Лес (Салов) — ДО

ЛѢСЪ.

(разсказъ).

А тамъ, по берегу рѣки, Гдѣ цвѣлъ тогда шиповникъ алый, Одни простые рыбаки Ходили въ лодкѣ обветшалой, И пѣли пѣсни — и темно Осталось для людей закрыто, Что было тамъ говорено, И сколько было позабыто. Огаревъ.

I.

Песчанскіе лѣса, покрывавшіе собою тысячъ пять, шесть десятинъ земли и сливавшіеся затѣмъ съ удѣльными и казенными, считаются въ нашей мѣстности самыми привольными мѣстами для ружейной охоты. Въ старину въ лѣсахъ этихъ укрывались, говорятъ, разбойничьи шайки Бакуты и Зеленцова, водились медвѣди, но теперь, когда исправники и становые перестали взяточничать, а штуцера усовершенствованы до nec plus ultra, о разбойникахъ и медвѣдяхъ остались только одни страшные разсказы. По самой срединѣ лѣса протекала довольно большая рѣка Песчанка, весьма глубокая, водная и рыбная. Въ ней водились: судаки, задумчивые сазаны, лещи, окуни, щуки и даже «бирючки», такъ рѣдко встрѣчающіеся въ другихъ рѣкахъ. Рѣка эта, во время весеннихъ разливовъ, потопляла большое пространство лѣса, образуя множество болотъ, озеръ и ериковъ, поросшихъ густымъ лознякомъ. Эти то болота и были удобнѣйшими притонами всевозможной дичи. Весною и осенью лѣсъ наполнялся вальдшнепами, а лѣтомъ: утками, гусями. Стоило только подойти къ болоту, гаркнутъ хорошенько, и утки цѣлыми стаями поднимались изъ камышей и крикомъ оглашали лѣсъ. Здѣсь же выводились тетерева, куропатки, а изъ звѣрей: лисы и волки… про зайцевъ я ужь и не говорю! Поэтому, не было въ году такого времени, когда бы охотникъ въ лѣсахъ этихъ не нашелъ себѣ добычи. Тутъ весной пѣлъ соловей, свистѣла иволга, замирала малиновка, куковала кукушка. Тутъ зрѣла малина, смородина, ежевика и здѣсь же, въ зеленой изумрудной лѣсной травѣ таились грибы всевозможныхъ породъ. Тутъ царила вѣчная прохлада, вѣчная тишина… Зайдешь, бывало, въ этотъ лѣсъ, оглянешься, да такъ и вскрикнешь: ахъ, благодать!

Любилъ я этотъ лѣсъ, во-первыхъ, потому, что настрѣляешься и намаешься какъ нельзя лучше, а во-вторыхъ, и потому, что въ немъ проживалъ рыбакъ Дронычъ, у котораго можно было отдохнуть отъ устили.

Чудное онъ выбралъ себѣ мѣстечко.

Представьте себѣ небольшую площадку на самомъ берегу рѣки, окруженную съ трехъ сторонъ сплошною стѣною лѣса; маленькую избушку изъ дикаго камня, тщательно выбѣленную мѣломъ, опрятную, чистенькую; два, три развѣсистыхъ могучихъ вяза, словно нарочно, для красоты посаженныхъ среди площадки; растянутые по кольямъ невода и сѣти; выкопанныя въ берегу ступеньки къ рѣкѣ; выжженное, вѣчно покрытое пепломъ и углями, круглое мѣстечко, на которомъ Дронычъ варилъ себѣ въ котелкѣ обѣдъ, и вы составите себѣ нѣкоторое понятіе объ этомъ уголкѣ. Гдѣ-то, на какой-то выставкѣ, мнѣ случилось встрѣтить ландшафтъ въ этомъ родѣ. Картинка была небольшая, маслянная, висѣла она скромнехонько, не на видномъ мѣстѣ (всѣ видныя мѣста занимались большими картинами), а гдѣ-то въ уголочкѣ… Но передъ картинкой этой стояли всегда толпы зрителей и каждый, смотря на нее, словно просвѣтлялся и добрѣлъ. Засмотрѣлся и я на нее. Точь въ точь Дронычева полянка! Тотъ же дубовый лѣсъ, тѣ же два-три куста клена на опушкѣ, красные, съ лапчатыми листьями, словно кровью обагренные; тѣ же кудрявые вязы на площадкѣ, та же бѣлая избушка, крытая соломой. Недоставало только рѣки, крутого берега, да растянутыхъ сѣтей съ неводами. Лучъ солнца, мягкій, теплый, освѣщалъ эту картинку какимъ-то зеленоватымъ свѣтомъ, и теплота освѣщенія такъ сообщалась зрителю, что ему самому становилось тепло, словно и его тоже припекало… Даже пахло какъ-то лѣсомъ.

Дронычъ былъ старикъ лѣтъ восьмидесяти, высокій, костлявый, съ длинной, пожелтѣвшей отъ старости бородой, густыми сѣдыми волосами, которымъ позавидовалъ бы любой протодьяконъ, и орлинымъ носомъ. Ни дать, ни взять Сатурнъ, какимъ изображаютъ его на картинахъ. Жилъ Дронычъ въ лѣсу одинъ одинешенекъ (если не считать шустрой и вертлявой собаченки Жучки, ужасно боявшейся зайцевъ), снималъ въ аренду рыбныя ловли по рѣкѣ Песчанкѣ, имѣлъ небольшой пчельникъ, тутъ же не подалеку отъ избушки; а зимой нанимался въ полѣсовые и сторожилъ часть окружавшаго его лѣса. Дронычъ самъ себѣ стряпалъ, самъ воздѣлывалъ свой крохотный огородецъ, притаившійся возлѣ самой воды, подъ кручей (капуста у него всегда была — заглядѣнье: бѣлая, большущая, съ туго-завитыми вилками); самъ ухаживалъ за своимъ пчельникомъ, самъ вязалъ сѣти, и къ посторонней помощи прибѣгалъ только тогда, когда не было уже никакой возможности одному справиться съ дѣломъ. Жилъ онъ пустынникомъ и только раза два, три въ недѣлю прибѣгала къ нему изъ села Песчанки внучка Груня, то съ какимъ-нибудь скромнымъ гостинцемъ, а то и съ пустыми руками, но за то съ богатымъ запасомъ добрыхъ, ласковыхъ словъ и веселыхъ пѣсенъ.

Съ Дронычемъ я былъ въ большой дружбѣ и какъ только пріѣзжалъ въ деревню, такъ немедленно же отправлялся къ нему.

— А! закричитъ онъ бывало при видѣ меня: — пріѣхалъ!

— Пріѣхалъ.

— Давно-ли?

— Тогда-то.

— Что-жь, долго не приходилъ?

— Недосугъ было.

— Въ городѣ-то душно, поди?

— Есть тотъ грѣхъ.

— А здѣсь-то, начиналъ восхищаться Дронычъ. — Здѣсь-то благодать какая… рай земной! Воздухъ легкій, цвѣточки распустились, пташки поютъ… Чу! соловей заливается! Житье, братецъ, здѣсь! Бросай-ка городъ, да уходи въ лѣсъ! Только въ лѣсу никто не обидитъ — завсегда здѣсь хорошо! И лѣтомъ и зимой! Лѣтомъ: цвѣты, зелень, птички, а зимой снѣгъ… Занесетъ лѣсъ, избушку; снѣгъ бѣлый, пушистый, намететъ его цѣлыя горы, гребешки-то, словно, дымятся. Вездѣ снѣгъ; не проѣдетъ, не пройдетъ никто… только заяцъ одинъ слѣды печатаетъ. Больную душу хорошо въ лѣсу лечить…

Съ этому-то Дронычу отправился я прошлымъ лѣтомъ.

II.

Былъ теплый, душистый майскій день. Солнце грѣло, но не пекло; одинъ изъ тѣхъ дней, когда вами овладѣваетъ какая-то опьяняющая истома и когда васъ такъ и тянетъ на воздухъ. Пахло сыростью и грибами. Въ тепломъ воздухѣ носились пчелы; желтыя, канареечнаго цвѣта бабочки пархали съ цвѣтка на цвѣтокъ; въ травѣ стрекотали кузнечики. Я шелъ по лѣсной дорожкѣ, снявъ съ себя шляпу и даже пиджакъ: благодушествовать хотѣлось. Сталъ я подходить къ полянкѣ и чѣмъ-то роднымъ повѣяло на меня. Вотъ и избушка бѣлая, какъ снѣгъ. Вся облитая солнцемъ, какъ на той картинкѣ, о которой я говорилъ, она, казалось мнѣ, еще болѣе и еще рѣзче отдѣлялась отъ темнаго фона дубоваго лѣса. Стекла крохотныхъ оконцевъ горѣли дрожащимъ огнемъ; даже больно смотрѣть было на нихъ. Отъ вязовъ ложилась на площадку кудрявая тѣнь; рѣка, словно зеркало, отражала прибрежныя деревья. Я миновалъ площадку и, не встрѣчая никого, вошелъ въ избу, но и тамъ не было Дроныча. «Куда же это онъ пропалъ»? подумалъ я и, снова выйдя на площадку, направился было къ рѣкѣ, какъ вдругъ чей-то хриплый голосъ остановилъ меня.

— Вамъ кого надо? послышалось откуда-то.

Я оглянулъ площадку, обвелъ глазами опушку лѣса, но, не встрѣтя никого, пришелъ въ недоумѣніе. «Кто же это спрашивалъ меня?» Раздался хриплый хохотъ, а вслѣдъ за хохотомъ тотъ же голосъ заговорилъ гдѣ-то:

— Что, удивительно? кто-то, гдѣ-то говоритъ, а кто именно, и, главное, гдѣ — неизвѣстно! Ха, ха, ха!

Я поднялъ голову и мнѣ представилась престранная картина: на толстомъ сучкѣ одного изъ тѣхъ вязовъ, которые росли на площадкѣ, сидѣлъ какой-то кругленькій, толстенькій господинъ въ чиновничьемъ форменномъ сюртукѣ со свѣтлыми пуговицами, въ парусинныхъ коротенькихъ панталонахъ и въ фуражкѣ съ кокардой. Въ одной рукѣ господинъ этотъ держалъ полштофъ съ водкой, а въ другой — стаканчикъ.

— Что вы тамъ дѣлаете? спросилъ я.

— Водку пью… хотите?

— Нѣтъ, не хочу.

, — Напрасно! А вотъ я такъ выпью…

И, выпивъ водки, онъ продолжалъ:

— Отъ преслѣдованій господина урядника укрываюсь; поэтому, и залегъ на дерево!..

— Зачѣмъ же васъ урядникъ преслѣдуетъ?

— По приказанію господина станового, у котораго я письмоводителемъ состою. Приказано связать меня по рукамъ и ногамъ и немедленно къ мѣсту служенія доставить.

— Почему же вы сами не идете?

— Не могу, потому что запилъ.

— Странный способъ укрываться!

— Ничего нѣтъ страннаго, ибо, когда я былъ на землѣ и укрывался въ хижинѣ рыбака, то чуть-было не попалъ въ лапы урядника. Спасибо, что не догадался заглянуть подъ печку, куда я только-что успѣлъ шмыгнуть.

— А Дронычъ знаетъ, что вы здѣсь?

— Нѣтъ, не знаетъ. Но это все равно. Это единственный человѣкъ, не отказывающій мнѣ въ убѣжищѣ. Какъ только это время подходитъ, такъ я немедленно къ нему…

— Всегда?

— Всегда, потому въ селѣ невозможно. Мѣшаютъ и насмѣшекъ много!

— А вы гдѣ живете?

— Въ селѣ Песчанкѣ, въ становой квартирѣ. Село большое, въ родѣ города-съ. Дворянства, купечества много, такъ смѣются очень. А подлецы лавочники даже до оскорбленій доходятъ. Однажды, въ прошломъ году, сонному все лицо мнѣ фуксиномъ вымазали. Тоже самое и мальчишки. Идешь по улицѣ, а они за тобой табуномъ цѣлымъ; кто грязью, кто камнемъ… Конечно, когда я трезвый, такъ ко мнѣ всѣ съ решпектомъ, ну, а когда эта самая статья подойдетъ, тогда невозможно жить… Вотъ по этой-то самой причинѣ а и уединяюсь въ лѣсъ…

— Однако, и здѣсь вамъ не даютъ покоя?

— Да вѣдь это господинъ становой одинъ, и то на первыхъ порахъ только, а пройдетъ дня два, три, убѣдится, что всѣ усилія тщетны, и махнетъ рукой. Только вотъ въ первоначальные дни остерегаться надо, а дальше пойдетъ свободно, какъ заведенная машина. Тогда ужь и прятаться излишне…

— И все это время вы здѣсь пробудете?

— Всенепремѣнно-съ, потому здѣсь тишина! Извольте взглянуть: спокойно, тихо-съ. Вѣдь сюда никто не заходитъ, только Груня одна. Вы изволите знать Груню, внучку Дроныча?

— Знаю.

— Не отъ міра сего…

— Почему?

— Доброта. Душу ангельскую имѣетъ и сверхъ того красоты неописанной.

И вдругъ перемѣнивъ тонъ, добавилъ:

— Однако, позвольте представиться: письмоводитель станового, коллежскій ассесоръ Авдій Ивановъ Бобковъ. Называютъ тоже Авдотьей Ивановной. Не прикажете ли стаканчикъ для перваго знакомства?

— Нѣтъ, не хочу.

— А то вонзимте!

— Нѣтъ, не стану.

— Ну, такъ я одинъ.

И г. Бобковъ, выпивъ водки снова, хотѣлъ было вступить со мною въ бесѣду, но вдругъ испуганно засуетился, торопливо замахалъ руками, сталъ къ чему-то прислушиваться, насторожилъ уши и, шепнувъ мнѣ: «тише! идутъ!» задрапировался съ ногъ до головы зелеными вѣтками и пропалъ! Такъ въ балетахъ исчезаютъ волшебныя феи, вдругъ превращаясь въ кустъ розана. Я сталъ прислушиваться и, дѣйствительно, вскорѣ до слуха моего долетѣлъ какой-то разговоръ въ лѣсу, хлопанье лошадиной подковы, а немного погодя, на полянку вылетѣла Жучка, а слѣдомъ за нею показались Дронычъ и урядникъ. Дронычъ шелъ пѣшкомъ съ цѣлой вязанкой удочекъ на плечѣ, а урядникъ слѣдовалъ за нимъ верхомъ на кругленькой рыженькой лошадкѣ, замѣтно уставшей.

III.

— А! Живая душа на костыляхъ! сбалагурилъ Дронычъ, увидавъ меня: — здоровъ ли?

— Здоровъ. Ты какъ поживаешь?

— Что намъ дѣлается!

— А внучка здорова?

— Какъ цвѣтокъ распускается; не узнаешь пожалуй! Такая-то красавица стала, что заглядишься. А я, братецъ, для твоего прихода какихъ окуньковъ важныхъ наловилъ! Хочешь, ушицей угощу?

— Съ удовольствіемъ.

— Ты давно что ли здѣсь?

— Нѣтъ, только-что пришелъ.

Урядникъ тѣмъ временемъ привязалъ къ дереву лошадь и пошелъ по направленію къ избѣ.

— Да говорятъ тебѣ, что нѣтъ его здѣсь, крикнулъ Дронычъ вслѣдъ ему: — экой ты, братецъ, невѣрующій! Былъ, да ушелъ! Говорятъ тебѣ, съ утра ушелъ.

— Будешь невѣрующимъ, проворчалъ тотъ: — коли велѣно изъ земли выкопать, да представить. Я и такъ лошадь замучалъ. Третьи сутки только и дѣла, что его розыскиваю. И самъ замотался и лошадь загонялъ!

Проговоривъ это, онъ скрылся въ избѣ.

— А вѣдь онъ здѣсь! шепнулъ я Дронычу.

— Ну? видѣлъ нешто?

— Сейчасъ разговаривалъ.

— Какъ такъ! Да вѣдь онъ при мнѣ еще ушелъ.

— А теперь опять здѣсь. Вонъ, на томъ деревѣ сидитъ.

— Вернулся стало быть! Ахъ, головушка горькая! Что же мнѣ дѣлать-то съ нимъ?

— Ужь ты не выдавай его…

— Боюсь, какъ бы съ нимъ бѣды не хватить какой.

Показался урядникъ.

— Ну, что, пріятель, нашелъ? крикнулъ Дронычъ.

— Найдешь его, дьявола! ворчалъ урядникъ, отвязывая лошадь: — хоть бы сдохъ что ли поскорѣе, проклятый…

И, вскочивъ на лошадь, прибавилъ:

— Теперь поѣду по кабакамъ разыскивать. Ну, попадись онъ мнѣ только, не посмотрю, что чиновникъ! такую-то выволочку задамъ, что долго не забудетъ! Чортъ, право, чортъ!

И, ткнувъ лошадь подъ бока, урядникъ крупной рысью помчался по лѣсной дорожкѣ. Долго раздавался топотъ, наконецъ, мало по малу затихъ, а взамѣнъ его снова захрипѣлъ голосъ Авдотьи Ивановны.

— Ура! спасенъ!

Дронычъ подскочилъ къ дереву.

— Ты что-жь это со мной дѣлаешь! горячился онъ, запрокинувъ голову и смотря на Бобкова: — хочешь, чтобы я изъ-за тебя подъ отвѣтъ попалъ! Слѣзай сейчасъ же и чтобы духу твоего здѣсь не пахло! Слышишь ты… безстыжіе твои глаза!

— Дронычъ! Прокопій Дронычъ! взывалъ между тѣмъ Бобковъ, все еще продолжая сидѣть на деревѣ: — куда же я пойду? куда?

— Куда хочешь, туда и иди!..

— Дронычъ! Прокопій Дронычъ! Вспомни! Ты самъ бѣжалъ отъ людей! Ты знаешь ихъ… Каково же мнѣ-то, въ такія минуты, къ людямъ идти! Голову проломятъ, насмѣшками всю душу истерзаютъ… Сжалься!

— Я утромъ еще приказывалъ, чтобы тебя здѣсь не было. Ты обѣщалъ, при мнѣ ушелъ даже, а теперь опять явился… Куда же ты ходилъ, песъ ты этакій? Ну, сказывай, за водкой что ли? Такъ и есть, ужь я по глазамъ вижу… Сказывай, куда запряталъ водку?

— Дронычъ, Прокопій Дронычъ! не терзай ты мою душу!

— Говори, гдѣ водка?..

— Дронычъ! Уста мои нѣмѣютъ…

— Такъ и есть! такъ и есть, горячился Дронычъ, отчаянно размахивая руками: — я думалъ, что онъ домой ушелъ, а онъ, подлецъ, только за водкой сбѣгалъ…

— Домой, говоришь ты! кричалъ между тѣмъ Бобковъ: — домой — ни за что!

Нѣтъ, а скорѣе откажусь отъ крова,

Поѣду встрѣчать ночную непогоду

И спать въ лѣсу между совой и волкомъ…

А ужь домой — ни за что!

И затѣмъ, спустившись съ дерева и ставъ передъ Дронычемъ на колѣна, Бобковъ прибавилъ.

Я старъ, я безполезенъ, на колѣнахъ

Тебя прошу я, сжалься надо мною,

Корми меня, дай мнѣ постель и платье…

Вся эта сцена кончилась тѣмъ, что Дронычъ не выдержалъ, обругалъ Бобкова и, махнувъ рукой, отправился прилаживать котелокъ для предстоящей ухи. И, дѣйствительно, нельзя было не расхохотаться, глядя на Авдѣя Иваныча. Пьяный, въ форменный фуражкѣ на затылкѣ, съ кругленькимъ отвислымъ брюшкомъ, съ разстегнутымъ форменнымъ сюртукомъ, съ галстукомъ, съѣхавшимъ на сторону, съ полштофомъ въ одной рукѣ и стаканчикомъ въ другой, онъ представлялъ изъ себя нѣчто весьма комичное. Лицо у него было опухшее, красное, носъ толстый, сизый и луковицей, зеленоватые рачьи глаза, которыми онъ двигалъ изъ стороны въ сторону. Изъ подъ фуражки выглядывали сѣдые височки и соединялись на щекахъ съ такими же сѣдыми узенькими бакенбардами, въ видѣ скобки, какими щеголяли въ старину такъ называемые подъячіе. Замѣтивъ, что гнѣвъ Дроныча остылъ, Авдѣй Иванычъ успокоился и даже принялся собирать сухія вѣтки и подкладывать ихъ подъ котелъ. Видно было по всему, что пребываніе свое въ лѣсу онъ считалъ уже обезпеченнымъ.

— А знаешь ли ты, проговорилъ онъ вдругъ, обратясь къ Дронычу: — кто меня на эту линію навелъ? По чьей милости я духомъ воспріялъ?…

— Взятку съ кого-нибудь содралъ, вотъ и запилъ! проворчалъ Дронычъ.

— Нѣтъ, не отгадалъ.

— Ну, такъ лавочникъ какой-нибудь напоилъ наспѣхъ!

— Нѣтъ, не лавочникъ, а баринъ, да какой еще баринъ-то… изъ Питера!..

— Ну? спросилъ Дронычъ.

— Вѣрно говорю…

— Ужь не барыкинскій ли?

— Онъ самый. Пріѣхалъ я, братецъ, къ нему повинности государственные взыскивать, а онъ меня замѣсто того подъ ручку, да въ кабинетъ: — «Пожалуйте, говоритъ, прошу покорно садиться, чѣмъ просить прикажете?» А я словно чувствовалъ… «Ничѣмъ, говорю, ничего не хочу!» Не тутъ-то было! Подали водки, баринъ все пристаетъ. «Вы, говоритъ, меня обижаете… Я здѣсь, говоритъ, человѣкъ новый, только что пріѣхалъ, ищу поддержки, а вы не хотите водки выпитъ!» Совѣстно мнѣ стало: выпилъ я рюмку и за шапку, потому чувствую, чувствую, братецъ ты мой, что часъ мой подходить. А баринъ-то, какъ только увидалъ, что я за шапку, такъ эту шапку у меня выхватилъ и спряталъ. — «Нѣтъ, говоритъ, а васъ не отпущу!» Я даже задрожалъ отъ страху. «Ну, думаю себѣ, пропало мое дѣло, соскочу, непремѣнно соскочу!» И точно… Соскочилъ! Рюмочка за рюмочкой, потомъ въ садъ пошли; въ саду коньячку выпилъ, пуншику, и кончилось тѣмъ, что въ Песчанку на тройкѣ поѣхали. Ужь что тамъ было… я и не помню! Помню только, что мы въ хороводъ попали, и что я въ хороводѣ этомъ выпляску задавалъ съ какой-то дѣвкой. Проснулся на другой день, а голова-то словно свинцомъ налита, ничѣмъ отъ подушки не отдеру. Какъ быть? Что дѣлать? Извѣстно опохмѣлиться надо! Умылся кое-какъ, натянулъ вицъ-мундиришко и маршъ въ трактиръ. А трактирщикъ смотритъ на меня, да посмѣивается. — «Однако, Авдій Иванычъ, вы вчера, говоритъ, ловкій карамболь устроили!» — «Какой, спрашиваю, карамболь?» — «Не помните нешто?» — «Хошь зарѣжь, не помню!» — «А посуду-то, а зеркало-то у меня разбили!» Я такъ и ахнулъ! Даже рюмка изъ рукъ вывалилась… Посмотрѣлъ на зеркало, а на зеркалѣ-то звѣзда, словно кто камнемъ хватилъ, а это я кулакомъ вишь! — «Что же, спрашиваю, мнѣ послѣдуетъ?» а трактирщикъ, подлецъ, ухмыляется. — «Вамъ, говоритъ, это лучше извѣстно, потому какъ вы завсегда при законахъ находитесь, сами за буйство людей наказываете, буянамъ потачки не даете!» У меня даже душа въ пятки ушла; началъ припоминать, нѣтъ ли у насъ въ производствѣ дѣльца какого-нибудь у этого трактирщика, а дѣльца-то не было. Вскочилъ я изъ-за стола, бѣжать было собрался, а трактирщикъ за руку и смѣется: — «Сидите, говоритъ, Авдій Иванычъ, кушайте себѣ на доброе здоровье; я, говоритъ, съ васъ ничего искать не буду, потому мнѣ за все заплачено!» Я опять глаза вытаращилъ. — «Кто же заплатилъ?» спрашиваю. — «Да баринъ, говоритъ, барыкинскій, полтораста рублей отдалъ!» Я, братецъ ты мой, выпилъ графинъ водки; взялъ еще съ собой два полштофа, да прямо изъ трактира-то къ тебѣ въ лѣсъ.

— Неужто полтораста отдалъ? удивился Дронычъ.

— Полтораста вишь.

Дронычъ даже головой покачалъ.

— Ну, пріятель, проговорилъ онъ: — началъ ты ловко, какъ-то кончилъ?

— Кончу, братъ, а ныньче скоро кончу.

— Не вѣрится что-то.

— Вѣрно тебѣ говорю.

— Прошлый-то годъ никакъ цѣлый мѣсяцъ каталъ. Все пропилъ, остался въ чемъ мать родила.

— Ни, ни, ни! Теперь не то. Я вотъ поѣмъ съ тобой ушицы и опять завалюсь. Можно мнѣ у тебя въ избѣ выспаться?

— Спи, кто жь тебѣ мѣшаетъ…

Дѣйствительно, Авдій Иванычъ выпилъ нѣсколько стаканчиковъ водки, поѣлъ ухи, и, покачиваясь изъ стороны въ сторону, побрелъ въ избу, а, немного погодя, раздался его храпъ.

IV.

Я закурилъ сигару и прилегъ на траву. Но не прошло и десяти минутъ, какъ Жучка, лежавшая до сей поры свернувшись въ клубовъ, вдругъ вскочила, словно ее кольнули, сѣла на заднія лапы и, устремившись глазами въ лѣсъ, начала чутко прислушиваться. Стали прислушиваться и мы съ Дронычемъ. Гдѣ-то, далеко въ лѣсу, происходило что-то необыкновенное: не то крикъ, не то трескъ, не то шумъ. Точно дикій звѣрь скакалъ. Шумъ этотъ то приближался, то отдалялся; иногда раздавался смѣхъ, иногда визгъ. Внезапно визгъ и смѣхъ утихали и снова начинался трескъ и шумъ. Эхо повторяло эти звуки и разносило по лѣсу. Вдругъ послышался топотъ, словно весь лѣсъ затопалъ; раскатился звонкій хохотъ, Жучка вздрогнула и съ заливистымъ лаемъ покатила въ лѣсъ.

— Вѣдь это Груня! вскрикнулъ Дронычъ.

И дѣйствительно, погодя немного, на поляну вылетѣла Груня, а за нею, въ нѣкоторомъ разстояніи, парень въ красной рубахѣ и какой-то молодой человѣкъ въ парусинной новенькой парѣ и низенькой войлочной шляпѣ, надѣтой на бекрень. Промчавшись по площадкѣ, вся эта компанія, съ крикомъ и хохотомъ, завернула за избу, обѣжала ее кругомъ раза два, и снова умчалась въ лѣсъ, а вскорѣ въ кустахъ послышался визгъ и чей-то голосъ закричалъ: «Стой, поймалъ! нѣтъ, шалишь… моя!»

— Ахъ, озорница! говорилъ между тѣмъ Дронычъ: — ахъ, разбойникъ дѣвка! Вѣдь это они въ горѣлки играютъ… Ты что думаешь! Ахъ, проказница!..

И точно, Груня играла въ горѣлки, ибо, немного погодя, мы увидали молодого человѣка въ шляпѣ, державшаго Груню за рукавъ. Оба выходили изъ лѣса, а за ними слѣдовалъ парень въ красной рубахѣ. Вся компанія, съ разгорѣвшимися лицами, насилу дышала отъ устали.

— Чортъ! дьяволъ! кричала Груня, и, рванувшись, освободилась изъ рукъ молодого человѣка. — Здравствуй, дѣдъ, здоровъ ли? А, баринъ! крикнула она, увидавъ меня: — и ты здѣсь! И, наскоро поздоровавшись съ нами, снова обратилась къ молодому человѣку и снова обругала его «дьяволомъ».

— За что же ругаетесь-то! спросилъ тотъ, подходя къ намъ и играя стальной цѣпочкой часовъ: — это даже не деликатно!..

— Какъ не ругать-то тебя! Всю землянику разсыпалъ! Я было дѣдушкѣ земляники набрала, въ гостинецъ несла, а онъ всю разсыпалъ!

— Не правда-съ. Вы сами споткнулись и сами разсыпали.

— А тебѣ кто велѣлъ бѣжать за мной?

— Мы въ горѣлки играли-съ…

— Въ горѣлки! передразнила его Груня: — а тебя кто просилъ?

— Иначе было бы идти скучно! проговорилъ молодой человѣкъ, посматривая на Груню узенькими, маленькими глазками: — не такъ ли, барышня?

— Барышня! барышня! снова передразнила его Груня.

Парень въ красной рубахѣ захохоталъ.

— Какая я барышня! И ты не баринъ, и я не барышня! Смотри-ка, господа собрались какіе!

— А вы чѣмъ лаяться-то, проговорилъ молодой человѣкъ обиженнымъ тономъ: — лучше бы представили меня дѣдушкѣ. И онъ повелъ глазами на Дроныча.

Груня не поняла этой фразы.

— Какъ это представить? спросила она: — передразнить что-ли? Такъ я не умѣю передразнивать.

Молодой человѣкъ пожалъ плечами.

— Не передразнивать, а познакомить а прошу васъ…

— Кто-жь тебѣ не велитъ. Коли за дѣломъ присланъ сюда, значитъ и знакомься.

Парень опять захохоталъ. Онъ видимо насмѣхался надъ молодымъ человѣкомъ.

— А ты чего ржешь, жеребецъ! замѣтилъ тотъ.

— На тебя глядя! вскрикнулъ парень.

— Что же во мнѣ смѣшного?

— Да весь ты смѣшной!

— Мужикъ, право, мужикъ! проговорилъ молодой человѣкъ, и потомъ, подойдя къ Дронычу, приподнялъ лѣвой рукой шляпу и, протянувъ правую руку, прибавилъ: — Честь имѣю представиться: Филиппъ Яковлевичъ Хрусталевъ…

— Лакей барыкинскаго барина, подхватилъ парень въ рубахѣ: — къ тебѣ за рыбой присланъ…

И опять захохоталъ.

— Врешь, не лакей, а камердинеръ! замѣтилъ Хрусталевъ, повернувшись къ парню.

— Все одно; одна должность! подать, принять, облизать, разбить и закинуть.

На этотъ разъ захохотала уже вся компанія, кромѣ, конечно, Хрусталева, который, показавъ видъ, что ничего не слышитъ, вынулъ изъ бокового кармана мѣдный портъ-сигаръ, такую же спичечницу и принялся закуривать папиросу.

Вся эта сцена произошла такъ быстро и неожиданно, что Дронычъ не успѣлъ вставить ни единаго слова. Онъ только переводилъ глаза то на Груню, успѣвшую уже опуститься на землю рядомъ со мной, то на Хрусталева, то на парня. (Парень этотъ, какъ узналъ я потомъ, былъ женихъ Груни).

— Да откуда вы всѣ взялись-то? спросилъ онъ, наконецъ, внучку.

— Съ покоса. Мы тутъ возлѣ лѣса на покосѣ были. Только что пообѣдали, а этотъ вотъ «баринъ-то» и подходитъ. — «Какъ бы, говоритъ, мнѣ рыбака Дроныча разыскать; дѣло у меня до него есть!» Отецъ и говоритъ мнѣ: — «Груня! покамѣстъ мы отдыхать-то будемъ, ты бы сбѣгала, проводила бы его къ дѣдушкѣ-то». — «Что же, можно, говорю; только одна съ незнакомымъ человѣкомъ я не пойду». Взяли съ собой Григорія и пошли всѣ.

— Вотъ вамъ и всѣ подробности, подхватилъ Хрусталевъ. — Баринъ прислалъ меня къ вамъ за рыбой.

— А какой требуется?

— Извѣстно, самой лучшей, потому плохой мы не употребляемъ. Судаковъ, сазановъ…

— Это ничего, можно.

— Въ особенности баринъ судаковъ уважаетъ. Нашъ поваръ приготовляетъ ихъ отмѣнно хорошо.

— Рыба — ничего, вкусная, замѣтилъ Дронычъ. — Только сейчасъ, ни судаковъ, ни сазановъ у меня нѣтъ. Надо наловить сперва.

— Конечно, я это очень хорошо понимаю. Я вамъ только задатокъ принесъ. А за рыбой пришлемъ когда назначите.

И, вынувъ изъ кармана небольшой портъ-моне, туго набитый мелкими бумажками, Хрусталевъ съ шикомъ вытащилъ пять рублей.

— Этого достаточно-съ? спросилъ онъ, живописно поднявъ руку и потряхивая въ воздухѣ бумажками.

— Извѣстно, довольно.

— Если мало, скажите; я могу дать и еще.

— А я барина-то твоего знаю! вдругъ крикнула Груня и весело захохотала.

— Какъ его не знать! подхватилъ парень: — пріѣхалъ не больно давно, и уже вся округа узнала его… прославился!

— Насъ давно всѣ знаютъ, замѣтилъ Хрусталевъ: — весь Питеръ знаетъ.

— Гдѣ же это ты видала его? спросилъ Дронычъ, обращаясь къ Грунѣ.

— У насъ въ селѣ, въ лавкѣ.

— Баринъ разсказывалъ мнѣ, перебилъ ее Хрусталевъ: — онъ васъ очень хорошо замѣтилъ. Онъ мнѣ говорилъ про васъ.

Но Груня словно не слушала его.

— Чего-то покупалъ онъ, продолжала она: — а потомъ увидалъ меня, подошелъ, пошутилъ, спросилъ: зовутъ какъ, откуда я, чья дочь? и орѣховъ подарилъ. А вчерась, опять на базарѣ встрѣтились… узналъ! «А, говорить, Груня! Здравствуй, здорова ли?» — «Слава Богу», говорю. — «А что, говоритъ, дѣдушка твой торгуетъ рыбой?» — «Торгуетъ». — «Я, говоритъ, къ нему въ гости собираюсь.» — «Что же, съѣздите, говорю, онъ радъ будетъ». — «Непремѣнно, говоритъ, пріѣду. Ты часто у него бываешь?» — «Бываю». А послѣ того крикнулъ лавочника и приказалъ мнѣ фунтъ конфетъ дать. А я и говорю ему: «Коли угощать хотите, такъ ужь вы и подругъ моихъ угостите».

— Ахъ, озорная! ахъ, озорная! вскрикнулъ Дронычъ: — ну, что же онъ?

— «Отлично, говоритъ; сколько васъ тутъ?» — «Считайте, говорю».

Онъ началъ считать, насчиталъ пятнадцать штукъ и всѣмъ по фунту отвѣсить велѣлъ.

— Ну, я бы тебѣ отвѣсилъ! вскрикнулъ Дронычъ. — Спасибо, баринъ-то ласковый…

— Еще бы! подхватилъ Филиппъ Яковлевичъ: — петербургскій человѣкъ!

— Конфетъ этихъ и я, дѣдушка, погрызъ не мало! крикнулъ Григорій, ухмыляясь: — Груня и меня угостила…

— Охъ ужь, ври больше! крикнула она.

— Неправда, нешто?

— Угостила! держи карманъ шире! Силой изъ рукъ одну вырвалъ!

— Анъ врешь, сама цѣлую пригоршню дала.

— Те, те, те! вонъ оно куда поѣхало! закричалъ вдругъ Дронычъ. — Ай да Гриша! молодецъ! И тебя, стало, дѣвки полюбили, коли конфетками угощаютъ!

— Мнѣ, дѣдушка, отъ дѣвокъ отбою нѣтъ.

— А ты слушай его…

— Вѣрно говорю, дѣдушка. Въ сторонку отозвала, чтобы, значитъ, не видалъ никто…

— Будетъ тебѣ брехать-то!

И лицо Груни все вспыхнуло яркимъ румянцемъ. Заглядѣться можно было на нее въ эту минуту.

— Такъ вотъ какъ! подхватилъ Филиппъ Яковлевичъ: — а мы этого и не знали. Теперь а безпремѣнно передамъ барину, что дѣвушки нашими конфектами деревенскихъ вахлаковъ угощаютъ… За это онъ и не похвалитъ пожалуй!

— А ему-то какое дѣло! вдругъ вскрикнула Груня, метнувъ на лакея большущими черными глазами: — кому хочу, тому и даю! хочу Григорію дамъ, хочу собакѣ брошу…

— Такъ, значитъ, это правда?

— Что такое?

— Что вы Григорія-то конфектами угощали?

— Угощала.

— Не стану же я хвастать! замѣтилъ Григорій.

— Почему же не угостить? продолжала Груня: ничего въ этомъ дурного нѣтъ; въ одномъ домѣ живемъ… взяла, да и угостила! А твоему барину все-таки до этого дѣла нѣтъ! На то онъ и баринъ, чтобъ дѣвкамъ гостинцы покупать!

На этомъ разговоръ и оборвался.

Немного погодя, Филиппъ Яковлевичъ сталъ прощаться.

— Однако, мнѣ пора, проговорилъ онъ, взглянувъ на часы и подходя къ Дронычу: — баринъ, поди, заждался меня… Когда же къ вамъ за рыбой-то присылать?

— Денька черезъ два. Придется народу кликнуть, да сѣтями половить. Хоша и дорогъ теперь народъ, потому мужикъ въ луга уткнулся, а дѣлать нечего, услужить надо.

— Хочешь, дѣдушка, я помогать приду? крикнула Груня.

— И я тоже, отозвался Григорій.

— Ты думаешь, я не съумѣю, что-ли? продолжала Груня, вскочивъ на ноги: — еще какъ съумѣю-то!

— Что-жь ничего, приходите!

— Еслибы вы назначили время, вставилъ Филиппъ Яковлевичъ: — то, можетъ быть, и я пришелъ бы помочь вамъ.

— Жилетку намочишь! крикнулъ Григорій.

Всѣ захохотали.

— А ужь это не ваше дѣло, молодой человѣкъ, подхватилъ Хрусталевъ: — объ моихъ жилеткахъ не безпокойтесь, потому у меня ихъ не одна, а вотъ какъ вы свою-то красную рубаху замочите, такъ, пожалуй, полиняетъ…

— Другую надѣнемъ, вѣдь намъ за рубахами-то не въ барскій шкапъ лазить!

Но Филиппъ Яковлевичъ не слушалъ Григорія, и, обратясь къ Грунѣ, говорилъ какимъ-то особенно слащавымъ тономъ:

— А вы дозволите мнѣ когда-нибудь навѣстить васъ? Теперь ваше мѣстожительство мнѣ извѣстно…

— Что же, приходите, ничего…

— Я весьма буду счастливъ еще разъ побесѣдовать съ вами.

— Можно и побесѣдовать.

— Можетъ быть, прикажете гитару захватить… споемъ что-нибудь.

— Можно и это.

— Ты вотъ завтра къ намъ въ луга приходи, сѣно метать! крикнулъ Григорій.

Филиппъ Яковлевичъ словно обрадовался этому предложенію.

— Что-жь, можно, приду безпремѣнно. Ты думаешь, я работы гнушаюсь… ничуть не бывало!

— Такъ вотъ и приходи, я тебѣ вилы приготовлю.

— Непремѣнно приду.

И затѣмъ, обратясь къ Грунѣ, онъ спросилъ:

— А барину прикажете поклонъ передать?

Груня захохотала даже.

— Ахъ, ты шутъ гороховый! крикнула она.

Захохоталъ и Григорій.

— Почему же шутъ? обидѣлся Филиппъ Яковлевичъ.

— Ужь очень глаза у тебя смѣшные!

— Чѣмъ же смѣтные?

Но Груня не отвѣчала на этотъ вопросъ, и, закрывъ лицо фартукомъ, принялась весело хохотать.

Филиппъ Яковлевичъ посмотрѣлъ на нее, пожалъ плечами и, еще разъ раскланявшись съ нами, кромѣ Григорія, на котораго онъ только метнулъ злобнымъ взглядомъ, пошелъ по дорожкѣ въ село Барыкино.

— Ахъ, озорная! ахъ, озорная! говорилъ Дронычъ, поматывая головой, и тоже принялся хохотать, глядя на хохотавшую внучку.

— Вотъ это такъ франтъ! зубоскалилъ Григорій: — видно, что изъ Питера… Такихъ у насъ еще не бывало! какъ есть во всей формѣ!

А «франтъ», между тѣмъ, шелъ лѣсомъ и распѣвалъ во все горло на мотивъ изъ «Марты».

Какъ я радъ, капитанъ,

Что васъ здѣсь увидѣлъ;

Вашей рота подпоручикъ

Дочь хою обидѣлъ…

— Дро-онычъ! Проко-опій Дронычъ! взывалъ между тѣмъ Бобковъ изъ избушки: — нѣтъ ли кваску… дай, Бога ради!

— Нешто здѣсь? спросила Груня.

— А то гдѣ же! проговорилъ Дронычъ: — куда же ему дѣваться-то?

— А квасъ-то есть у тебя, дѣдушка?

— Немножко есть, тамъ въ боченкѣ подъ поломъ.

— Такъ я побѣгу напою его.

И Груня бросилась въ избу.

— Грунюшка, милая моя Грунюшка! раздался затѣмъ голосъ Бобкова: — ласковая ты моя… спасибо, голубушка!

Когда жаръ схлынулъ, я пошелъ домой. Подходя къ концу лѣса, я услыхалъ быстрый конскій топотъ, замѣтно приближавшійся, а немного погодя, на противоположной сторонѣ болота, которое мнѣ приходилось огибать, сквозь густую зелень лозняка мелькнула сначала красная фуражка, а потомъ голубая венгерка. Топотъ замѣтно приближался, кто-то раза два щелкнулъ языкомъ, потрепалъ лошадь по шеѣ, раздалось фырканье коня, а вслѣдъ за тѣмъ, изъ-за кудряваго темно-зеленаго куста черемухи, вылетѣлъ молодой человѣкъ верхомъ на рыжемъ конѣ. На молодомъ человѣкѣ была голубая гусарская венгерка съ золотыми шнурками на груди, и красная фуражка, немного надѣтая на бекрень. Поровнявшись со мною, онъ быстро осадилъ коня, приложилъ къ козырьку стянутую бѣлой перчаткой руку, и спросилъ звучнымъ и симпатичнымъ голосомъ:

— Позвольте узнать, эта ли дорожка ведетъ къ рыбаку Дронычу?

— Эта самая.

Молодой человѣкъ поблагодарилъ меня, снова приложилъ руку къ козырьку и, тронувъ слегка шпорами лошадь, помчался дальше.

«Ужь не барыкинскій ли это баринъ!» подумалъ я.

V.

Дронычъ не всегда жилъ такимъ отшельникомъ. Напротивъ, лѣтъ шесть, семь тому назадъ, онъ былъ первымъ человѣкомъ въ селѣ Песчанкѣ, въ которомъ родился и провелъ всю свою долголѣтнюю жизнь. Въ то время, когда Дронычъ порѣшилъ оставить село и поселиться въ лѣсу, семья его состояла изъ нѣсколькихъ десятковъ человѣкъ. У Дроныча было восемь человѣкъ сыновей, шесть дочерей, нѣсколько человѣкъ внучатъ и даже два правнука. Эта многочисленная семья, хотя и жила въ нѣсколькихъ хорошо срубленныхъ и опрятныхъ избахъ, но тѣмъ не менѣе составляла одно нераздѣльное цѣлое, главою котораго былъ Дронычъ. Цѣлый переулокъ занимала эта семья и Дронычъ распоряжался переулкомъ этимъ, какъ хотѣлъ. Все хозяйство было въ его рукахъ: онъ завѣдывалъ доходами и въ доходы эти не дозволялъ вмѣшиваться никому. «Помру, все ваше будетъ, говорилъ онъ: — съ собой ничего не возьму, а покуда живъ — слушать команду, баловаться не смѣть!» И слово свое соблюдалъ крѣпко. Семья имѣла значительныя стада овецъ, нѣсколько десятковъ коровъ и лошадей, производила большіе посѣвы, а въ зимнее время промышляла извозомъ. Самъ Дронычъ, хотя и не занимался полевыми работами, но все-таки сложа руки не сидѣлъ. Онъ запродавалъ хлѣбъ и шерсть, получалъ и выдавалъ деньги, нанималъ и разсчитывалъ рабочихъ и, хотя граматѣ не зналъ, но ни разу въ разсчетахъ не ошибался. Каждый грошъ былъ у него на счету; никого ни разу не обсчиталъ и никому никогда не передалъ лишняго. Онъ распоряжался всѣми работами, наблюдалъ за ихъ исправностью и, сверхъ того, самъ работалъ на вѣтрянкѣ и на пчельникѣ. Надо было удивляться энергіи и силѣ этого восьмидесятилѣтняго старца. Честности Дронычъ былъ патріархальной — именно патріархальной — и на возродившихся въ послѣднее время кулаковъ и міроѣдовъ смотрѣлъ нетолько съ негодованіемъ, но даже съ какимъ-то ожесточеніемъ. Еслибы онъ имѣлъ власть, онъ проклялъ бы ихъ съ церковнаго амвона, забросалъ бы каменьями, а дома предалъ бы сожженію. Старые порядки стушевались, деревня измѣнилась, а Дронычъ все жилъ по старому, жилъ патріархомъ и на все новое ворчалъ.