Мелкие сошки (Салов) — ДО

МЕЛКІЯ СОШКИ.

РАЗСКАЗЪ.

(Посвящается О. Д. Зайковской).

I.

Село Дубасово встрѣчало Пасху. Батюшка отецъ Василій, кругленькій, толстенькій мужчина, лѣтъ сорока пяти, живо отслужилъ заутреню, сопровождавшуюся пушечными выстрѣлами; суетливо перехристосовался со всѣми бывшими въ церкви прихожанами, причемъ набралъ полныхъ три кошёлки крашенныхъ яицъ, и слегка поссорился изъ-за нихъ съ дьякономъ; живо отслужилъ обѣдню, во время которой, къ общему смущенію молельщиковъ, прочиталъ евангеліе по-гречески; тотчасъ же послѣ обѣдни освятилъ разставленные вокругъ церкви куличи, пасхи и яйца; обобралъ лежавшіе на нихъ мѣдные семитки и трешники, и къ тому времени, когда на колокольнѣ помигивало только три, четыре плошки, неуспѣвшія догорѣть, а на востокѣ заалѣла багровая полоска зари, вся служба была уже покончена и народъ, подъ веселый трезвонъ разбитыхъ колоколовъ, съ узелками въ рукахъ, счастливый и довольный, расходился по домамъ.

Возвратилась къ себѣ домой съ такимъ же узелкомъ и учительница дубасовской сельской школы Елена Петровна Молчанова. Въ просторныхъ сѣняхъ, отдѣлявшихъ квартиру учительницы отъ школы, Елены Петровна увидала кухарку, раздувавшую сапогомъ угли въ самоварѣ, и поспѣшно спросила ее:

— Ну, что бабушка?

— Ничего, почиваютъ…

— Все время спала?

— Все время; только разикъ просыпались…

— Лекарство давала?

— Давала.

— Не бредила?

— Бредить не бредили, а все какъ-то шептали не хорошо… въ забытьи что ли!.. по-французски… про газеты спрашивали…

— Что, про газеты?

— Спрашивали, почему газетъ не доставляютъ… «Съ этой, говоритъ, проклятой земской почтой не узнаешь, что на бѣломъ свѣтѣ дѣлается!»

И затѣмъ, опустивъ заткнутый за поясъ подолъ пестраго сарафана, кухарка подошла къ молодой учительницѣ, отерла фартукомъ губы, вытянула ихъ впередъ и проговорила:

— Ну, таперь, Христосъ воскресъ.

— Воистину воскресъ.

Войдя въ свою квартиру, Елена Петровна развязала узелокъ, вынула изъ него небольшую покачнувшуюся на бокъ пасху, такой же куличъ, съ сахарнымъ розаномъ на верху и красными яйцами вокругъ, накрыла столъ бѣлой скатертью, достала изъ шкафчика ножикъ и вилку, небольшой окорокъ, кусокъ швейцарскаго сыру и, уставивъ все это на столъ, пошла за перегородку. Тамъ, за перегородкой, укрывшись съ головой шерстянымъ теплымъ одѣяломъ, на желѣзной кровати, плотно приставленной къ стѣнѣ, лежала «бабушка» и видимо дрожала всѣмъ тѣломъ. Елена Петровна подошла къ кровати, приподняла осторожно уголъ одѣяла, пригнулась къ лицу лежавшей и, убѣдившись, что та не спала, спросила:

— Ну что, бабушка?

— Холодно, холодно, забормотала та, стуча зубами: — je gèle, j’ai froid… кости дрожатъ, кости…

— А я отъ обѣдни, бабушка…

— Pourquoi faire?

— Вѣдь сегодня пасха!..

— Ахъ да, пасха!.. c’est une grande fête… oui, oui…

— Похристосуемтесь давайте…

И, похристосовавшись съ бабушкой, Елена Петровна спросила:

— Чаю не хотите ли?

— Нѣтъ, нѣтъ…

— Ну, пасхи?

— Пасхи дай, дай… Святая она… Христосъ воскресъ!..

Елена Петровна сбѣгала за пасхой и подала ее старушкѣ. Та набожно перекрестилась, дрожащими костлявыми пальцами отщипнула маленькій кусочекъ, положила его въ ротъ и принялась шевелитъ старческими сморщенными губами.

— А кулича не подать вамъ?

Но старушка помахала рукой, перекрестилась еще разъ, отвернулась къ стѣнѣ и снова укуталась съ головой одѣяломъ.

Елена Петровна оставила бабушку, отерла навернувшіяся на глаза слезы, отворила дверь въ сѣни и, приказавъ кухаркѣ нести самоваръ, возвратилась въ комнату. Она сняла съ себя скромную шляпку, украшенную лентой, сбросила пальто, пригладила рукой немного растрепавшіеся волосы и, поправивъ свое простенькое платье, подсѣла къ накрытому столу. Разговѣвшись и выпивъ двѣ чашки чаю, Елена Петровна хотѣла было прилечь на диванѣ, чтобы отдохнуть немного, какъ вдругъ въ окно, возлѣ котораго она сидѣла, кто-то постучалъ но стеклу пальцемъ, а вслѣдъ за тѣмъ чей-то голосъ проговорилъ:

— Христосъ воскресъ!

Елена Петровна вздрогнула, отскочила отъ окна, но увидавъ земскаго врача Григорія Иваныча Петрова, разсмѣялась и снова подошла къ окну.

— Испугалъ я васъ, а?

— Немножко…

— Однако вы не изъ храбрыхъ!

— Нервы у меня ослабѣли… все боюсь чего-то…

— Христосъ воскресъ, повторилъ онъ, улыбаясь.

— Воистину воскресъ!

— Вотъ это отлично! воскликнулъ докторъ: — развѣ черезъ стекло христосуются?

— Боюсь окно отворить! бабушка зябнетъ.

— Помилуйте, Господь съ вами! Да теперь на дворѣ теплѣе, чѣмъ въ комнатѣ… Я, какъ видите, весь въ парусинѣ, и то жарко… Прелестный день! Тепло, душисто…

Елена Петровна отворила окно и подала юному доктору свою маленькую руку. Теплая струя воздуха такъ и ворвалась въ комнату.

— Ну, вотъ, такъ-то лучше будетъ! проговорилъ докторъ, взявъ протянутую ему руку и дружески стиснувъ ее въ своей. — Ну, что бабушка, вотръ грандъ меръ? спросилъ онъ невозможнымъ выговоромъ: — такъ что ли по вашему?

— Такъ-то такъ, замѣтила Елена Петровна: — выговоръ только у васъ не хорошій!.. Но…

— Что но?

— Не нравится мнѣ, что вы подшучиваете надъ бабушкой.

— Подшучивать не значитъ обижать, или осуждать… Я вовсе не осуждаю, что бабушка ваша до сихъ поръ стоитъ за свое дворянское происхожденіе и гордится имъ. Я самъ готовъ гордиться своимъ плебейскимъ происхожденіемъ и, ей Богу, нисколько не буду въ претензіи, если вы, напримѣръ, будете подшучивать надъ этимъ… Лишь бы въ шуткѣ не было ничего оскорбительнаго.

— Я, подшучивать! перебила Елена Петровна: — никогда!

— Да если я позволяю вамъ это?

— Вы-то позволяете, да я-то не позволю себѣ!

— Институтка! вскрикнулъ докторъ, добродушно улыбаясь: — институтка съ ногъ до головы… Впрочемъ, это-то именно и нравится въ васъ!.. Право, «комильфотность» совсѣмъ не такъ смѣшна… Она идетъ всѣмъ, а женщинамъ въ особенности. Съ этой «комильфотностью» какъ-то особенно хорошо сливается женственность, а женственность есть лучшая красота женщины… Большая ошибка, что нынѣшнія женщины стараются походить и манерами, и костюмомъ на мальчишекъ!..

И вдругъ, перемѣнивъ тонъ, онъ спросилъ:

— Ну, что больная наша? Вчера я не заходилъ къ ней… Что было съ ней вчера и что было сегодня? разсказывайте!

— Плоха… въ забытьи все… даже какъ будто сознаніе начинаетъ терять…

— А нога?

— Сегодня не видала, а вчера вечеромъ не хороша была, очень не хороша…

— Такъ оно и должно быть, проговорилъ докторъ. — Старческая гангрена, сударыня!.. Тутъ ужь ничего не подѣлаешь…

— Неужели нѣтъ спасенія?

— Нѣтъ-съ.

— Жаль мнѣ ее! проговорила Елена Петровна, вздохнувъ. — Какъ вспомню, что скоро не будетъ ея, такъ сердце и защемитъ. Грустно, тяжело сдѣлается. Такъ бы и вырвала ее изъ рукъ этой ужасной смерти! Вотъ и теперь, праздникъ у всѣхъ, всѣ веселы, счастливы, а у меня на душѣ горе, тоска. Бывало, въ этотъ день бабушка всегда торжествовала, надѣвала на себя лучшіе свои наряды, а теперь бѣдненькая лежитъ себѣ укрывшись одѣяломъ и кажется не сознаетъ даже, что сегодня любимый ея праздникъ. Бывало, всегда съ бабушкой разговлялась, а теперь вотъ одной приходится.

— Пора костямъ и на покой! замѣтилъ докторъ.

— Знаю я это, перебила его Елена Петровна: — понимаю очень хорошо, что два вѣка не проживешь, а все-таки разлука тяжела. Вамъ извѣстно, что материнскихъ ласкъ я не помню, отца тоже, кромѣ бабушки у меня не было никого. Она выняньчала меня, выкормила, въ люди вывела. Только она одна и была у меня…

— Ну, будетъ вамъ, будетъ! перебилъ его докторъ. — Все это очень понятно, а все-таки чѣмъ меньше будемъ мы вспоминать объ этомъ, тѣмъ легче будетъ для васъ.

И, перемѣнивъ тонъ, онъ прибавилъ:

— А вѣдь я вотъ зачѣмъ завернулъ къ вамъ, милый другъ…

Елена Петровна слегка вздрогнула; движеніе это не ускользнуло отъ молодого медика.

— Вы что-жь это вздрогнули? спросилъ онъ.

— Такъ, ничего…

Докторъ расхохотался.

— Неправда, проговорилъ онъ: — это не безъ причины.

— Право же, нѣтъ…

— Ну, такъ я объясню вамъ причину. Васъ удивило, что я васъ «милымъ другомъ» назвалъ. Ну, признайтесь, такъ вѣдь? допрашивалъ докторъ, смотря снизу вверхъ прямо въ лицо учительницы.

Она улыбнулась.

— Институтская муштровка не вышла еще! замѣтилъ онъ, шутя: — но вѣдь это только ухо ваше не привыкло къ такимъ словамъ, а въ сущности «другъ» очень хорошее слово и ничего обиднаго въ немъ нѣтъ, тѣмъ болѣе, что мы съ вами и въ самомъ дѣлѣ друзья… Такъ вѣдь?

— Такъ.

— Слѣдовательно, и будемъ продолжать въ томъ же тонѣ, проговорилъ докторъ и, весело улыбнувшись, прибавилъ:

— Какъ думаете вы день провести?

— Дома просижу.

— Даже и въ такой праздникъ, какъ сегодня?

— Нельзя же оставить бабушку…

— А если съ бабушкой моя мать посидитъ?

— Я, право, не знаю…

— Кстати она ее своею «штатсъ-дамой» называетъ! подшутилъ медикъ: — слѣдовательно, ничего обиднаго тутъ не будетъ…

— Какъ вамъ не стыдно…

— Сверхъ того доложу вамъ, продолжалъ докторъ: — мать моя хорошая сидѣлка и вдобавокъ великая охотница ухаживать за тяжко больными. Она имѣетъ какой-то особенный даръ — успокоитъ, утѣшитъ и даже примиритъ больного съ его участью. Итакъ, вы пожалуйте къ намъ, а мать моя посидитъ съ больной. Сестра моя тоже очень проситъ васъ объ этомъ. Мы бы вмѣстѣ пообѣдали; послѣ обѣда пошли бы посмотрѣть, какъ народъ веселится, а, глядя на народъ, можетъ быть, и сами развеселились бы. Ну-съ, какъ вы думаете объ этомъ? Сестра непремѣнно тащить васъ велѣла, а мать приказала сказать вамъ, что будетъ весьма счастлива посидѣть у кровати своей «королевы».

— Я увѣрена, что она такъ не сказала.

— Почему это?

— А потому что она слишкомъ добрая женщина, чтобы смѣяться надъ умирающей. Впрочемъ, прибавила Елена Петровна: — дѣло не въ томъ; я знаю, что и вы не злой, а потому спасибо за приглашеніе.

— Да дѣло-то не въ «спасибѣ», а въ отвѣтѣ…

— Мнѣ и самой бы очень хотѣлось хоть на чужое веселье посмотрѣть…

— Мы и свое заведемъ!

— Будто?

— Ну, конечно… Такъ говорите же: идетъ, что ли?

— Ну, вотъ что: я приду къ вамъ; только позвольте отдохнуть… Я слишкомъ устала…

— Понятное дѣло!

— Въ которомъ же часу?

— Моя «штатсъ-дама» придетъ къ своей повелительницѣ въ двѣнадцать часовъ; вотъ вы тогда и пожалуйте. Теперь семь часовъ, прибавилъ докторъ, посмотрѣвъ на часы: — слѣдовательно, для отдыха времени достаточно…

— Конечно…

— Прекрасно! Давайте же за это вашу ручку.

Елена Петровна протянула ему руку, которую докторъ и не замедлилъ поцѣловать. Въ этотъ самый моментъ изъ-за угла школы вылетѣлъ щегольской тарантасъ, запряженный тройкою сѣрыхъ рослыхъ лошадей.

— Рррразъ! крикнулъ сидѣвшій въ тарантасѣ, увидавъ эту сцену и, злобно расхохотавшись, промчался мимо.

Елена Петровна вздрогнула и вырвала руку.

— А ужь вы и испугались! говорилъ между тѣмъ докторъ, весело захохотавъ.

— Еще бы! Точно вы не знаете, кто проѣхалъ!

— Знаю, очень хорошо, что Егоръ Ѳедотычъ Лопашовъ. Какъ не знать такую великую особу! Сегодня и у заутрени, и у обѣдни въ судейскомъ мундирѣ простоялъ и даже судейскій знакъ надѣлъ, чтобъ блеску больше было! Какъ не знать Егора Ѳедотыча! Вѣдь тоже нѣкоторымъ образомъ начальство ваше! Хоть и малограматенъ, а все же попечитель школы… Да, кстати! вскрикнулъ вдругъ докторъ, какъ бы вспомнивъ что-то: — бросилъ онъ, наконецъ, преслѣдовать васъ?

— Онъ низкій и гадкій человѣкъ!

— Экую новость сказали! подхватилъ докторъ, тоже въ свою очередь недовольный, что именно въ описанную минуту подвернулся имъ Лопашовъ: — кто же его за хорошаго-то считаетъ! Развѣ одинъ «батюшка», отецъ Василій! да и тотъ потому только, что Лопашовъ староста церковный, да денегъ за молебны не жалѣетъ!

Но вдругъ, увидавъ на глазахъ Елены Петровны слезы, онъ прибавилъ:

— Боже мой! да вы плачете, кажется?

— Чувствую я, что сцена эта не пройдетъ мнѣ даромъ! проговорила она.

— Какая сцена?

— Да вотъ то, что вы мою руку поцѣловали.

— Экая важность какая!

— Разумѣется, важности никакой нѣтъ, но ужь онъ-то съумѣетъ передѣлать ее на свой ладъ… Помяните мое слово…

— И пускай! Богъ помилуетъ — свинья не съѣстъ, говоритъ пословица. — И, перемѣнивъ тонъ, прибавилъ: — А когда же вы мнѣ письмо-то его покажете? вѣдь давно обѣщали…

— Покажу когда-нибудь…

— А вы сегодня! Кстати и посмѣемся надъ нимъ!.. Вотъ и весело будетъ!..

— Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ! заговорила торопливо Елена Петровна. — Письмо, пожалуй, я вамъ покажу, но только съ уговоромъ, что вы его никому не покажете, сестрѣ даже, и что вы никогда о немъ не скажете мнѣ ни слова, ни мнѣ, ни другимъ!

— Боже мой, какія заклинанія!

— Именно заклинанія.

— Ну, ладно, клянусь!

Елена Петровна отперла дрожавшими руками небольшой письменный столъ, выдвинула ящикъ, пересмотрѣла нѣсколько бумагъ, и, найдя, наконецъ, письмо, подала его доктору.

— Прочтемъ, прочтемъ! проговорилъ тотъ и хотѣлъ было читать, но Елена Петровна остановила его.

— Нѣтъ ужь, пожалуйста, проговорила она: — при мнѣ не читайте! Я не хочу оскорблять имъ своего слуха.

— Такъ прикажете взять съ собою?

— Возьмите, только съ уговоромъ.

— Опять заклинанія?

— Да, опять. Когда прочтете, разорвите его на мелкіе кусочки.

— И кусочки тѣ пустить на всѣ четыре вѣтра? подшутилъ докторъ.

— Пожалуй.

— Итакъ, дѣло рѣшено. Въ двѣнадцать часовъ къ вамъ приходитъ моя мать, садится возлѣ вашей бабушки, вздремнетъ вмѣстѣ съ ней, а вы къ намъ. Только ужь мы-то дремать не будемъ! Такъ, что ли?

— Такъ.

— Смотрите же, не измѣните! а теперь ложитесь и отдыхайте.

— Да, я очень устала…

Простившись съ Еленой Петровной, докторъ Петровъ спрыгнулъ съ кирпичнаго фундамента, на которомъ стоялъ все время, и, весело помахивая тросточкой, пошелъ домой, а Елена Петровна затворила окно, заглянула за перегородку и, убѣдившись, что бабушка спитъ, надѣла утреннюю блузу и, бросивъ на диванъ подушку, прилегла отдохнуть.

II.

Тѣмъ временемъ докторъ Петровъ успѣлъ пройти главную улицу села Дубасова, миновалъ базарную площадь и лавки, завернулъ въ глухой переулокъ, опустился на земляной валъ, оберегавшій какой-то огородъ и, доставъ изъ кармана письмо, прочиталъ слѣдующее:

«Милостивая государыня Елена Петровна! Долѣе того, что я перенесъ, я болѣе терпѣть не могу. Я рѣшился хлѣба и вотъ уже третьи сутки, вѣрьте истинному Богу, пища не идетъ мнѣ даже на умъ. Елена Петровна! воля ваша, только съ своей стороны я безъ васъ жить не могу, потому очень люблю васъ. Для васъ я ничего не пожалѣю, и божусь вамъ, что я устрою все какъ нельзя лучше и никто даже сомнѣнія не будетъ имѣть, что мы съ вами вмѣстѣ живемъ. Комната у васъ будетъ отдѣльная, на антресоляхъ, и почивать вы будете вмѣстѣ съ дочкой моей Агнюшей. Опосля этого кто-же можетъ подумать что, али сказать! Я готовъ даже при людяхъ не говорить съ вами, ругаться даже буду на васъ, что будто вы плохо съ дочкой науками занимаетесь, только наединѣ, чтобы всѣхъ этихъ притворствъ промежъ насъ не было! Вамъ извѣстно, что супруга моя Манефа Петровна отъ чрезмѣрно спокойной жизни до того растолстѣйши, что теперича ее поразилъ параличъ и будучи одержима недугомъ этимъ на силу передвигаетъ руками и ногами, такъ что больше все лежитъ въ своей комнатѣ и въ домъ мой никакого ходу не имѣетъ. Значитъ, на это онѣ обижаться не будутъ, такъ какъ въ противномъ случаѣ, я тоже завсегда могу показать свой характеръ. Вы будете первое лицо въ домѣ, и вамъ никакого положенія я не назначаю, а одно слово, что мое, то ваше, а когда супругѣ моей настанетъ смертный часъ, и она найдетъ себѣ вѣчное успокоеніе, то не откажите занять ея мѣсто. Такая же спокойная жизнь будетъ предоставлена мною и вашей многоуважаемой бабушкѣ. Дамы онѣ изнѣженныя, выросли въ роскоши, были богатыми, высокой дворянской фамиліи, каково же имъ теперь все это переносить и жить можно сказать въ нищетѣ. А у меня онѣ будутъ на первомъ планѣ, въ хорошемъ обществѣ и замѣсто хозяйки, даже лошадей и экипажъ будутъ имѣть отдѣльный. Человѣкъ я сильный и потому въ моихъ рукахъ вся ваша судьба. Не гнушайтесь этимъ и подумайте хорошенько, а я безъ васъ жить не могу, и вамъ тоже очень будетъ плохо, опосля на меня не пеняйте. Милая Леночка! Вѣрите ли вы, что денно и ночно я объ васъ помышляю, а когда случится увидать васъ хоть мелькомъ, то даже сердце надрывается. Кажется былъ бы самымъ счастливымъ человѣкомъ, еслибы только привелъ Господь имѣть васъ въ полномъ своемъ распоряженіи. Красавица вы моя, ангелъ мой небесный! будетъ вамъ всю эту пустую фонаберію играть, бросьте ее! Ей Богу я не такой человѣкъ, и ужь кого полюблю, того озолочу. Говорю вамъ по чести, что съ ума сошелъ по васъ, а въ мои года, это даже очень трудно переносить. Я на все готовъ рѣшиться, и ужь если вы такъ очень опасаетесь грѣха и отвѣтственности на страшномъ судѣ Господнемъ, то извольте: я выправлю фальшивые документы, и мы тайно, гдѣ-нибудь подальше, чтобы не было какого либо преслѣдованія отъ властей, обвѣнчаемся съ вами законнымъ порядкомъ. Вотъ вамъ, коли на то пошло! Теперь кажется сомнѣваться нельзя. Прошу васъ письменный отвѣтъ опустить въ церковную кружку, въ кою собирается на красный крестъ и коя виситъ на паперти. Завтра у насъ будетъ высыпка, и я, какъ ктиторъ въ ту же секунду сей вашъ отвѣтъ немедленно заполучу».

— Ахъ, скотина! вскрикнулъ докторъ Петровъ, прочтя письмо, и разразился неистовымъ хохотомъ.

— Что это вы смѣетесь такъ? раздался вдругъ чей то голосъ.

Петровъ повернулъ голову и увидалъ батюшку отца Василія. Батюшка вмѣстѣ съ дьячками сидѣлъ на телегѣ, запряжепой парой лошадей, и куда-то ѣхалъ.

— Что это вы, а? повторилъ батюшка и приказалъ дьячку остановить лошадей.

— А вотъ видите забавляюсь, по вѣтру бумажки пускаю! проговорилъ докторъ, разорвавъ письмо на клочки и разбрасывая ихъ по воздуху.

— Письмо, вѣроятно? спросилъ батюшка.

— Да, письмо.

— Смѣшное, должно быть?

И батюшка, кивнувъ головой, засмѣялся.

— А что? спросилъ докторъ.

— Да ужь очень хохотали вы…

— А вы-то сами надъ чѣмъ смѣетесь?

— А я ужь на васъ глядя!..

— Такъ давайте вмѣстѣ хохотать, подшутилъ докторъ.

— И радъ бы радостью, перебилъ его батюшка: — да некогда.

— Славить небось ѣдете!..

— Ну, славить! Вѣдь это на Рождество, поди, славятъ-то, а теперь съ молебнами…

— Куда же теперь?

— Да къ самому главному.

— Къ кому это?

— Къ старостѣ, къ Егору Ѳедотычу.

— Не раненько ли? спросилъ докторъ.

— Пораньше-то лучше!.. А ужь къ вамъ, извините, завтра…

— Когда хотите! вѣдь я не главный…

И, раскланявшись съ батюшкой, докторъ пошелъ домой.

III.

Егоръ Ѳедотычъ Лопашовъ не могъ особенно гордиться знатностью своею происхожденія. Сынъ цѣловальника и самъ бывшій цѣловальникъ, онъ родился въ кабакѣ, въ кабакѣ выросъ, въ кабакѣ воспитался и тамъ же окрѣпъ и нравственно, и физически. Отецъ его былъ цѣловальникомъ во времена откуповъ еще, а именно въ ту знаменательную эпоху, когда общества трезвости почитались вредными, когда господа исправники, по просьбѣ управляющихъ откупами, пороли мужиковъ за составленіе приговоровъ, запрещающихъ пьянство, а судъ ссылалъ на поселеніе каждаго виновнаго въ провозѣ водки изъ чужого округа. Егоръ Ѳедотычъ, а тогда еще просто Егорка, все это видѣлъ, зналъ и моталъ себѣ на усъ. Когда откупа были уничтожены, отецъ Егора Ѳедотыча не перенесъ этого удара, и въ одно прекрасное утро, послѣ здоровой выпивки, былъ усмотрѣнъ въ постели мертвымъ. Похоронивъ отца (Егору Ѳедотычу было тогда лѣтъ двадцать), молодой Лопашовъ женился на теперешней своей супругѣ Манефѣ Петровнѣ и, не располагая особенно большими деньгами, снялъ въ одномъ большомъ базарномъ селѣ кабачекъ, въ которомъ и открылъ свою скромную дѣятельность. Онъ прибилъ надъ входомъ кабачка небольшую вывѣсочку съ надиисью: «распивочно и на выносъ», привязалъ къ шесту кабацкое знамя, украсилъ свою комнатку занавѣсочками, увѣшалъ стѣны картинами религіознаго содержанія, поддерживалъ передъ иконами неугасимую лампаду, устроилъ себѣ за печкой двуспальную кровать съ пестрымъ ситцевымъ пологомъ и клопами, и одѣвшись въ красную рубаху и плисовыя штаны, всталъ за стойку и на новыхъ началахъ принялся торговать водкой. Трудился Егоръ Ѳедотычъ неусыпно и результатомъ трудовъ этихъ было то, что черезъ годъ у него былъ уже органчикъ, или лучше сказать, шарманка, весьма заинтересовавшая своими мелодіями простоватыхъ мужиковъ, была своя лошадка и даже красивая городская тележка на лежачихъ рессорахъ. На тележкѣ этой Егоръ Ѳедотычъ, вмѣстѣ съ супругой, разъѣзжалъ тихохонько по окрестнымъ селамъ и деревнямъ, сближался съ народомъ, поилъ его водкой, шутилъ, балагурилъ, снималъ одинъ кабакъ за другимъ, и ни одному становому даже и въ голову не приходило сцапать этого новаго пропагандиста «русскаго веселья» и препроводить куда слѣдуетъ. Черезъ годъ у Лопашова былъ уже не одинъ кабакъ, а нѣсколько, и самъ онъ торчать за стойкой пересталъ, а подобралъ себѣ помощниковъ, за которыми и слѣдилъ съ проницательностью кабацкаго «жоха». — «Сквозь бочки видитъ! на пять аршинъ въ землю смотритъ!..» говорили про него. Обзаведясь кабаками, Лопашовъ перемѣнилъ свой костюмъ. Красную рубаху и плисовыя штаны сбросилъ и облекся въ долгополый сюртукъ, который и укорачивалъ по мѣрѣ того, какъ увеличивались его капиталы. Тихонькій и слабенькій прежде, голосъ его становился звучнѣе и звучнѣе и сталъ покрывать собою на земскихъ собраніяхъ другіе голоса: знакомство онъ повелъ уже не съ одними мужиками, но и съ купцами, и господами, и вмѣсто одной лошади у него было три. Къ этому времени послѣдовало распоряженіе о водочныхъ заводахъ, и Егоръ Ѳедотычъ въ ту же секунду словно выросъ аршинъ на пять. Ни мало не медля, онъ смахалъ въ городъ, выхлопоталъ себѣ всѣ нужные документы и приступилъ къ постройкѣ завода. Заводъ выросъ, какъ грибъ. Явился водочный мастеръ изъ жидовъ, и спеціальная водка съ красивыми этикетами и съ игривыми наименованіями заполонила всю округу. Егоръ Ѳедотычъ перемѣнилъ квартиру и, снявъ себѣ особый домикъ съ полисадничкомъ и огородомъ, поселился въ этомъ домикѣ, нашилъ себѣ пиджаковъ и визитокъ и знакомство повелъ уже исключительно съ одной только «чистой публикой», «чернь» же принималъ только въ конторѣ. Сообразно съ костюмомъ измѣнился и образъ жизни Егора Ѳедотыча; онъ словно переродился, словно змѣя вылупился изъ своей прежней чешуи, сбросилъ ее и явился на свѣтъ Божій чистенькимъ и свѣженькимъ. Въ многолюдномъ селѣ, въ которомъ онъ жилъ, онъ сталъ считаться душою общества. Онъ любилъ выпить, половеласничать, поиграть въ картишки; собиралъ у себя вечеринки, посѣщалъ вечеринки другихъ, устраивалъ пикники, спектакли, танцы и кончилъ тѣмъ, что выхлопоталъ даже разрѣшеніе открыть въ селѣ клубъ. До женскаго пола Егоръ Ѳедотычъ былъ такой охотникъ, что не пропускалъ ни одного смазливенькаго личика и, благодаря своей молодости, бойкости и даже нахальству, а пуще всего деньгамъ, которыхъ онъ на эту «статью» не жалѣлъ, побѣды доставались ему и часто, и легко. Облюбуетъ бывало красавицу, пошепчется съ нею, погремитъ деньгами, подмигнетъ, передернетъ плечами и, смотришь, готово!

Выстроенный Егоромъ Ѳедотычемъ заводъ не замедлилъ сдѣлать свое дѣло, и не прошло десяти лѣтъ, какъ Лопашовъ размахнулся во всю. Капиталы его достигли сотенъ тысячъ; онъ выстроилъ въ городѣ какую-то богадѣльню, за которую былъ награжденъ золотою медалью на шею, отвалилъ сколько-то на крейсеровъ и на красный крестъ, ознакомился съ сильными, если не міра сего, то губерніи, въ которой проживалъ, сдѣлался потомственнымъ почетнымъ гражданиномъ, растолстѣлъ, разжирѣлъ, обрюзгъ и, наконецъ, купилъ село Дубасово.

IV.

Въ описываемой мѣстности село это играетъ значительную роль какъ въ отношеніи торговомъ, такъ и въ смыслѣ цивилизаціи. Въ селѣ этомъ насчитывается до полуторы тысячи душъ и до двѣнадцати тысячъ десятинъ земли. Въ числѣ другихъ селъ и деревень различныхъ уѣздовъ и губерній, село Дубасово принадлежало одной весьма извѣстной у насъ графской фамиліи, одинъ изъ позднѣйшихъ представителей которой, позапутавшись въ дѣлахъ, сначала заложилъ это село, затѣмъ перезаложилъ, а потомъ принялся продавать дачу по частямъ: кому двѣсти, кому триста, кому пятьсотъ десятинъ. Однако, таковая дробная продажа графскихъ дѣлъ не поправила, и въ концѣ-концовъ, графъ махнулъ рукой на всю остальную дачу, съ роскошной усадьбой и съ знаменитымъ дубомъ, посаженнымъ, какъ говорятъ, руками преобразователя Россіи. Егоръ Ѳедотычъ, успѣвшій какими-то путями познакомиться съ графомъ въ Петербургѣ и цѣлый мѣсяцъ разыгрывавшій въ аристократическомъ кружкѣ его сіятельства роль шута, съумѣлъ до того понравиться и полюбиться графу, что за самую ничтожную цѣну купилъ этотъ остатокъ, состоявшій изъ шести тысячъ десятинъ земли, а вмѣстѣ съ нимъ и знаменитую усадьбу съ ея знаменитымъ дубомъ, величаво красовавшимся какъ разъ посреди обширнаго двора. Егоръ Ѳедотычъ безъ восторга не могъ говорить о графѣ. — «Ни единаго часа въ своемъ разумѣ не былъ, вспоминалъ онъ: — со всѣми французенками перезнакомился, ночевалъ у нихъ, живыя картины представлялъ; по всѣмъ сочинителямъ возилъ меня! Привезетъ, бывало, и показываетъ… „Нате-ка, говоритъ, посмотрите какого я вамъ типу привезъ!“ А я чего понимаю, извѣстно, пьяный! Сяду, бывало, а они на меня смотрятъ, да хохочутъ!»

Полученныхъ отъ Лопашова денегъ графу, конечно, хватило бы не надолго, но вспыхнула послѣдняя война, и графъ съ мечемъ въ рукахъ палъ при штурмѣ Плевны. Газеты не замедлили сообщить объ этомъ міру; иллюстрированныя изданія помѣстили его портретъ, и сцену, какъ графъ, потрясая саблей, падаетъ сраженный пулей; многочисленные друзья и пріятели принялись служить панихиды; какой-то поэтъ написалъ стихи на смерть графа и въ извѣстномъ кружкѣ стяжалъ себѣ славу этими стихами; тѣло графа торжественно перевезено было въ Россію; били барабаны, гремѣла музыка, но когда гробъ, увѣнчанный лаврами, достигъ своего назначенія, и когда надъ могильнымъ холмомъ была пропѣта послѣдняя «вѣчная память», про графа вскорѣ всѣ забыли. Газеты, возвѣщавшія о его геройской кончинѣ, позатратились; иллюстраціи съ портретомъ подшились къ другимъ нумерамъ и смѣшались съ другими портретами и сценами, и только одинъ поэтъ, продолжавшій декламировать свои стихи, напоминалъ о графѣ, произнося его фамилію.

Когда Егоръ Ѳедотычъ прибылъ въ село Дубасово, то онъ не безъ досады замѣтилъ, что люди, прежде него оторвавшіе нѣсколько клочковъ отъ дубасовской дачи, успѣли нѣкоторымъ образомъ настолько завладѣть крестьянами, что обращались съ ними, какъ съ крѣпостными. Люди эти, поселившись въ самомъ Дубасовѣ, понастроили себѣ домиковъ съ желѣзными крышами, водворились въ нихъ и принялись за хозяйство. Насколько ловко шло это хозяйство, можно было судить по одному тому уже, что крестьяне, бывшіе постоянно на оброкѣ, изъ зажиточныхъ превратились въ нищихъ. Растащившіе дачу открыли базаръ, завели лавки, трактиры, харчевни, полпивныя или портерныя съ «шарманками», и торговля не замедлила распространить свою цивилизацію. Кабацкое знамя развѣвалось на каждомъ шагу и каждый, незнакомый съ селомъ Дубасовымъ, глядя на эти флаги, гремѣвшіе въ воздухѣ, невольно впадалъ въ заблужденіе, принимая ихъ за выраженіе какого либо патріотическаго ликованія.

Столь быстро развившаяся въ селѣ торговля не замедлила привлечь въ Дубасово и другихъ дѣятелей. Однимъ изъ первыхъ, въ качествѣ духовнаго просвѣтителя, явился знакомый уже намъ «батюшка» отецъ Василій. Урвавъ и себѣ клочекъ земли, десятинъ во сто, онъ сдѣлался мѣстнымъ священникомъ и принялся просвѣщать. За отцомъ Василіемъ послѣдовали разные тарханы, прасолы въ чуйкахъ и поддевкахъ, адвокаты, слесаря, сапожники, портные, синельщики и тому подобные хищники, и дубасовскій мужикъ стушевался. Новое сословіе это тоже настроило себѣ флигельчики, украсило ихъ блестящими ерлыками страховыхъ обществъ и, ко всеобщему изумленію, ни одно лѣто не обходилось безъ пожаровъ. Мужику становилось туго. Нѣсколько ходоковъ побывало уже въ Самарскихъ и Оренбургскихъ степяхъ, но увы! цивилизаторы и тамъ уже предупредили мужика, скупили лучшія земли и только ждали его появленія, чтобы дотолѣ пустынныя и дѣвственныя степи преобразовать въ село Дубасово.

Все это не ускользнуло отъ сметливаго ока только-что прибывшаго самаго крупнаго дубасовскаго землевладѣльца Егора Ѳедотыча Лопашова. Разыгрывавшій въ Петербургѣ роль шута сразу понялъ, въ чемъ дѣло, и сразу же сообразилъ, что вся эта мелюзга хищниковъ есть ни что иное, какъ мусоръ, который необходимо если не совершенно выместь изъ села, то уже во всякомъ случаѣ настолько пришибить, чтобы онъ не попадался подъ ноги. Мусоръ, а въ томъ числѣ и отецъ Василій, смекнули о таковомъ намѣреніи Лопашова, и тайная борьба закипѣла. Отецъ Василій принялся сочинять въ мѣстныя газеты корреспонденціи, тщательно скрывая свое инкогнито; обличалъ самоуправство Лопашова, его интриги и козни, направленныя на болѣе слабыхъ, описывалъ его прошлое, поносилъ елико возможно и кончилъ тѣмъ, что принялся писать тайные доносы. Мелкіе землевладѣльцы взывали о захватахъ, осыпая Егора Ѳедотыча заочною бранью, и начали съ нимъ какой-то процессъ изъ-за какого-то «клина». Но Егоръ Ѳедотычъ велъ себя сдержанно и только подсмѣивался надъ безсиліемъ своихъ враговъ. Едва успѣлъ онъ прибыть въ свою усадьбу, какъ на другой же день созвалъ къ себѣ всѣхъ дубасовскихъ крестьянъ, устроилъ подъ знаменитымъ дубомъ роскошное угощеніе, выпилъ чарки двѣ три «добраго русскаго пѣннаго вина», и съ разу же сошелся съ ними. Затѣмъ онъ сбавилъ имъ цѣнность земли, раздавалъ ее въ долгъ за самые ничтожные задатки, проповѣдывалъ о необходимости граматности, сталъ во главѣ училищнаго дѣла, выстроилъ небольшую больницу съ аптекой, пріютъ для престарѣлыхъ вдовъ и сиротъ, назвалъ этотъ пріютъ именемъ начальника губерніи, познакомился съ губернаторомъ и архіереемъ, кормилъ ихъ обѣдами и завтраками, сдѣлался гласнымъ, членомъ училищнаго совѣта, почетнымъ мировымъ судьею, членомъ духовно-просвѣтительнаго союза и даже мѣстнаго драматическаго общества. Однимъ изъ первыхъ присмирѣлъ отецъ Василій и громовыя корреспонденціи превратилъ въ хвалебные гимны. Но все это было ничто въ сравненіи съ нижеслѣдующимъ случаемъ, окончательно уже даровавшимъ Лопашову всю славу и весь тріумфъ побѣдителя. Загорѣлся какъ-то флигель одного изъ проживавшихъ въ селѣ трактирщиковъ. По случаю сильнаго вѣтра пожаръ распространился быстро и слишкомъ тридцать крестьянскихъ дворовъ сдѣлались жертвою пламени. Пожаръ этотъ показался Егору Ѳедотычу подозрительнымъ, онъ принялся за изслѣдованіе и вскорѣ открылъ, что поджигателемъ былъ тотъ самый трактирщикъ, съ дома котораго начался пожаръ, и домъ котораго былъ застрахованъ въ нѣсколькихъ обществахъ. Лопашовъ воспылалъ гнѣвомъ. Передавъ поджигателя въ руки правосудія, онъ не замедлилъ явиться на помощь погорѣльцамъ. Онъ снабдилъ ихъ лѣсомъ, хлѣбомъ, одеждой и, не требуя за все это ни копейки денегъ, ограничился однѣми росписками. Заревомъ пожара типъ освѣтился окончательно, а отецъ Василій разсказалъ объ немъ въ мѣстныхъ газетахъ и превознесъ его до небесъ. Прочтя эти корреспонденціи, начальникъ губерніи поспѣшилъ въ село Дубасово. Торжественно и подъ руку съ Лопашовымъ онъ подошелъ къ полунагой толпѣ погорѣльцевъ, утѣшилъ ихъ привѣтливымъ словомъ, поцѣловалъ въ лобъ нѣсколькихъ почтенныхъ стариковъ и, ставъ въ позу, объявилъ, что въ Россіи, вслѣдствіе прирожденной русскому народу благотворительности, пожары становятся явленіемъ, не оставляющимъ за собою никакихъ тяжелыхъ послѣдствій. «Гдѣ есть Лопашовы, прибавилъ онъ, граціозно раскланиваясь съ погорѣльцами: — тамъ нѣтъ ни слезъ, ни страданій!» Посѣтивъ затѣмъ своего имени пріютъ и покушавъ у Лопашова, губернаторъ, счастливый и польщенный, возвратился къ себѣ домой и на другой же день о благотворительности Егора Ѳедотыча телеграфировалъ въ Петербургъ.

Борьба Егора Ѳедотыча съ мусоромъ села Дубасова прекратилась. Мусоръ притихъ и изъ враждебнаго тона перешелъ въ тонъ, напоминающій пискъ придавленнаго мышенка.

V.

Поселившись въ Дубасовѣ, Егоръ Ѳедотычъ сдѣлался бариномъ и зажилъ по-барски. Знакомство свое онъ значительно измѣнилъ, и все, что отзывалось мѣщанствомъ и мужиковатостью, было выключено вонъ изъ списковъ дубасовскихъ посѣтителей. Усадьба въ Дубасовѣ была барская, просторная, съ капитальными надворными постройками, громаднѣйшей каменной конюшней и такимъ же манежемъ. Въ конюшнѣ помѣщался когда-то конный заводъ, славившійся своими рысаками и верховыми лошадьми. Рысаки завода этого считались лучшими въ Петербургѣ и Москвѣ, а сортъ верховыхъ былъ настолько хорошъ, что даже самъ маршалъ Пелисье, во время крымской компаніи, гарцовалъ на конѣ этого завода. Въ настоящее время конюшня эта превращена въ овчарню, и вмѣсто благороднаго ржанія коней раздается тамъ самое вульгарнѣйшее блѣяніе и чиханіе овецъ. Какъ разъ передъ домомъ возвышался старинный темный паркъ съ широкой аллеей, упиравшейся въ громадный прудъ. Прежде во времена рысаковъ и верховыхъ коней на пруду этомъ торчала ветхая мельница, едва поспѣвавшая перемалывать овсянку для псарнаго двора, а теперь на пруду этомъ красовалась уже крупчатка, прокармливавшая нетолько весь уѣздъ, но даже снабжавшая мукой Москву и Ревель. — Казалось чего бы недоставало Егору Ѳедотычу?!.. — «Жены у меня настоящей нѣтъ, говорилъ онъ вздыхая: — такой жены, которая во всей формѣ могла бы быть барыней и какъ слѣдуетъ содержать мой домъ»! И дѣйствительно Манефа Петровна была въ полномъ смыслѣ слова «бабища». Когда жили они въ кабакѣ и даже въ томъ домикѣ съ полисадничкомъ, о которомъ я упоминалъ, Манефа Петровна была какъ нельзя болѣе на своемъ мѣстѣ. Она отлично пекла пироги, кулебяки, прелестно откармливала свиней, отпаивала телятъ; не гнушалась въ случаѣ надобности лично вымыть полы и сходить на рѣку за водой; наилучшимъ образомъ выполняла обязанности жены, была румяна, бѣла, предупредительна, мясиста, не особенно громко храпѣла, рожала дѣтей безъ затрудненія; съ попадьями и женами торгашей обходилась какъ нельзя лучше, даже распѣвала съ ними, но какъ только пришлось все это бросить и поговорить съ губернаторомъ, архіереемъ, генералами и другими важными особами, такъ она въ туже минуту во-первыхъ, затосковала, а во-вторыхъ, запила. Егоръ Ѳедотычъ принялся было отваживать ее отъ этого порока, билъ ее смертными боями, запиралъ на замокъ, однажды приковалъ даже къ стѣнѣ цѣпью, но такъ какъ всѣ эти мѣры нисколько не образумили стосковавшуюся бабу, то онъ махнулъ на нее рукой. Отвелъ ей въ концѣ дома небольшую комнатку, вставилъ въ окна, на всякій случай, желѣзныя рѣшетки, и, треснувъ ее раза два по «мордѣ», поселилъ тамъ, съ строжайшимъ запретомъ ни съ дѣтьми не видаться, ни въ домъ не входить. — «Чортъ съ тобой! кричалъ онъ: — опивайся, подлая! только помни, что ты мнѣ не жена, а я тебѣ не мужъ»! И Манефа Петровна въ точности выполнила всѣ приказанія мужа. Въ новомъ помѣщеніи устроилась какъ нельзя лучше, точь въ точь такъ же, какъ было у нихъ въ кабакѣ. Она поставила за печку кровать съ клопами, повѣсила на окна тѣ же самыя занавѣски, которыя когда-то красовались въ кабакѣ; стѣны испестрила тѣми же картинками духовнаго содержанія; затеплила передъ иконами неугасаемую лампадку и принялась попрежнему печь пироги и мыть полы. Она была счастлива. Все пошло у нея по прежнему, по старому, безъ губернаторовъ и генераловъ, и вся разница заключалась въ томъ только, что прежде она выпивала по праздникамъ, и то чего-нибудь сладенькаго да красненькаго, а теперь напивалась въ день раза по два. Выпьетъ передъ обѣдомъ и заснетъ; выпьетъ передъ ужиномъ — и опять заснетъ. — «Всѣмъ хорошо! говорила она своей прислугѣ, Авдотьѣ, тоже любившей выпить: — и комнатка у насъ съ тобой теплая да свѣтлая, и все-то у насъ въ порядкѣ, и лампадка горитъ, и сундучекъ съ моимъ добромъ у меня подъ кроватью, объ одномъ только скучаю я, что дѣтей до меня не допускаютъ, да вотъ за этой стѣной ни пѣсенъ, ни руготни не слышно! Въ кабакѣ не такъ было. Сидишь чулокъ вяжешь, а за стѣной-то не приведи Господи что идетъ… Ну, и смѣшно! А здѣсь, за стѣной-то словно мертвецы живутъ»! Однако, иногда, когда Егоръ Ѳедотычъ уѣзжалъ куда-нибудь, она устраивала себѣ и эту забаву. Позоветъ, бывало, Авдотью, прикажетъ ей крикнуть въ сосѣднюю комнату рабочихъ, напоитъ ихъ водкой, а сама сидитъ себѣ въ своей комнатѣ у стѣнки съ чулкомъ въ рукахъ и не нарадуется, прислушиваясь къ пѣснямъ и дранью расходившейся пьяной толпы. — «Слава тебѣ Господи, говорила она по окончаніи такихъ сценъ: — слава тебѣ Господи, привелъ Господь старинку вспомнить!»