Прикащичья выучка (Обручев) — ДО

ПРИКАЩИЧЬЯ ВЫУЧКА.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Домъ и отъѣздъ изъ дому.

Всего ближе было бы, пожалуй, повести рѣчь съ того, какъ мы разсорились. Но я этого настоящимъ образомъ не знаю. Ни самому не пришлось видѣть, какъ мы изъ богатыхъ сдѣлались бѣдными, и не разсказывалъ мнѣ объ этомъ никто. Засталъ я еще то время, когда весь нашъ домъ считался занятымъ нами, хотя мы жили только въ трехъ-четырехъ комнатахъ нижняго этажа. Наверху полы были выкрашены узоромъ, зеркала были, парадная мебель; на окнахъ драпировки съ большими кистями. Всей этой роскошью мы мало воспользовались. Домъ достроился какъ-разъ къ тому времени, когда дѣла быстро пошли подъ гору. Новоселье въ парадныхъ комнатахъ справлялось не веселое. Вскорѣ потомъ ихъ заперли; и только изрѣдка протапливали, для сохраненія мебели и обоевъ. Домъ былъ деревянный, но крытъ желѣзомъ и обшитъ тесомъ. Не знаю, какъ лѣсъ называется, который въ Сибири идетъ на постройки — красная сосна, что ли — но онъ очень красивъ, долго не ветшаетъ, а только темнѣетъ искрасна-бурымъ оттѣнкомъ. Вокругъ двора шли амбары, даже два было каменныхъ; но всѣ они большею частью стояли пустые, хотя и подъ замками. Изъ каретнаго сарая выкатывали только старыя, желтыя сани съ высокой спинкой, да плачевные, расхлябанные дрожки. Вскорѣ весь верхній этажъ, часть нижняго и оба каменные амбара отдали подъ телеграфное управленіе. Поставили противъ дома высокій столбъ съ крючками и фарфоровыми стаканчиками; прибили по карнизу голубую вывѣску съ золотыми буквами; и пошло безпрестанное шмыганье постороннихъ людей съ телеграммами, и гостей въ верхній этажъ, въ квартиры двухъ начальствующихъ лицъ. Плата за это помѣщеніе составляла самую вѣрную часть нашего дохода. Но, разумѣется, отдача дома въ чужія руки чувствовалась, какъ обида.

Отецъ до конца платилъ гильдію; но настоящее торговое дѣло оставилъ. Нетолько конторы, но и книгъ никакихъ не было. На листкѣ что нужно запишетъ. Промышлялъ помаленьку, чѣмъ случится: хлѣбомъ, овсомъ; скота отощалаго нѣсколько штукъ купитъ, дастъ поправиться, и перепродастъ. Изъ пушнины кое-что по мелочамъ сбиралъ, ежели что дешево попадалось. И всего болѣе эти дѣла велись съ давними пріятелями изъ подгороднихъ крестьянъ и якутовъ. Бесѣдовали когда въ кухнѣ, а когда и въ кабинетѣ. «Садись-ка, братъ, да хвастай». И ежели хвасталъ человѣкъ бойко, значитъ о чемъ-нибудь постороннемъ, а ежели объ дѣлѣ, такъ слова выходили короткія, а молчанія долгія. Отца прозвали калмыкомъ; въ самомъ же дѣлѣ, ни одной черты калмыцкой не было. Напримѣръ, носъ большой и голова европейской формы; волосъ прямой, черный, какъ смоль, и даже въ семьдесятъ лѣтъ никакой сѣдины. Борода и усы рѣдкіе, которые онъ брилъ. Это ужь у всѣхъ въ нашихъ мѣстахъ. Ежели въ Восточной Сибири встрѣтишь окладистую кудреватую бороду, значитъ пришлый человѣкъ, издалека. Когда я сталъ подростать, отецъ ужь былъ какой-то приниженный, пришибленный. Почти всегда молчалъ. Начнетъ говорить, нѣсколько словъ скажетъ, запнется и замолчитъ. Въ купечествѣ разсказы про его вспыльчивость сохранились; но тогда и слѣдовъ не было примѣтно. Старъ ужь онъ былъ; глубокія морщины и что-то какъ бы старушечье или скопческое въ лицѣ. Глаза слезились. Ходилъ всегда въ черномъ, засаленномъ сюртукѣ; только къ заутрени на Пасху надѣвалъ платье получше, бѣлый гастухъ съ большимъ бантомъ и золотую медаль на красной лентѣ.

Всѣмъ хозяйствомъ въ домѣ, а въ сущности и плохонькими нашими дѣлами, заправляла сестра; женщина уже не молодая — лѣтъ на двадцать или пятнадцать старше меня — тоже смуглая, черноволосая, только глаза на выкатѣ, и волоса взбивала, и причесывалась со щегольствомъ. Была она замужемъ за инспекторомъ нашей гимназіи, но черезъ нѣсколько мѣсяцевъ овдовѣла и возвратилась въ домъ. Безъ нея мы вовсе бы погибли. Интересно было на нее смотрѣть, когда у насъ бывали гости, какъ она старалась, чтобы все было хорошо, какъ прежде. Глаза такъ и бѣгаютъ; за всѣмъ слѣдитъ, вмѣшивается во всякій разговоръ, каждому найдетъ сказать что-нибудь пріятное, веселое. Два-три раза въ годъ непремѣнно парадныя собранія бывали; и, между прочимъ, пасхальный столъ накрывался отличный. Вообще, угощеніе было всегда превкусное, а о пирогахъ и теперь вспомнить не могу равнодушно. Немногихъ личныхъ пріятельницъ и старушекъ сестра принимала попроще, у себя въ комнатѣ. Меня она держала очень строго, и въ гости не пускала рѣшительно никуда. «Нечего, говорить, въ оборванномъ сюртучишкѣ показываться и насмѣшки слушать. Пора бы, кажется, и стыдъ поднимать».

Изъ гимназіи меня взяли на семнадцатомъ году изъ четвертаго класса. Всего вѣрнѣе, что и при средствахъ платить за выучку, я бы не доучился. У насъ въ Сибири, купеческіе сынки и сыновья мѣщанъ состоятельныхъ рѣдко кончаютъ курсъ. Денежному пареньку ученіе противно; хочется поскорѣй бросить и начать пользоваться удовольствіями. Да и родителямъ неловко долго держать мальчика въ школѣ. Отобьется отъ дѣла, потеряетъ сметку, никуда не будетъ годенъ. Ежели семейство настоящее, коммерческое, ему и подумать зазорно сына въ чиновники пустить. А какъ начальство у насъ проѣзжее, отпѣтое, изъ-за подъемныхъ, да прогоновъ налетающее для одного грабительства, такъ и изъ чиновничьихъ дѣтей самыя только немногія успѣвали полный курсъ пройти. Нѣкоторые мечтаютъ объ сибирскомъ университетѣ. Но ежели судить попрежнему, не много бы въ немъ студентовъ оказалось — развѣ изъ семинаристовъ, которымъ запрещено. Когда меня изъ гимназіи взяли, тоска въ домѣ отъ бездѣлья началась смертная. Только и свѣту видѣлъ, когда пошлютъ въ ближайшія деревни съ какимъ-нибудь порученіемъ: поразспросить о чемъ-нибудь, деньги получить или заплатить, покупку немудренную сдѣлать. Въ экстренныхъ случаяхъ давали свою лошадь; но большею частью направляли съ попутными крестьянами. Случалось заглядывать въ деревни верстъ за сто и больше, и быть въ отлучкѣ по нѣскольку дней.

Такимъ образомъ, билъ я баклуши года полтора; и, наконецъ, рѣшили отправить меня въ — скъ, служить у кого-нибудь изъ тамошнихъ богачей. Перешили на меня отцовскій сюртукъ, отличнаго сукна, но очень ужь старомодный; подарили тоже отцовскую довольно хорошую шубу на ильковыхъ лапкахъ съ бобровымъ воротникомъ и лацканами; часы отцовскіе золотые, старенькіе, съ шейной цѣпочкой; и снабдили письмомъ и домашними гостинцами для тетушки Марьи Васильевны, у которой назначено было остановиться. Я понималъ, и даже довольно живо чувствовалъ, что для меня обидно идти служить въ чужіе люди, а все-таки собирался въ путь и уѣхалъ изъ дому съ радостью. Очень ужь скучалъ и слишкомъ меня пилили. Послѣдніе дни сестра меня поѣдомъ ѣла наставленіями, чтобы я не баловался, сторонился дурной компаніи, не кутилъ, не игралъ въ карты, держалъ себя такъ, чтобы меня уважали. Я злился, что она меня считаетъ способнымъ на все самое скверное; но все-таки въ душѣ рѣшился стараться. Прощаніе было тяжелое.

Послѣднія слова отца были: все хорошо будетъ! Пожалуй, и вышло хорошо, но только совсѣмъ не въ томъ смыслѣ, какъ отецъ думалъ, или какъ а въ то время слова его понималъ.

Ленскій край.

Выше я признался, что не знаю, какимъ именно образомъ насъ постигло раззореніе. За то года черезъ два или черезъ три, когда я присмотрѣлся къ дѣламъ большой торговой конторы и понаслушался разныхъ разговоровъ, я очень хорошо попалъ, почему мы всѣ, торгующіе на Ленѣ и въ Якутскѣ, должны раззоряться; почему весь край нашъ обреченъ на погибель. Во-первыхъ, ужь по природѣ тутъ людямъ можно существовать въ достаткѣ не иначе, какъ чтобы жизнь была самая простая: въ верху подъ Верхоленскомъ и Киренскомъ около хлѣба; а ниже, по лугамъ, преимущественно около скотины, которой прежде у якутовъ было довольно много. Лѣсъ, рыба, все это годится только для себя: сбыту быть не можетъ. Затѣмъ пушнина. Разговору объ ней много и суеты, потому что звѣрь по лѣсу рыщетъ, и далеко за нимъ надо ходить. А ежели всю годовую добычу собрать, такъ одинъ обозъ выйдетъ, да и не черезчуръ длинный, и соболи всѣ на первый возъ укладутся. Ежели сосчитать, сколько весь этотъ товаръ стоитъ, даже по хорошимъ цѣнамъ, да разложить по числу головъ населенія, которое пушниной промышляетъ, чистые пустяки причтутся, гроши. А на самомъ-то дѣлѣ развѣ правильно разверстываютъ? Про мамонтовую кость, которая снизу вывозится, и говорить не стоитъ. Ничего она для края не составляетъ.

А при такомъ убожествѣ, сколько пришлаго населенія приходится кормить. И какого населенія? самаго злодѣйскаго, которое нетолько грабитъ, но и прямо мѣшаетъ работать; отбиваетъ отъ работы. Во-первыхъ, чиновничество. Теперь довольно извѣстно, каковы тамошніе чиновники, какіе доходы каждый по чину и мѣсту извлекаетъ, и какія дѣла сходятъ имъ съ рукъ. Кто къ золотопромышленности отношеніе имѣетъ, прямо на жалованьи состоитъ. Всѣ эти горные исправники, жандармскіе полковники и прочая тля помельче, получаетъ по числу рабочихъ положенное: полтину, рубль, два. (Жандармскій полковникъ два рубля). Одному — не знаю, за какія заслуги, платили 4 р. И натурой всякія услуги и подачки, по мѣрѣ силъ и воображенія. У иного во всемъ домѣ ни одной вещи нѣтъ, ни одной тряпки на женѣ и дѣтяхъ съ кого-нибудь не содранной. За то ужь кто заплатилъ, что хочешь твори, все останется шито и крыто. Одному господину золотопромышленникъ, онъ и частный торговецъ, послалъ два мѣста чаю. Выходитъ и говоритъ: «Кланяйтесь, скажите, что мнѣ чаю не нужно (однакожъ, не возвратилъ), а не выпишетъ ли онъ мнѣ изъ Москвы шубу ильковую». И выписали. Я этотъ примѣръ потому привожу, что эти два мѣста чаю я своимъ перомъ изъ фактуры вычеркивалъ; и когда шуба пришла, своими руками ее перекупорилъ.

Послѣ чиновничества долженъ край кормить пришлое кабацкое населеніе, со всѣмъ его безпутствомъ и мерзостями. Часть кабацкаго сбора, конечно, идетъ тѣмъ же чиновникамъ, и за то же сокрытіе всѣхъ гадостей. Хлѣбъ на базарѣ до бѣшенныхъ цѣнъ доходитъ; а — скій исправникъ силкомъ заворачиваетъ мужицкіе воза и гонитъ на винокуренные заводы, гдѣ обвѣсъ по малой мѣрѣ на четвертую часть, и за остальное платили вдвое и втрое дешевле базарной цѣны. А ранѣе того, подобнымъ же образомъ отнимали хлѣбъ для отправки на Амуръ, куда онъ, разумѣется, не дошелъ; и загнанные туда люди все-таки гибли и поѣдали другъ друга, а начальникъ, отстаивая достоинство власти, кричалъ: «Камни ѣшьте!» Ну, и начали крестьяне бросать землю, уменьшать запашку. Не отъ неурожаевъ сталъ хлѣбъ такъ дорогъ въ нашихъ мѣстахъ, а именно отъ уменьшенія запашки, и отъ того, что, при помощи кабаковъ, все больше и больше рукъ на пріиски уходитъ.

Вотъ это третья язва нашего края, горшая изъ всѣхъ. Каждая крупица золота, вывозимая съ Лены и Витима, выражаетъ крупную долю обнищанія, огрубѣнія, разврата, тяжкихъ болѣзней, смертности. Доля эта такъ велика, что еслибы Витимскіе пріиски работались силами одного мѣстнаго населенія, давно бы ни души живой, въ краѣ неосталось; и зимнія вьюги прахомъ бы разметали и снѣгомъ занесли опустѣлыя деревушки. Да и гдѣ имъ однимъ работать! Малосильные они, испитые, сѣрые, землистые, вовсе ужь близкіе къ землѣ. Нуженъ народъ поцвѣтнѣе, поядренѣе, пожалуй, и потолковѣе. И для привлеченія такихъ рабочихъ силъ пріисковымъ вербовщикамъ приходится все шире и дальше раскидывать сѣти и распространять заразу.

И вотъ среди такого-то раззоренія мы, купечество ленское, якутское и пріѣзжее, орудуемъ и прибавляемъ къ сплошной бѣдѣ свои торговые грѣхи. Такъ эти грѣхи велики, что и сожалѣть объ нашей погибели какъ будто неловко. Только развѣ что вѣдь и мы жертвы, тоже безъ вины гибнемъ, вмѣстѣ съ црочими. На всей Ленѣ нѣтъ ни одного человѣка, который бы достатокъ свой отъ отца унаслѣдовалъ, или нажитое съ молоду до старости сохранилъ. Мы въ два-три года разживаемся. А черезъ малое время смотришь — и нѣту насъ. Грабятъ, да разгораются ужь другіе. Гдѣ постоянно живемъ, тамъ, разумѣется, кулачествуемъ, кабаки заводимъ, держимъ народъ въ кабалѣ. Все отпускаемъ въ долгъ, за все платимъ товаромъ. Съ мѣстъ поднимемся, прямо какъ на разбойничій промыселъ выѣзжаемъ. Начать съ покупки товаровъ. Говорятъ, московское купечество для Сибири особый товаръ заготовляетъ да подбираетъ, да особенныя цѣны строитъ, потому что вся сибирская торговля русскими и въ особенности бумажными товарами на долгосрочномъ кредитѣ основана, и въ платежахъ большая бываетъ неустойка. А мы тоже свою линію ведемъ, какіе угодно векселя подписываемъ. Знаемъ, что черезъ 12 мѣсяцевъ перепишутъ. Не захотятъ переписать, ни причемъ останутся.

Сплавляемъ мы наши товары въ такъ называемыхъ паузкахъ и павозкахъ. Эти суденышки — фасонъ въ родѣ утюга — бросаются въ Якутскѣ, и потому сколачиваются на живую нитку. Между тѣмъ, Лена рѣка быстрая, могучая; въ непогоду страшная. Трудно наверстать убытокъ отъ большой подмочки; а тѣмъ болѣе, ежели павозокъ вовсе прижметъ къ берегу и затопить. Съ нами вмѣстѣ всегда гонятъ павозки — скіе купцы. Товаръ стоитъ имъ гораздо дешевле, а на пристаняхъ мы продаемъ по одной цѣнѣ. На что мы надѣемся? Конечно, на то, что большая часть нашихъ товаровъ сложится въ наши лавки, откуда и пойдетъ, какъ только павозки отвалятъ, продажа въ розницу крестьянамъ, инородцамъ, да пріисковому народу. Затѣмъ, продажа продажей, кабакъ кабакомъ, а не обходятся наши дѣла и безъ покупки краденаго золота. У иного и клочокъ фальшивыхъ ассигнацій проскочитъ. Вотъ какъ умѣючи купишь, да. благополучно провезешь, да продашь безъ приключеній, смотришь, и разбогатѣлъ человѣкъ. А разбогатѣлъ, такъ ему съ поличнымъ попадаться ужь не охота; приходится черную-то работу препоручить другому. А другой, разумѣется, сейчасъ же начинаетъ орудовать въ свою пользу. Мудрено съ человѣка взыскивать, ежели самъ его разнымъ мошенничествамъ обучалъ, и стало быть, по одному его слову въ каторгу угодить можешь. И выходитъ такъ: разбогатѣть-разбогатѣлъ, да тутъ же сряду и разорился. И противъ искушенія искать золота мы, разумѣется, устоять не можемъ. А на этомъ дѣлѣ изо ста богатѣетъ одинъ, а прочіе, кто скоро не отсталъ, раззоряются. Наконецъ, ко всему этому, кутежи, игра и пьянство. Посмотришь на наше возвращеніе изъ Якутска! Дѣла прикончены; плывемъ три недѣли на дрянномъ пароходишкѣ, который весь загруженъ пушниной. Вонь отвратительная. Никто не моется и бѣлья не мѣняетъ. Сплошная ругань, кабакъ, картежъ. Все тутъ считается дозволеннымъ. Тарелки и бутылки объ головы бьются.

Ко всѣмъ этимъ постыднымъ причинамъ раззоренія нужно еще одну прибавить, непостыдную. Это, ежели человѣкъ возмечтаетъ взяться за какое нибудь промышленное предпріятіе, самый хоть немудрый заводикъ, кирпичный что ли, или стеклянный, или просто домъ захочетъ выстроить пообширнѣе. Какъ за что подобное взялся, такъ и пошелъ къ раззоренію. Въ нашихъ мѣстахъ, да и во всей восточной Сибири, выработался около казенныхъ заводовъ типъ рабочаго, съ которымъ связаться — вѣрная погибель. Станешь прежде дѣла съ нимъ говорить — нѣтъ подходящѣе человѣка. Все-то онъ знаетъ, все понимаетъ; каждое затрудненіе самъ заранѣе укажетъ, и какъ его обойти. И насчетъ чувствъ все въ лучшемъ видѣ. А къ дѣлу приставилъ — ничего не умѣетъ сдѣлать: одна наглость, прогулы, и въ результатѣ ни одной вещи годной. Желѣза пудъ могъ бы стоить одинъ рубль и дешевле, а мы изъ Екатеринбурга должны выписывать и платить провозу три рубля. Вещи помельче, желѣзныя, мѣдныя изъ Москвы веземъ — 4, 6 рублей провоза. Изъ вещей, которыя служатъ, а не бросаются сейчасъ же по негодности, сибирскіе казенные заводы выдѣлываютъ въ годъ десятокъ другой утюговъ и щипцовъ завивальныхъ для женъ управляющихъ и исправниковъ; да рѣшетки къ памятникамъ начальниковъ или къ балконамъ генералъ-губернаторскихъ домовъ. Великія тысячи каждый такой управительшинъ утюгъ стоитъ…

Великъ нашъ край; по Ленѣ тысячи верстъ и въ стороны сколько! Но весь онъ сплошь погибаетъ.

Тетушка и поступленіе въ контору.

Марья Васильевна приходилась мнѣ родной теткой по матери. Мы долго не хотѣли ее знать, за то, что во времена нашей славы, она до замужества осрамилась прижитіемъ ребенка, который, впрочемъ, пожилъ недолго. Скандалъ вышелъ тѣмъ обиднѣе, что тетушка слыла красавицей; однакожъ, ее выдали, съ кое-какимъ приданымъ, за чиновника, въ отъѣздъ, въ городишко подальше. Но она скоро овдовѣла и перебралась съ своими пожитками въ — скъ, гдѣ и купила въ отдаленной части города домикъ съ флигелькомъ. Въ этомъ домикѣ мнѣ и суждено было найти пристанище. Тетушка была высокая, худая женщина, лѣтъ пятидесяти, черноволосая и чахоточная. Когда мнѣ случилось увидать ее безъ кофты, я удивился, какъ у нея одинъ бокъ вдавленъ. Бѣдная тетушка! Плетется бывало изъ церкви, или съ базара, съ узелками, или туязками въ рукахъ, держится прямо; а лицо блѣдное; глаза большіе, несчастные. Она, впрочемъ, не любила упоминать о своей болѣзни, ни вообще жаловаться. Шутливаго разговора тоже не было, а какое-то молчаливое, грустное настроеніе. Всю работу по дому, со стряпней, топкой печей и мытьемъ половъ, исполняла сама. Только передъ праздниками, или когда нездоровилось, приглашалась глухая нищая старуха, Петровна. Для огорода, весной и осенью, тетушка приводила изъ монастыря, гдѣ жила ея знакомая старушка, здоровенную работницу, которая копала гряды не хуже мужика. Тетушка была мастерица вышивать. Отъ прежнихъ временъ она сохранила три картины въ рамкахъ, подъ стекломъ, вышитыя по хорошимъ узорамъ. И теперь она вышивала туфли для чиновниковъ, или поповскіе пояса и нарукавники; но охотнѣе брала шитье рубахъ, портовъ и даже мѣшковъ на пріиски. Главную статью дохода составляла плата за наемъ флигелька и одной комнаты въ домѣ, всего до двадцати рублей въ мѣсяцъ. Денегъ у тетушки не было; но оставались еще кое-какія вещи. Въ самые большіе праздники и въ день ангела, она надѣвала брильянтовыя серьги, доставала серебряные ножи и вилки и готовила обѣдъ изъ четырехъ блюдъ. Одинъ изъ своихъ салоповъ она называла чернобурымъ, хотя онъ совсѣмъ порыжѣлъ; но дѣйствительно былъ легкій и теплый; такъ что, при ея слабости, понятно, что она его любила. Расположеніе дома было такое: изъ сѣней и прихожей двери въ гостиную съ перегородкой и въ небольшую проходную комнату, гдѣ тетушка спала на своихъ сундукахъ; кухня съ русской печью; другія сѣни съ чуланомъ и черный ходъ. Все очень маленькое: окна четвертей въ пять, или въ крайности полтора аршина. Гостиная отдавалась въ наемъ, но когда я пріѣхалъ, квартиранта не было, такъ что мѣсто для меня нашлось безъ затрудненія. Впослѣдствіи я, разумѣется, сталъ отдавать тетушкѣ большую часть жалованья и денежнаго убытка ей не было.

Явился я безъ предупрежденія. Сестра очень хорошо понимала, что я рисковалъ быть безъ церемоніи выпровоженнымъ на всѣ четыре стороны; но все-таки сочла болѣе политичнымъ, не писать, и предоставить мнѣ, при поднесеніи гостинцевъ, объясняться, извиняться и просить на словахъ. Не знаю, правильно или нѣтъ она разсудила, но вышло очень удачно. Тетушка мнѣ обрадовалась и полюбила меня. И я ее искреннѣйше люблю и уважаю. Она меня помѣстила за перегородку, и тотчасъ же воспользовалась возможностью перенести въ гостиную къ свѣту, свои пяльцы и кое-какую мебель, отъ которой проходу не было въ ея комнаткѣ.

Поговорили о разныхъ домашнихъ вещахъ — неоднократно и всплакнула тетушка — а потомъ начались безъ конца разговоры, какъ меня пристроить. Пошли хлопоты, справки и разспросы черезъ разныхъ смиренныхъ старушекъ, попросту салопницъ. Самоваровъ было по этому поводу поставленно нескончаемое количество, тѣмъ болѣе, что дѣло случилось постомъ. И, по бывшимъ связямъ и сношеніямъ, все больше къ тому направляли, чтобы поступить мнѣ въ золотопромышленную контору. Я ни о чемъ въ то время понятія не имѣлъ, и мнѣ самому этого же хотѣлось. Но, къ великому моему счастію, отвѣтъ съ этой стороны получился неблагопріятный, и миновала меня эта доля, которую теперь почитаю горькой и презрѣнной. Въ золотопромышленной конторѣ не бываетъ никакихъ перемѣнъ, нѣтъ ничего живого, и все постыдное. Все сводится къ составленію воровскихъ матеріальныхъ вѣдомостей, обсчитыванію рабочихъ и ежедневной расправѣ. При хорошей системѣ обсчитыванія и разсчетѣ товаромъ, можно удешевить производство вдвое. Для каждаго рабочаго въ отдѣльности это, говорятъ, ничего не значитъ, а для управленія составляетъ десятки и сотни тысячъ. Вслѣдствіе постояннаго упражненія въ такихъ занятіяхъ, служащіе на пріискахъ вообще смахиваютъ на приказныхъ. Войдешь въ пріисковую контору или въ полицейское управленіе, сразу не различишь. И другія прикосновенныя заведенія подобныя же: конюшни, пожарные сараи, каланчи. Такіе же и полушубки на нарядчикахъ и конюхахъ, такъ сказать, мундирные, темногрязные, лоснящіеся, ремнемъ перехваченные; и палочка въ рукахъ такая же аккуратная, гладенькая, какъ на заводѣ или въ рудникахъ. Разумѣется, и казаки также близко. Положимъ, плюгавые, изъ инородцевъ, пѣшіе, безъ пикъ, безъ револьверовъ, въ лохмотьяхъ, оставшихся отъ начальственной хозяйственности, и при одной шашкѣ. Но для внушительности и расправы и этого достаточно.

Спасъ меня Господь отъ этой дороги: порѣшили идти мнѣ къ богатому купцу, Ильѣ Егоровичу Шарапову. Вызнано было, что слѣдуетъ явиться очень рано, часу въ седьмомъ, съ задняго крыльца. Обновилъ я свой новый сюртукъ, облекся въ парадную шубку, и вотъ, съ широкаго двора, вхожу по крылечку въ ту прихожую, которая впослѣдствіи стала мнѣ такъ знакома. Пять человѣкъ прислуги, трое мужескаго пола — все молодежь. Старшій развѣ моихъ лѣтъ, а то мальчики. Двѣ горничныя въ затрапезѣ и въ немытомъ видѣ. У одной богатые русые волосы, надо лбомъ волна не улеглась, сзади косы на шею свѣсились. Чаепитіе и уборка посуды. Старшій слуга подходитъ и спрашиваетъ неохотно:

— Что угодно? Говорю: — Купеческій сынъ такой-то, пріѣхалъ изъ — ска, на службу проситься. Пошелъ докладывать; и, разумѣется, горничныя на меня смотрятъ, переглядываются и говорятъ съ улыбочкой. Слышу голосъ довольно серьёзный говоритъ: — Позови въ столовую. — Пройдите, говорить, въ ту комнату. Бросаю шубу на клеенчатый диванъ, иду. Комната безъ всякой роскоши, сквозь драпировку видна другая, попараднѣе. Входитъ мужчина въ черномъ штофномъ халатѣ съ малиновой отдѣлкой, сѣденькій, плотный. Подходитъ съ любезнымъ видомъ подаетъ руку.

— Василія Петровича Бредихина сынъ?

— Да.

— Зачѣмъ пожаловали?

Объяснилъ.

— Я съ батюшкой вашимъ въ послѣдній разъ тогда-то и тогда-то встрѣчался. Здоровъ ли? Чѣмъ до сихъ поръ занимались?

На все это отвѣчаю. Послѣ я узналъ, что ему было обо мнѣ сказано. Вообще, онъ не очень довѣрялъ купеческимъ сынкамъ, которые были въ гимназіи; но меня рѣшилъ принять, ежели не покажусь негоденъ.

Наконецъ, послѣ разныхъ распросовъ, говорятъ:

— Мѣста никакого особеннаго я вамъ предложить не могу; а такъ, чѣмъ придется, ежели угодно заняться, извольте.

Я кланяюсь. Изъ прихожей все время слышенъ былъ разговоръ и смѣшки. Тутъ слышу женскій голосъ говоритъ:

— Поступилъ.

— Какое же вознагражденіе вы желаете получать?

— Какое угодно — ну, хоть пятнадцать, десять рублей…

— Хорошо, я могу вамъ назначить и пятнадцать рублей (такое въ голосѣ удареніе, что это дескать, очень много). Ну, а тамъ посмотримъ. Пройдите въ контору, спросите конторщика, Ивана Григорьевича Жабрина; скажите, что я васъ принялъ на службу, и чтобы вы покуда были при конторѣ, по письменной части. А тамъ вамъ укажутъ койку, гдѣ помѣститься.

— У меня есть помѣщаніе, Илья Егорычъ; я здѣсь у тетки остановился.

— Кто такая?

Я разсказалъ.

— Ну, какъ знаете. А службу можете съ сегодняшняго же дня начать. Съ Богомъ, желаю счастливо.

Опять подалъ руку и пошелъ. Выхожу въ радости, шубу надѣлъ и поклонился всѣмъ вообще. Всѣ головой кивнули, а дѣвушка съ косами проговорила, не глядя и перебирая пальцами по сѣлу: — мое вамъ почтеніе.

Идти въ контору отъ задняго крыльца дома приходилось черезъ весь дворъ. Изъ прихожей въ обѣ двери видно много народу; разговоръ идетъ громкій. Сидитъ у печки старикъ сторожъ, въ родѣ нищаго. Спрашиваю, можно ли увидать конторщика Ивана Григорьича. — А вонъ, и ткнулъ въ дверь. — А шубу куда повѣсить? — На кровать положьте. Въ комнатѣ, гдѣ стояли кровати, иные еще одѣвались, въ халатахъ были, чай пили. Наконецъ, розыскалъ конторщика и объяснилъ о своемъ поступленіи. Тотъ принялъ какъ будто любезно, а между тѣмъ, шпильку подпустилъ насчетъ того, какъ непріятно, должно быть, идти на службу, когда прежде, можетъ быть, разсчитывалъ собственную контору имѣть. Другіе прикащики подходятъ, этотъ разговоръ слушаютъ. Наконецъ, предложили мнѣ чаю. Передвинули столъ, чтобы очистить для меня мѣсто, и потомъ сталъ я что-то переписывать, не помню что: въ какомъ-то туманѣ былъ. На третій день возвратился изъ — ской ярмарки самый старшій приказчикъ, Терентій Алексѣичъ Богатовъ, съ двумя подручными. Ярмарка вышла удачная. Вообще, онъ былъ человѣкъ бойкій, а тутъ того бойчѣе. Нужно было заканчивать множество ярмарочныхъ бумагъ. Сейчасъ же, валенокъ еще не снимать, ко мнѣ подходитъ, не здоровается, прямо списокъ товарный даетъ: — Вотъ, говоритъ, которыя тутъ мѣста. краснымъ карандашемъ закружены, фактуру составьте на имя такого, и потомъ счетъ по фактурѣ ему же. Цѣны вотъ тутъ карандашемъ проставлены. Мѣста одного товара соедините въ одну строку. Другому все это понятно, а я никогда торговыхъ бумагъ не видалъ. Слышалъ я, между тѣмъ, что Терентій Алексѣичъ человѣкъ важный, сказать или спросить ничего не смѣю. Слава Богу, товарищи, которые въ нашей комнатѣ сидѣли, помогли: разграфили мнѣ бумагу, объяснили какъ заголовокъ составить, какія сокращенія что значатъ, образецъ дали, какъ все расположить. На слѣдующій день позвали меня къ хозяину. Сидитъ въ кабинетѣ. Немножко ко мнѣ голову повернулъ и говоритъ ласково:

— Что, Бредихинъ, каково привыкаешь?

— Слава Богу, говорю.

— Вотъ возьми письмо, перепиши, принеси сюда. Такъ и пошла изо дня въ день писарская работа.

Обстановка и служебный порядокъ.

Тутъ я сдѣлаю одну общую оговорку. У меня одна цѣль — разсказать все, какъ въ самомъ дѣлѣ было. Скажу и хорошее, и дурное. Но, для ясности, долженъ предупредить, что у насъ все было лучше, пожалуй, и гораздо лучше, чѣмъ у многихъ другихъ. И дѣло было чище, ужь потому, во-первыхъ, что мы не знали всѣхъ тѣхъ штукъ, которыя по нуждѣ бываютъ. И обстановка была лучше, и люди вообще лучше, начиная съ хозяина. Не безгрѣшный онъ былъ человѣкъ, но прочимъ, какіе въ городѣ въ мое время были купцы, было до него очень далеко.

Домъ Ильи Егорыча былъ деревянный, но оштукатуренъ въ бѣлый цвѣтъ, крыша зеленая, въ большія стекла оконъ видны были цвѣты и драпировка. Такіе я послѣ въ Москвѣ видалъ особнячки барскіе. Садъ довольно большой, тутъ же вдоль улицы тянется. Помѣщеніе больше, чѣмъ съ виду казалось, потому что со стороны двора шла пристройка, гдѣ, въ верхнемъ этажѣ, были комнаты хозяйки, Дарьи Прокофьевны. Но, насколько дать имѣлъ видъ пріятный, веселый, настолько контора выглядѣла уныло и непривѣтливо. Строеніе было ничего себѣ; и крыша такая же желѣзная, зеленая. Но стѣны, дешевизны ради, были выпачканы сѣрой краской. И цвѣтъ унылый, и составъ краски самый дранной. Удивительно, какъ могутъ богатые люди изъ-за гроша свое жилье въ противный видъ приводить. Двѣ комнаты изъ сѣней налѣво назывались дворянской половиной; должно быть потому, что какъ онѣ были непроходныя, и мало кому была надобность туда заглядывать, такъ вольности дворянской тамъ могло быть больше: спать можно было свободнѣе, въ халатъ раньше облечься, пулечку составить. Бѣлили у насъ ежегодно. Два раза въ годъ мыли шторы и окна. А однажды, въ пустое лѣтнее время, когда можно было немногихъ остающихся прикащиковъ переселить въ амбаръ, произведена была даже окраска дверей, подоконниковъ и половъ. Причемъ, вслѣдствіе экономическаго состава краски на вонючемъ рыбьемъ жирѣ, мы живо эту новую краску разнесли на подошвахъ, чего экономъ не предусмотрѣлъ, чѣмъ былъ сконфуженъ.

Дѣло дѣлалось, по мѣрѣ надобности, во всѣхъ комнатахъ. И письменныхъ столовъ вездѣ было по нѣскольку; и шла ряда или переговоры съ разнаго рода людьми, русскими и бурятами, по доставкѣ товаровъ или по домашнему хозяйству, или по мелочнымъ продажамъ чайковъ и покупкамъ пушнины. Шла также довольно постоянная возня съ пострадавшими или сомнительными товарными мѣстами: а иногда производилась и вязка бѣлки, операція копотная, неопрятная и зловонная. По утрамъ въ зимнее время очень людно бывало; тѣмъ болѣе, что многіе приходили съ морозу погрѣться стаканомъ чаю или хоть постоять въ теплѣ. Собственно подъ контору было удѣлено двѣ комнаты: одна такая, что нашему крупному конторщику (онъ же бухгалтеръ) только стоять гдѣ было между конторкой, полками и боковымъ столомъ, заваленнымъ текущими и прошлогодними книгами. Другая комната, гдѣ насъ сидѣло четверо, была немножко побольше, но за то проходная; и дверь въ двухъ шагахъ отъ входной, которая, бывало, минуты не постоитъ затворенной. Паръ такъ и стелется. А печь, конечно, закрывается сколько можно жарче, и потому угаръ. Во всѣхъ остальныхъ комнатахъ стояли вдоль стѣнъ кровати, больше или меньше, смотря потому, какъ наѣзжали приказчики, слѣдовавшіе при товарахъ, возвращавшіеся съ ярмарокъ или вызванные по дѣламъ. Дѣло было большое, раскинутое; пріѣзды и отъѣзды частые. Комнаты, менѣе проходныя, считались почетными. Кто постарше, тамъ и помѣщался. Но совершенно обезпеченныя мѣста были только у двоихъ или троихъ, прочіе же, по мѣрѣ надобности, перекочевывали. Даже въ общей комнатѣ, которая и столовой служила, мѣста перемѣнялись. А главное, кровати, которыя ближе къ дверямъ, невозможно было соблюсти въ опрятности. Какъ кто вошелъ съ морозу или изъ подъ дождя, или грязью забрызганъ, русскій или бурятъ, такъ прямо на кровать и садится. Въ прихожей стоялъ у насъ столъ съ самоваромъ, посудный шкапъ и угловой шкапъ, въ которомъ помѣщался умывальникъ. Подъ праздникъ во всѣхъ комнатахъ зажигались лампадки. Кромѣ солидныхъ книгъ въ конторѣ, роскоши вообще ни малѣйшей. Столы, стулья и кровати крашеные, самые дешевые, базарные. Молодцовской наше помѣщеніе не называлось и слово «молодцы» у насъ не было въ употребленіи. Говорилось контора и флигель, и приказчики. Прежній бухгалтеръ называлъ контору штабомъ, и это слово удержалось. Онъ же хозяйскихъ племянниковъ называлъ принцами крови. Для женатыхъ былъ особый флигель.

Порядокъ жизни былъ вообще такой: хозяинъ вставалъ рано и сейчасъ же принимался за дѣла. Съ семи часовъ каждаго могли къ нему потребовать. Стало быть, и всѣмъ приходилось рано подниматься. Рѣшится человѣкъ вставать, ноги съ постели спуститъ, обуется, надѣнетъ, по сибирскому обычаю, легкій халатъ изъ рубашечнаго ситцу, постель оправитъ и идетъ умываться. Причесавшись, большею частью въ этомъ же халатѣ, за образъ перекрестится. Одѣлся человѣкъ, пьетъ чай, некрѣпкій, въ накладку или прикуску. Понимаютъ толкъ и въ чаѣ вовсе безъ сахару. Кто изъ непьющихъ, да не съ похмѣлья, ѣсть булки, а кто пустой чай пьетъ. Чай хорошій, не такой, какъ въ гостиномъ дворѣ за прилавкомъ пьютъ. Свой вѣдь былъ товаръ; знатоки выбирали, изъ недорогихъ фамилій, да хорошій. Или шелъ чай сборный, называемый мѣшечный, изъ фунтовъ, въ томъ числѣ и высокаго сорта, которые остаются въ Кяхтѣ при перекупоркѣ мѣстъ. Насчетъ сахару стѣсненія никакого, сколько хочешь. Печеніе изъ второго сорта, но всегда прибавляли часть хозяйскихъ булочекъ и пирожковъ съ вареньемъ. Всего этого пеклось много, на случай всякихъ гостей, и, разумѣется, оставалось.

Съ семи часовъ дѣло въ ходу. Одного за другимъ къ хозяину таскаютъ. Являются возчики; приходятъ люди по разнымъ дѣламъ. Прислуга, работники, кучера, горничныя, поваръ тормошатъ эконома. Онъ суетится, на рысяхъ вылетаетъ со двора въ разгонной тележкѣ или санкахъ, возвращается и опять уѣзжаетъ. Кто пишетъ, кто щелкаетъ на счетахъ; кого турятъ по разнымъ порученіямъ. И чѣмъ дальше подвигается утро, тѣмъ горячѣе ждетъ дѣло. Въ одиннадцатомъ часу пьютъ второй чай. Кромѣ печенья, тутъ часто бываютъ и пироги: съ мясомъ, съ капустой, съ морковью. Прикащики постарше пропускаютъ и по рюмочкѣ водки, съ какой-нибудь закуской отъ щедротъ эконома. И сейчасъ же въ голосахъ перемѣна: изъ третьей комнаты слышно. Работа сама собой, и, между прочимъ, въ это время являются прикащики изъ другихъ заведеній съ выручкой или бумагами. Такъ дѣло идетъ до обѣда.

Домъ тетушки былъ отъ конторы въ двадцати минутахъ скорой ходьбы. Стало быть, приходилось вставать въ самомъ началѣ седьмого, одѣваться, и убѣгать, пока тетушка еще спала. Въ теплое время, когда сухо, да не суетишься что опоздалъ, хорошо такъ пройтись. Но въ слякоть или въ морозъ трескучій, когда и не видать разсвѣта, не очень весело бывало. Особенно жутко стало приходиться впослѣдствіи когда пошли кутежи, да выпивки до позднихъ часовъ. Вообще я не опаздывалъ; но чаемъ попускался часто. Я собственно торопился записывать въ книгу вчерашнюю почту. У насъ письма не копировались; были въ конторѣ всѣ копировальныя принадлежности и опыты дѣлались этотъ порядокъ завести; но ничего путнаго не вышло. Хозяинъ новыхъ выдумокъ вообще не одобрялъ, да это дѣло намъ дѣйствительно не подходило. Онъ почти всѣ письма писалъ самъ, а писать перомъ не любилъ; писалъ карандашомъ по сѣрой бумагѣ очень быстро, почти безъ помарокъ, а мы переписывали. При письмахъ сплошь и рядомъ деньги и документы. Деньги большія; приготовить ихъ нужно, забандеролить аккуратно, да укладисто. Пріемъ только до двѣнадцати, да и простыхъ писемъ только до двухъ. Тогда же утромъ и полученіе почты, денегъ большихъ, бѣготня въ банкъ, бѣготня со справками къ хозяину, торчаніе у него за стуломъ, пока онъ пишетъ — однимъ словомъ, бѣда. На все это трое-четверо и изъ нихъ который-нибудь или другимъ дѣломъ занятъ, или угнанъ, или капризится. И все написанное еще считывай, чтобы вѣрно было. А какъ этакими чудесами почту сумасшедшую обработаешь, да отправишь, хозяинъ все самонадѣяннѣе становится.

Вотъ за этимъ-то снаряженіемъ почты я въ первый разъ почувствовалъ, что у меня сердце ретивое — пожалуй, что неменьше, чѣмъ у сестры. А то я въ самомъ дѣлѣ думалъ, что мнѣ свойственно только слоняться и скучать, да чтобы меня безпрестанно бранили.

За столъ къ обѣду садилось то много, то мало, смотря по времени, когда въ сборѣ были или въ разъѣздѣ. При многолюдствѣ, молодежи приходилось плохо. Готовилось вдоволь, и такого кушанья, что можно было ѣсть. Подавали щи съ мясомъ или уху. Очень часто пирогъ пополамъ съ свѣжей рыбой и съ нашимъ сибирскимъ омулемъ. Потомъ подавали жаркое. Не въ рѣдкость было и какое-нибудь хорошее блюдо съ хозяйскаго стола, послѣ большихъ обѣдовъ. Всего чаще рыба холодная и мороженое или кремъ. А то и къ жаркому птицъ или какія-нибудь котлетки. Такія крупныя рыбы бывали, что и намъ доставалось вволю; тѣмъ болѣе, что подобная благостыня чаще появлялась за ужиномъ, когда народу поменьше. Къ водкѣ прикладывались и передъ обѣдомъ, и передъ ужиномъ, а иногда, шутя-шутя, и выпивочка вечерняя устраивалась. Я, разумѣется, не ужиналъ; торопился домой пораньше, и тетушка всегда припасала для меня что-нибудь, ѣмъ и разсказываю ей про наши дѣла; и, конечно, эти ужины были для нея самымъ пріятнымъ временемъ. Послѣ обѣда, отъ трехъ до пяти, было свободное время. Кто спалъ, кто отправлялся по дѣламъ своимъ. Для меня эти два часа сдѣлались потомъ самыми важными. Тогда я и обѣдать пересталъ въ конторѣ, чтобы непримѣтно было, когда я ухожу, когда нѣтъ. Въ шестомъ часу былъ чай, которымъ и я всегда безмятежно пользовался. Потомъ опять занятія или разговоръ до ужина.