь окутался тьмою, шкуна остановилась. Тутъ уже были слышны не только глухіе удары буруна, но и сплошное шуршаніе разбивавшейся и отбѣгавшей отъ береговыхъ уступовъ воды…

— Ну, господинъ…

— Пора?

— Да.

Гребцы давно уже вскочили въ лодку.

Ее то поднимало волнами къ самому борту шкуны, то уносило куда-то внизъ, глубоко-глубоко, точно чьи-то руки со дна лодки схватывали за ея киль и тянули ее къ себѣ.

— Ашхенъ, ты пойдешь первая…

— Какъ?

— Надо по канату, который держитъ лодку.

И тутъ же Амедъ замѣтилъ, что у каната стоитъ энзеліецъ. Было темно. Зачѣмъ онъ подобрался туда? Какъ будто невзначай Амедъ взялъ фонарь и вдругъ направилъ его свѣтъ туда. Въ рукахъ у энзелійца блеснуло что-то.

Еще одно мгновеніе — и канатъ былъ бы срѣзанъ и лодку унесло бы Богъ знаетъ куда.

— Подлое племя!..

Амедъ поднялъ руку и сильнымъ ударомъ оглушилъ энзелійца кулакомъ въ затылокъ. Тотъ упалъ какъ подкошенный. Ножъ выпалъ изъ его рукъ… Ибрагимъ заботливо осмотрѣлъ канатъ. Онъ былъ цѣлъ… Энзеліецъ, повидимому, не успѣлъ еще ничего сдѣлать. Ашхенъ зажмурилась, схватилась за веревку. Ее колыхало во всѣ стороны. Когда шкуну накреняло къ лодкѣ, канатъ опускался, и Ашхенъ съ головою погружалась въ колыхавшуюся влагу. Но подымалась шкуна, переваливалась на другой бокъ, и Ашхенъ опять висѣла на высотѣ, и соленая холодная вода сбѣгала по ней внизъ, а вѣтеръ обдувалъ царицу Тамару со всѣхъ сторонъ, съ силою бросаясь на нее. Порою ей казалось, что чья-то могучая рука хочетъ оторвать отъ каната ея руки, выбиваетъ его изъ-подъ нихъ, трясетъ его и ее самое раскачиваетъ на высотѣ… Но вотъ еще два-три мгновенія, и настоящія людскія руки подхватили ее. Она оказалась въ лодкѣ.

За нею слѣдовалъ Ибрагимъ. Онъ хотѣлъ было пустить впередъ Амеда, да тотъ приказалъ ему садиться раньше.

— У меня еще тутъ дѣло есть, — сказалъ онъ старику-слугѣ.

Ибрагимъ оглянулся на неприходившаго въ себя энзелійца и прошепталъ:

— Месть и благодарность идутъ рядомъ.

Онъ понялъ намѣреніе своего молодого господина.

— Зломъ за зло, добромъ за добро! Волковъ щадить нельзя: они сами не знаютъ жалости. Выкорми змѣю — она ужалитъ тебя въ благодающую руку.

И, схватившись за канатъ, Ибрагимъ перебросился за бортъ.

Когда онъ былъ въ лодкѣ, уже ту подняло… Она оказалась почти рядомъ съ бортами шкуны.

Амедъ наклонился къ лежавшему энзелійцу и вдругъ выпрямился опять.

— Прощай… У Аллаха встрѣтимся. Свидѣтельствуй противъ меня, я не боюсь тебя и тамъ!

Лодка почти уже касалась шкуны.

Смѣлымъ прыжкомъ онъ кинулся туда. Лодку въ это время унесло внизъ, но онъ ухватился за ея края.

— Ты разбился? — съ тревогою спросила его Ашхенъ.

— Нѣтъ.

— Отчего у тебя кинжалъ въ крови?

И она заботливо схватила его трепетавшими руками.

— За меня не бойся, я цѣлъ… Перерѣзалъ горло подлой змѣѣ. Она больше не укуситъ никого…

Шкуна уже была далеко.

Лодка быстро подвигалась къ берегу. Облитая нефтью солома тамъ пылала, казалось, все ярче и ярче. Вотъ уже Ашхенъ отличаетъ ея отраженіе на лицахъ нѣсколькихъ человѣкъ, ожидающихъ на берегу… И люди и факелы растутъ… Красное зарево ихъ ложится на волны, и, набѣгая на отмель, онѣ кажутся багровыми, точно это море все изъ крови и кровавыми валами громитъ недвижную землю…

— Здравствуй, сестра! — радостно встрѣчаетъ ее Гассанъ.

Ашхенъ улыбается ему.

Лодка съ разлета падаетъ въ песокъ, но нѣсколько рукъ схватываются за нее и мѣшаютъ уходящей волнѣ унести ее опять въ море. Съ громкимъ шорохомъ киль лодки тащится по мокрому песку. Амедъ уже на землѣ и обнимается съ Гассаномъ. Оба они помогаютъ Ашхенъ выйти оттуда.

Тишина на берегу. Только кони храпятъ, косясь кровавыми глазами на яркій огонь факеловъ… Море реветъ позади.