Несобравшияся дрожжи (Салов) — ДО

НЕСОБРАВШІЯСЯ ДРОЖЖИ.

(Разсказъ).

Чтобы узнать, хороши ли дрожжи, надо бутылку съ дрожжами поставить въ теплую воду; если они поднимутся, значитъ годны для употребленія, если же останутся на днѣ, то никуда не годятся. | (Подарокъ молодымъ хозяйкамъ Елены Молоховецъ).

I.

День былъ воскресный. Веселый трезвонъ колоколовъ, разлетавшійся на далекое пространство и эхомъ разсыпавшійся въ окрестныхъ горахъ, возвѣщалъ жителямъ села Малиновки объ окончаніи обѣдни. Дѣйствительно, приземистый, толстенькій священникъ, съ пухлыми руками, лоснящимся лицомъ и кругленькимъ животикомъ, въ полномъ облаченіи стоялъ уже на амвонѣ и подпускалъ къ кресту другъ передъ другомъ торопившихся многочисленныхъ богомольцевъ. Дьячки, обрадованные окончаніемъ службы, вытирали объ. волосы свои руки, убирали толстыя книги съ мѣдными застежками, плевали, сморкались и, перевѣшиваясь черезъ крылосъ, болтали съ мѣстнымъ бакалейнымъ торговцемъ, Александромъ Васильевичемъ Соколовымъ, только что возвратившимся изъ города съ новымъ товаромъ. Дьяконъ съ перепоясаннымъ накрестъ ораремъ стоялъ между тѣмъ за жертвенникомъ и усердно вытиралъ сосудъ. Первымъ къ кресту приложился плотный мужчина лѣтъ шестидесяти, въ бѣломъ военномъ кителѣ безъ погоновъ, но въ генеральскихъ панталонахъ съ красными лампасами, стоявшій до того времени впереди всѣхъ. Судя потому, что священникъ ему первому приподнесъ крестъ и только ему одному подалъ просвиру, почтительно поздравивъ съ праздникомъ, можно было заключить, что человѣкъ въ кителѣ выходитъ изъ ряда обыкновенныхъ прихожанъ, а когда бывшій тутъ же въ церкви сотникъ съ бляхой на груди, смѣтивъ, что китель направляется къ выходной двери, принялся расталкивать народъ, то каждый могъ уже безошибочно убѣдиться, что господинъ этотъ дѣйствительно человѣкъ особенный. Дойдя до средины церкви, китель снова повернулся къ иконостасу, вытянулся пряно и, посыпавъ на грудь еще нѣсколько мелкихъ, торопливыхъ крестиковъ, подошелъ съ гордой осанкой къ свѣчному комоду, за которымъ церковный староста изъ мѣстныхъ купцовъ, Семенъ Иванычъ Бузыкинъ, гремѣлъ немилосердно мѣдными деньгами, ссыпая ихъ въ ящикъ.

— Здорово! громкимъ басомъ проговорилъ китель.

Староста мгновенно пересталъ сгребать деньги и съ подобострастіемъ обѣими руками пожалъ толстый палецъ, снисходительно протянутый ему кителемъ.

— Ахъ, ваше превосходительство! забормоталъ староста. — Съ праздничкомъ-съ, здоровы ли-съ?

— Спасибо. Ты какъ?

Но не дождавшись отвѣта, генералъ снова заговорилъ:

— Есть у тебя рублевыя свѣчи съ золотомъ?

— Есть, ваше превосходительство.

— И цвѣтного воска есть?

— Есть-съ.

— Покажи.

Староста мгновенно нагнулся и, выдвинувъ нижній ящикъ, завозился, раздвигая кипы восковыхъ свѣчей. Сотникъ стоялъ возлѣ и, растопыривъ руки, ограждалъ ими особу генерала.

— Вотъ-съ, извольте-съ, ваше превосходительство! заговорилъ староста, подавая генералу нѣсколько толстыхъ цвѣтныхъ свѣчей, украшенныхъ золотомъ. — Свѣча хороша-съ! можно даже сказать рѣдкостная свѣча! и воскъ хорошъ.

— Много ты понимаешь! Если свѣчи эти, по твоему, хорошими называются, такъ стало быть, ты лучшихъ не видывалъ! Почемъ?

— По рублю-съ, ваше превосходительство.

— Въ Москвѣ такія свѣчи по полтиннику.

— Въ лавкахъ-съ?

— Нѣтъ, въ церквахъ.

— Можетъ, свѣча не такая-съ?

— Нѣтъ, такая же.

И потомъ, выбравъ красную свѣчу и помахавъ ею передъ носомъ Семена Иваныча, генералъ спросилъ:

— Три четвертака желаешь?

— Для храма то, ваше превосходительство, пользы никакой не будетъ-съ.

— Ха, ха! толкуй!

— Ей ей, не будетъ-съ! Ну, да для вашего превосходительства, извольте, уступлю-съ. Прикажите завернуть-съ?

— Заверни.

— Ко мнѣ, ваше превосходительство, прошу покорно-съ на чашку чаю! Тоже, вѣроятно, утомились за обѣдней-то! говорилъ спроста, торопливо завертывая свѣчу.

— Да вѣдь ты здѣсь долго прокопаешься?

— Сію же минутъ-съ… Ужь осчастливьте!

— Такъ ты скорѣй.

Староста засуетился еще пуще; сгребъ поспѣшно мѣдныя деньги въ ящикъ, выложилъ нѣсколько свѣчей и вѣнчиковъ для расхода, поспѣшно перекрестился и, взявъ фуражку и палку, проговорилъ:

— Пожалуйте-съ.

Сотникъ бросился впередъ, крикнулъ: посторонись! и когда народъ раздвинулся корридоромъ, выскочилъ на паперть и, приложивъ два пальца ко лбу, вытянулся въ струнку.

— Какого полка? спросилъ генералъ.

— 163 бакинскаго…

— Когда будетъ здѣсь становой, скажи ему, чтобы онъ ко мнѣ заѣхалъ.

— Слушаю, ваше превосходительство.

— Генералъ, молъ, проситъ васъ къ себѣ…

— Слушаю, ваше превосходительство!

— Желаетъ, молъ, съ вами переговорить…

— Слушаю, ваше превосходительство!

Около паперти, между тѣмъ, стояли уже старинныя на высокихъ рессорахъ дрожки генерала, запряженныя парою тощихъ клячъ. Плохо одѣтый, кучеръ въ рыжей шляпѣ на затылкѣ, держалъ на рукахъ военную шинель на красной подкладкѣ. Генералъ приказалъ кучеру отъѣхать и слѣдовать за нимъ.

— Мы съ тобой пѣшкомъ дойдемъ.

— Конечно-съ! тутъ рукой подать.

— А этотъ сотникъ распорядительный малый, кажется!

— Отличный-съ.

— Это сейчасъ видно. Я его похвалю становому и прикажу прибавить жалованья. Да, кстати! какъ зовутъ этого станового?.. никакъ не могу запомнить ихъ именъ…

— Ѳедоръ Александрычъ, ваше превосходительство.

— Такъ, такъ, вспомнилъ!

Разговаривая такимъ образомъ, генералъ рядомъ съ старостой шелъ гордо по площади, окружавшей церковь. Разъодѣтый по праздничному народъ шумно разсыпался въ разныя стороны, торопясь домой. Мужики, обгоняя генерала, почтительно снимая шапки и, поклонившись, продолжали долго идти съ непокрытыми головами. Генералъ всѣмъ дѣлалъ подъ козырекъ. Сзади слѣдовали дрожки и немилосердно гремѣли разсохшимися колесами и развинтившимися гайками. Съ колокольни продолжалъ раздаваться и разлетаться во всѣ стороны веселый трезвонъ колоколовъ и еще болѣе оживлялъ эту праздничную сельскую картину, щедро освѣщенную весеннимъ яркимъ солнцемъ

Въ оградѣ, между тѣмъ, подъ тѣнью липъ и черемухи собралась довольно большая группа мѣстныхъ дамъ. Всѣ онѣ были разодѣты по праздничному въ кисейныхъ и барежевыхъ платьяхъ съ бантами и курдюками (онѣ брали фасонъ съ пріѣхавшей изъ Москвы къ одному помѣщику гувернантки), въ шляпахъ съ цвѣтами, въ самыхъ разнообразныхъ накидкахъ и бурнусахъ. Здѣсь была попадья, жена волостного писаря, жена мѣстнаго земскаго фельдшера, трактирщица, Пелагея Капитоновна, Матрена Васильевна, словомъ, вся дамская аристократія села Малиновки. Всѣ эти дамы шумно разговаривали, ахали, смѣялись, покачивали головами и тэмою разговоровъ этихъ былъ мѣстный сельскій учитель Органскій и проживавшая съ нимъ, въ качествѣ дальней родственницы, молоденькая и хорошенькая купеческая жена Надежда Ивановна Блинова. Оказалось, что вчера вечеромъ учитель Органскій разошелся съ своей родственницей, я что родственница эта тогда же переѣхала пока на жительство къ знакомому уже намъ церковному старостѣ Семену Иванычу Бузыкину. Новость эта, о которой узнали только сейчасъ за обѣдней, переполошила всѣхъ дамъ. Предположеніямъ и догадкамъ не было конца. Однѣ говорили, что Органскаго бросила сама Надежда Ивановна, такъ какъ въ послѣднее время Органскій спился съ кругу, безобразничалъ и развратничалъ; другія, что Органскій, задумавъ жениться, самъ прогналъ отъ себя Надежду Ивановну даже со скандаломъ, а третьи увѣряли, что Органскій прогналъ Надежду Ивановну не потому, чтобы имѣлъ намѣреніе жениться, а единственно потому только, что Надежда Ивановна, надняхъ должна родить. Однѣ говорили, что это такой скандалъ, какого еще не было въ Малиновкѣ, а другія увѣряли, что скандальнаго тутъ нѣтъ ничего, и что случившійся разрывъ, напротивъ, уничтожаетъ тотъ скандалъ, который до сихъ поръ существовалъ въ отношеніяхъ Органскаго и Блиновой. Не малое любопытство возбуждало и то обстоятельство, что ни учителя Органскаго, ни Надежды Ивановны у обѣдни не было. Нѣкоторыя приписывали это стыду, нѣкоторыя же, напротивъ, безстыдству. Новость эта такъ всѣхъ поразила и заинтересовала, что дамы порѣшили было тотчасъ идти къ церковному старостѣ, какъ будто на чай, а въ сущности съ цѣлью посмотрѣть на Надежду Ивановну и разузнать хорошенько о подробностяхъ скандала. Но увидавъ, что къ старостѣ отправился генералъ, дамы осуществить свое намѣреніе не рѣшились. Въ это самое время подошелъ къ нимъ племянникъ дьякона, Василій Тимофеичъ Кургановъ. Молодой человѣкъ этотъ былъ видимо взволнованъ.

— Слышали? спросили его въ одинъ голосъ дамы.

— И слышалъ и видѣлъ! отвѣтилъ мрачно Кургановъ: — и сейчасъ же обо всемъ этомъ скандалѣ напишу подробную корреспонденцію въ газету.

Кургановъ былъ корреспондентомъ мѣстной газеты «Простыня».

Дамы даже ахнули.

— Какъ! возможно ли! зашумѣли онѣ. — Вы хотите напечатать въ газетѣ ссору Органскаго съ Надеждой Ивановной!

Кургановъ свирѣпо посмотрѣлъ на дамъ.

— Какую ссору? Какого Органскаго? спросилъ онъ.

— Такъ о чемъ же вы хотите писать?

— Я хочу писать, милостивыя государыни, про генерала Малахова! перебилъ ихъ Кургановъ, колотя себя въ грудь кулакомъ. — Это чортъ знаетъ на что похоже! Это изъ рукъ вонъ! Вы видѣли генерала Малахова?

— Видѣли.

— Такъ вотъ и знайте, что этогс-то самаго генерала временъ очаковскихъ и покоренья Крыма я протащу въ газетѣ я черезъ недѣлю, много черезъ полторы, вы будете имѣть удовольствіе прочесть въ нашемъ органѣ описаніе этого героя. И что за олимпійскій видъ у этого человѣка! Торчалъ всю обѣдню чуть не рядомъ съ дьякономъ, отгонялъ отъ себя крестьянскихъ дѣтей, а когда сталъ выходить изъ церкви, то сотникъ, чтобы очистить ему путь, принялся палкой колотить народъ. А какъ протянулъ палецъ-то Семену Иванычу! Ужь лучше бы протянулъ ему конецъ своей трости! Нѣтъ-съ, милостивыя государыни, не тѣ времена ныньче! Ныньче такихъ людей клеймятъ сатирой! да-съ, сатирой-съ!

— Да что вы намъ все про генерала говорите! зашумѣли дамы. — Вы про Органскаго разскажите лучше!

— Развѣ съ нимъ случилось что-нибудь?

— Такъ вы ничего не знаете? — Вы не знаете самой свѣжей новости, самаго крупнаго скандала? Что же вы у обѣдни-то дѣлали? Вѣдь за обѣдней только объ этомъ и говорили!

— Какая новость? какой скандалъ?

— Вчера въ восемь часовъ вечера Органскій разъѣхался съ Надеждой Ивановной и она теперь живетъ уже у Семена Иваныча.

Кургановъ даже поблѣднѣлъ.

— Не можетъ быть! почти вскрикнулъ онъ. — Это сплетня!

— Нѣтъ, не сплетня, а правда. Надежда Ивановна даже ночевала у Бузыкиныхъ.

Въ это самое время мимо дамъ проходила кухарка Бузыкиныхъ, Анисья.

— Да вотъ, чего же лучше! заговорили дамы, увидавъ Анисью. — Вотъ, она все разскажетъ!

И дамы подозвали Анисью.

— Что, душенька, у васъ ночевала сегодня Надежда Ивановна? спросили онѣ.

— У насъ.

— Она совсѣмъ оставила Органскаго?

— Должно быть, совсѣмъ, потому что прежде она безъ всего приходила, а теперь поговорила о чемъ-то съ Катериной Васильевной, и пріѣхала, значитъ, ужь на телегѣ, и привезла съ собой свое имѣніе… Да что! имѣнія-то, почитай, нѣтъ никакого! Только постель, да самоварчикъ, такъ махонькій… А платья, да бѣлья и званья нѣтъ… А ужъ какъ плакала-то, сударыньки мои, и разсказать нельзя; почитай весь вечеръ проплакала! А сѣли ужинать, такъ даже куска въ ротъ не взяла!

Вѣсть эта поразила Курганова. Онъ снялъ фуражку и, запустивъ пальцы въ длинные, косматые волосы, задумался.

— Я зналъ, что это такъ кончится.

— Почему? спросили въ одинъ голосъ дамы, жаждавшія узнать поскорѣе причину ссоры.

— А потому, что Органскій, во-первыхъ, спился съ кругу, а во-вторыхъ, какъ-то особенно странно велъ себя въ послѣднее время. Школой не занимался; Надежду Ивановну чуть не колотилъ; пропилъ все ея имущество и вдобавокъ пропадалъ по цѣлымъ днямъ неизвѣстно куда и зачѣмъ.

— Ужь не задумалъ ли жениться? спросили дамы въ одинъ голосъ. — Вы бы сходили къ нему, узнали бы хорошенько, да и пришли бы разсказать. Мы вотъ всѣ къ матушкѣ на чай собираемся.

Но Кургановъ идти къ Органскому отказался, объявивъ, что онъ сейчасъ идетъ на почтовую станцію за газетой, въ которой должна быть напечатана его статья, а потомъ засядетъ за корреспонденцію о генералѣ Малаховѣ, и какъ ни упрашивали его дамы бросить все это и сходить къ Органскому, Кургановъ оставался непоколебимымъ, и, разставшись съ дамами, пошелъ за газетой.

Водяная мельница, которую арендовалъ, и на которой проживалъ церковный староста Семенъ Иванычъ Бузыкинъ, была очень недалеко отъ Малиновской церкви. Стоило только пройдти площадь, потомъ небольшой проулокъ села, и красныя крыши мельничныхъ строеній представлялись уже взорамъ, высовываясь изъ-за зеленой листвы раскидистыхъ ветелъ и ракитъ. Небольшой домикъ Семена Иваныча, выбѣленный мѣломъ и съ зелеными ставнями, стоялъ какъ разъ на самомъ берегу рѣки, такъ что передъ самымъ балкончикомъ, обтянутымъ парусиной, вертѣлись мельничныя колеса, раскидывая во всѣ стороны брилліантовыя брызги воды. Мѣстоположеніе было прелестное. Все небольшое пространство, на которомъ помѣщался домъ съ необходимыми службами: флигелемъ для мельника и засыпокъ, кузницей, хлѣбнымъ магазиномъ и баней, было окружено кустами ракитъ, тальника, черемухи и размашистыми старинными ветлами. Все это было на одномъ берегу рѣки; на другомъ же раскидывалось село, а правѣе, на горѣ, возвышалась красивая церковь села Малиновки съ часовней передъ алтаремъ, обнесенная каменной оградой съ насаженными кругомъ липами и черемухой. Постоянный шумъ воды, шелестъ деревьевъ, крикъ гусей и утокъ, стукъ кузнечнаго молота оживляли эту небольшую, незатѣйливую, но до крайности живописную картинку.

Минуть черезъ десять, генералъ Малаховъ и староста Семенъ Иванычъ были уже дома. Въ залѣ встрѣтила ихъ хозяйка дома, жена Семена Иваныча, молодая, толстая купчиха, при видѣ которой генералъ даже просіялъ (онъ былъ охотникъ до полныхъ женщинъ).

— Катеринѣ Васильевнѣ мое почтеніе! проговорилъ онъ фамильярно, протягивая ей руку. — Ваше здоровье?

— Благодарю васъ; слава Богу. Вы какъ поживаете?

— Ничего, живемъ, хлѣбъ жуемъ. Вотъ, Богу молимся все.

— Что же! Это дѣло доброе.

— А вотъ васъ-то и не было въ церкви; а еще жена старосты! продолжалъ генералъ, не выпуская руки Катерины Васильевны, и слегка поковыривая указательнымъ пальцемъ ея ладони. — По какой это причинѣ, позвольте узнать-съ?

— Да такъ, полѣнилось чтой-то… проспала!

— Ей нельзя, ваше превосходительство! вмѣшался староста, любившій подшучивать надъ своей дрожайшей половиной.

— Какъ нельзя! почему? отчего? вскричалъ генералъ.

— Полѣнилась, говорятъ вамъ! стыдливо замѣтила Катерина Васильевна.

— Вретъ, вретъ, ваше превосходительство! Вы ее допросите досконально, чтобы правду сказала!

— Ты ужь вѣчно съ своими глупостями!

Генералъ захохоталъ, а Катерина Васильевна совсѣмъ уже застыдилась.

— Понимаю! проговорилъ генералъ. — Однако, братецъ, это не дѣлаетъ тебѣ чести!

— А что такое, ваше превосходительство?

— Какъ же! сколько лѣтъ ужь ты, того, женатъ…

Староста мотнулъ головой.

— Толста очень, ваше превосходительство, зажирѣла! Ничего не подѣлаешь!

— Будетъ тебѣ городить-то! вскрикнула Катерина Васильевна и, ударивъ по плечу мужа, вышла въ другую комнату.

— Постой, постой! кричалъ Семенъ Иванычъ вслѣдъ женѣ. — Ты что же ушла-то! Слышкать! Скомандуй-ка намъ чайку поскорѣе, а послѣ чаю, чтобы закуска была. Слышишь, что ли?

— Слышу! отозвалась она изъ другой комнаты.

— Вы что же это насъ-то оставили! кричалъ раскраснѣвшійся генералъ.

— Ужь извините, у меня гости! отозвалась опять Катерина Васильевна.

— Да вѣдь и я тоже гость.

— Вы мужчина, съ мужчинами и сидите, а а съ дамами буду.

— Намъ скучно безъ васъ.

— Ну, что же дѣлать! Потерпите. Въ другой разъ, когда свободно будетъ, и съ вами посижу.

— Ну, ладно! проговорилъ генералъ и, усаживаясь въ кресло, спросилъ Семена Иваныча: — какія же это дамы у нея?

— Учительша…

— А! та, какъ бишь ее! И генералъ защелкалъ пальцами.

— Надежда Ивановна.

— Да, да, Надежда Ивановна Блинова! Такъ, кажется?

— Точно такъ-съ.

— Давно не слыхалъ объ ней. Ну, что, какъ она?

Семенъ Иванычъ только рукой махнулъ.

— Что, плохо?

— Надо хуже, ваше превосходительство, да ужь некуда!

И, пригнувшись къ уху генерала, Семенъ Иванычъ прошепталъ таинственно:

— Вчера разъѣхались!

— Совсѣмъ?

— Совсѣмъ, какъ слѣдуетъ; и имущество свое ко мнѣ перевезла.

— Какая же причина?

— Да что! помилуйте, ваше превосходительство! Вѣдь это терпѣнія никакого не достанетъ! Я даже удивляюсь, какъ Надежда Ивановна терпѣла до сихъ поръ. Куска хлѣба не было подчасъ… Монахомъ разъ наряжался! Вотъ до чего дошло-съ!

— Какъ монахомъ?

— Да такъ-съ! Дошло до того, что ѣсть нечего было; въ долгъ никто не вѣритъ, взаймы никто не даетъ. Вотъ онъ и задумалъ идти по сборамъ. Взялъ у дьячка черное полукафтанье, сшилъ себѣ скуфейку, прицѣпилъ кружку къ поясу, состряпалъ книжку, въ руки посохъ — и маршъ!

— Постой, постой! перебилъ его генералъ. — Это когда было?

— Съ мѣсяцъ что ли тому назадъ, ужь хорошенько не припомню.

— Такъ онъ и у меня былъ! Не у меня, то есть, а тамъ, у моей… у Аннушки… И Аннушка приходила ко мнѣ, и даже выпросила для него рубль серебромъ… И я далъ, дуракъ!

Семенъ Иванычъ улыбнулся презрительно.

— Это что рубль! Это пустяки, плевое дѣло! Нѣтъ, вы послушайте-ка, ваше превосходительство, какъ онъ помѣщицу Столетову обдѣлалъ, такъ это умора! Пришелъ, знаете, къ ней и давай про свой монастырь чудеса разсказывать. Какъ ангелы на колокольню прилетаютъ и въ колокола звонятъ, какъ огонь по ночамъ свѣтитъ во всѣхъ кельяхъ, такъ что монастырь ни свѣчей, ни фотогену не покупаетъ… Какъ икона плачетъ горючими слезами… Словомъ, такихъ чудесъ наговорилъ, что старушка чуть съ ума не сошла! Напоила его чаемъ, накормила, сапоги ему дала — онъ въ лаптяхъ приходилъ къ ней — и, въ концѣ-концовъ, четвертной билетъ вынула. «Нате, дескать, отецъ святой, впередъ не забывайте, жертвую на вашу обитель святую»! Вотъ какой прокуратъ, ваше превосходительство!

— А моя-то Аннушка! почти вскрикнулъ генералъ. — Тоже чаемъ поила его…

— Поила?

— Какъ же! и ужиномъ накормила и ночевать оставила!.. Вѣдь та знаешь мою Аннушку, какая она! тоже вѣдь до монаховъ охотница, даромъ что молодая баба!..

И генералъ захохоталъ.

— Такъ они разъѣхались? спросилъ онъ, немного погода.

— Совсѣмъ-съ. Я ужь и баню велѣлъ для нея изготовить.

— Какъ баню?

— Для жительства значитъ. Здѣсь-то негдѣ-съ, а въ банѣ ей много спокойнѣе будетъ.

И потомъ, снова нагнувшись, прибавилъ шопотомъ:

— Беременна-съ! вотъ-вотъ разрѣшиться должна-съ…

— Ай, ай, ай!

— Вотъ они, какія дѣла-то!

— Ну, что же она, раскаивается, по крайней мѣрѣ? Не думаетъ-ли къ мужу вернуться?

— Гмъ! нешто мужъ приметъ ее теперь! А вѣдь какая берышня-то была! Я ее еще въ дѣвушкахъ зналъ. И мужъ-то вѣдь тоже парень хорошій, образованный. Теперь участокъ у него; тысячъ въ пять десятинъ-съ! Овецъ скупаетъ, саломъ торгуетъ, своя салотопня; посѣвъ большой дѣлаетъ, рогатаго товару тоже, должно быть, ста четыре головъ накупилъ, комуникацію съ Москвой; имѣетъ; крупчатку построилъ — муки отличныя фабрикуетъ.. Азартный человѣкъ — одно слово! Подите-же вотъ — не полюбился! А все это, я полагаю, молодость тому причиной.

— Нѣтъ, братецъ, ты не говори. Не молодость тутъ, а совсѣмъ другое кроется! Идеи новыя пошли! замѣтилъ генералъ, тыкая себя по лбу пальцемъ. — Не знаю, до чего только все это дойдетъ! добавилъ онъ и вздохнулъ взглянувъ на небо.

— А какая дама-то была! Осанка гордая, сама бѣлая, стройная… грудь какая была!

— Помню, помню!

— Ну, а теперь вы ея не узнаете, ваше превосходительство.

— Желалъ бы я повидать ее! Нельзя-ли, а?

— Какъ возможно, ваше превосходительство! заговорилъ Семенъ Иванычъ. — Она не покажется вамъ… помилуйте-съ! вѣдь совѣстно! Удивляюсь я, ваше превосходительство, людямъ этимъ…

— Какимъ? спросимъ генералъ нахмурясь. — Косматымъ-то?

— Да-съ. Вѣдь послушать его, такъ три короба наговорить, а вѣдь между тѣмъ самый зловредный народъ-съ! Ни совѣсти въ немъ нѣтъ, ни Бога!

Генералъ искоса посмотрѣлъ на Семена Иваныча и, погладивъ подбородокъ, проговорилъ:

— Ну, братецъ ты мой, насчетъ совѣсти, скажу тебѣ, что и у вашей братьи, у торгашей… Возьмемъ хоть тебя къ примѣру…

Семена Иваныча даже передернуло.

— Ты что ни говори, а вѣдь ты кровопивецъ, хотя и разыгрываешь изъ себя сына отечества. Ты и на красный крестъ пожертвуешь, и на крейсеровъ, и колокольню выстроишь, и на какой-нибудь пріютъ отвалишь, а все-таки кровопивецъ… Ты оглянись на себя. Вотъ у тебя и мельница есть и кабакъ, и лавка; кажется, можно было бы жить честно гражданиномъ, анъ нѣтъ…

— Это такъ точно, ваше превосходительство, перебилъ его Семенъ Иванычъ. — Даже и въ книгѣ Сираха говорится, что трудно купцу…

— Гм… Сираха-то вы скоро заучиваете. Посмотрѣлъ я недавно на сына нашего лавочника, что за прилавкомъ въ отцовской лавкѣ сидитъ, какъ онъ ловко мужиковъ да бабъ обираетъ… Подлецъ темный, а вѣдь съ цѣпочкой, при часахъ ходитъ. Разбойникъ, чистый разбойникъ! Въ томъ только и разница, что разбойникъ съ топоромъ грабитъ ночью, на большихъ дорогахъ, а этотъ днемъ въ селѣ, за прилавкомъ безъ топора, а съ аршиномъ и вѣсами… Такъ вотъ ты и разсуди, какая отъ васъ польза и какая въ васъ совѣсть!

— Это вѣрно, ваше превосходительство, это вѣрно-съ. По правдѣ сказать, мы дошли до того, что стыдно стало чего нибудь стыдиться!

Генералъ расхохотался. Семенъ Иванычъ тоже хохоталъ во всю мочь, и не знаю, скоро ли кончился бы этотъ хохотъ, еслибъ въ комнату не вошла босоногая Анисья съ подносомъ въ рукахъ.

— Ваше превосходительство! вскричалъ Семенъ Иванычъ, вскочивъ со стула и показывая на подносъ: — чаю не прикажете іи? Да не угодно-ли вамъ на балкончикъ, тамъ попрохладнѣе будетъ!

Генералъ, между тѣмъ, не двигался съ мѣста и не сводилъ глазъ съ красивой Анисьи.

— Что же это она у тебя босикомъ-то? спросилъ онъ.

Анисья застыдилась.

— Ты что же это въ самомъ дѣлѣ? подхватилъ Семенъ Ивамячъ.

— Да жарко больно!

— Ахъ ты дура, дура! знаешь, что генералъ въ гостяхъ, а ты по домашнему.

— Ну, ничего, сойдетъ и такъ! оправдывалась Анисья.

— А вѣдь баба-то ничего! говорилъ, между тѣмъ, Семенъ Иванычъ, подмигивая и высовывая кончикъ языка.

— Баба ничего, кровь съ молокомъ! И генералъ, взявъ одной рукой стаканъ, другой ущипнулъ Анисью за плечо.

— Не замайте, не балуйте!

— Тебѣ который годъ?

— Не скажу.

Генералъ снова ущипнулъ.

— Не замайте! Нешто старички такъ дѣлаютъ?

— Развѣ я старикъ! обидѣлся генералъ.

— А то нешто молоденькіе!

— Ахъ ты дура! А ты не знаешь поговорку: «старый конь борозды не испортитъ».

— Ну, чего ужь тамъ! стыдливо проговорила Анисья, и вышла изъ комнаты.

— Ваше превосходительство, вамъ на балкончикъ не угодно ли? повторилъ опять Семенъ Иванычъ.

— Пожалуй, пойдемъ, а то у тебя въ комнатахъ воняетъ чѣмъ-то.

— Дни-то все душные стоятъ! проговорилъ Семенъ Иванычъ, и поспѣшно перетащилъ на балконъ кресло и маленькій столикъ.

Генералъ усѣлся и, отхлебнувъ чай, поморщился.

— Что это? спросилъ онъ.

— А что-съ? переспросилъ въ свою очередь Семенъ Иванычъ.

— Какой это чай у тебя?

— Чай обыкновенный-съ.

— Это не чай, а трава какая-то!.. попробуй-ка!

Семенъ Иванычъ попробовалъ.

— Чай, кажется, хорошій-съ…

— Ну, какой это чай! пробормоталъ генералъ и молча поставилъ стаканъ на столъ.

— Чай двухрублевый-съ, замѣтилъ сконфуженный Семенъ Иванычъ.

— Ну, братецъ, я такого не пью.

— Можетъ, слабо налито-съ?

— Какой же слабый — черный какъ сусло!

— Такъ можетъ крѣпко-съ; разбавить не прикажете ли?

— Нѣтъ, ужь ты лучше вотъ что: дай-ка мнѣ стаканъ молока хорошаго, а ужь чаю-то я видно дома напьюсь!

Семенъ Иванычъ бросился въ комнату и, немного погодя, сновъ вернулся.

— Приказалъ, ваше превосходительство. Молоко сію минуту принесутъ-съ.

— Что это, братецъ, ты себѣ палисадничка не устроишь, цвѣтничковъ не разобьешь? Купецъ ты, а словно мужикъ жнэешь! Такое здѣсь прекрасное мѣстоположеніе, а ты рукъ къ нему не приложишь! Конечно, экономія вещь хорошая, но вѣдь и свиньей жить не годится. Вотъ посмотри, какой я себѣ садикъ устрою! Посмотри, что это будетъ!.. Да фонтанъ сдѣлаю.

— Ахъ, ваше превосходительство! Вы и я, большая разница. У васъ имѣніе свое собственное, а вѣдь я что? арендатель — больше ничего!.. Нынче здѣсь, а завтра въ другомъ мѣстѣ.

— А на сколько лѣтъ снята у тебя мельница?

— На двѣнадцать.

— А сколько лѣтъ осталось?

— Восемь лѣтъ.

— Бездѣлица!

— При благополучіи, конечно, времени довольно. А вы изволите видѣть года-то какіе! Урожаи плохіе… помолу мало… А не заплатишь въ срокъ ренту — и въ шею! Нашего брата тоже вѣдь по головкѣ не гладятъ!

Генералу принесли кружку молока.

— Коровой попахиваетъ! проговорилъ онъ, понюхавъ молоко. — Ну, да видно дѣлать нечего! въ гостяхъ не дома! Ахъ, у меня чистота какая на скотномъ! Вотъ пришли-ка жену свою, пусть посмотритъ, пусть полюбуется… Это вѣдь не ея части!..

И генералъ принялся уписывать молоко съ хлѣбомъ.

II.

Усадьба Діона Павловича Малахова (такъ звали генерала) была всего верстахъ въ семи отъ села Малиновки и располагалась на той-же самой рѣкѣ, на которой помѣщалась и знакомая намъ мельница Семена Иваныча. Усадьба эта состояла изъ небольшого домика, крытаго желѣзомъ, двухъ, трехъ флигелей, конюшни, каретнаго сарая, ледника и длиннаго хлѣбнаго магазина. Все это строеніе, срубленное изъ хорошаго сосноваго лѣса, было тоже покрыто желѣзомъ и выкрашено, по казенному, дикой краской. Какъ разъ возлѣ дома протекала рѣка, но никакого садика, никакихъ цвѣтниковъ возлѣ дома не было и вообще вся усадьба имѣла видъ казарменный, словно вновь устроенное небольшое поселеніе аракчеевскихъ временъ. За то, дорога, ведущая изъ усадьбы генерала въ село Малиновку, была весьма живописна. Дорога эта тянулась по правому нагорному берегу рѣки Малиновки и, пролегая дубовымъ лѣсомъ, то заворачивала въ чащу его, то выбѣгала на самый берегъ. Берега большею частію были крутые, отвѣсные, покрытые сѣтками кореньевъ и ползучихъ растеній. Тихая, спокойная рѣка ласкала ихъ своими прозрачными водами. И какъ блестѣла эта вода, озаряемая солнцемъ, и словно зеркало извиваясь въ зелени лѣса и прибрежныхъ кустовъ! Но, въ особенности, восхитительна была дорога эта весною, когда деревья начнутъ только что распускаться, и у подножія ихъ зацвѣтутъ сначала подснѣжники, а затѣмъ фіалки и ландыши. Запахъ цвѣтовъ этихъ наполнялъ воздухъ, между тѣмъ какъ въ листвѣ деревъ и кустарниковъ звучали трели соловья и своеобразный посвистъ «пастушка». Точно роскошнымъ паркомъ идешь, бывало, по этой дорогѣ. Лѣсъ этотъ былъ самымъ любимымъ мѣстомъ для прогулокъ. Сюда аристократія села Малиновки (лѣсъ принадлежалъ къ Малиновской дачѣ) приходила пить чай, встрѣчать первое мая, собирать ландыши, фіалки, а осенью грибы; сюда же, на троицынъ день стекались и крестьянскія дѣвки и бабы завивать вѣнки. И тогда лѣсъ этотъ пестрѣлъ яркими сарафанами и платками, оглашался громкимъ пѣніемъ, звонкимъ веселымъ хохотомъ и словно стоналъ, потрясаемый этими звуками! Здѣсь-же, въ этомъ лѣсу, подъ тѣнью высокихъ деревьевъ, находили себѣ пріютъ и любящія сердца и много, много вздоховъ, поцѣлуевъ и слезъ видѣлъ этотъ лѣсъ и бережно покрывалъ своимъ зеленымъ шатромъ. Такъ какъ тутъ же, возлѣ опушки лѣса, протекала и рѣка Малиновка, отличавшаяся обиліемъ рыбы, то сюда стекались и всѣ Малиновскіе рыболовы. Пристроившись гдѣ-нибудь подъ тѣнью ивы, сидятъ, бывало, эти рыбаки, и, разставивъ передъ собою удочки, лихорадочно слѣдятъ за поплавками. И сколько было между ними похожихъ на того рыбака, котораго такъ восхитительно изобразила мастерская кисть Перова. Сидятъ рыбаки эта неподвижно, затаивъ дыханіе и нѣтъ-нѣтъ, кто нибудь изъ нихъ выхватитъ изъ воды то золотистаго линя, то серебристаго окуня, то жирнаго мясистаго леща. А какъ восхитителенъ былъ лѣсъ этотъ ночью, когда мракъ окутаетъ его со всѣхъ сторонъ, когда онъ наполнится шелестомъ и когда среди этого мрака загорятся свѣтящіеся жучки и словно брилліанты засверкаютъ въ молодой травѣ и весеннихъ цвѣтахъ.

Хотя усадьба Діона Павловича и не отличалась красотою и изяществомъ, но все-таки всякій другой, обладая ею, этимъ гнѣздомъ, свитымъ среди тишины степей и луговъ, считалъ бы себя счастливѣйшимъ человѣкомъ въ мірѣ. Но генералъ Малаховъ смотрѣлъ на гнѣздо это, какъ на свою преждевременную могилу. Онъ былъ раздраженъ, и, въ раздраженіи этомъ терзался. Я сказалъ уже, что генералу Малахову было лѣтъ шестьдесятъ. Это былъ мужчина средняго роста, плотный, коренастый, съ высокой грудью и тагами же плечами. Что-то монументальное проглядывало во всей его фигурѣ. Лицо у него было не суровое, но строгое; носъ средній, довольно широкій, съ раздутыми ноздрями; губы толстыя, усы щетинистые, ровно подстриженные, лобъ низкій, скулы широкія, украшенныя жирнымъ подбородкомъ, довольно важно лежавшимъ на стоячемъ воротникѣ мундира. Стригся генералъ Малаховъ подъ гребешокъ и можетъ быть поэтому только имѣлъ солдатскій видъ, словно происходилъ онъ изъ сдаточныхъ. Діонъ Павловичъ былъ крымскій генералъ, и такъ какъ поселился въ описанной мѣстности не такъ давно, то прошедшее его было покрыто мракомъ неизвѣстности. Однако, нельзя было не усмотрѣть, что Діонъ Павловичъ былъ изъ числа оскорбленныхъ. Отпоровъ погоны, онъ развернулъ мошну и, купивъ съ аукціона тысячу десятинъ земли въ описанной мѣстности, генералъ удалился отъ дѣлъ, выписалъ «Инвалидъ» и сосредоточился. За имѣніе онъ отсчиталъ все новенькими кредитными билетами съ нумерами, идущими подъ рядъ, и такими же билетами наводнилъ на первыхъ порахъ весь околодокъ. Билеты эти заставили говорить о генералѣ, какъ о новомъ Ротшильдѣ, но такъ какъ, по истеченіи нѣкотораго времени, денежные знаки эти, а равно и блестящее серебро стали исчезать и замѣняться старенькими и вдобавокъ не столь уже обильно раздавались генераломъ, то и баснословные толки о неисчерпаемыхъ богатствахъ стали умаляться. Надо сказать, что Діонъ Павловичъ, какъ и всѣ подобные ему генералы, никогда не жившіе въ деревнѣ, и неимѣвшіе о сельскомъ хозяйствѣ даже и поверхностнаго понятія, купивъ имѣніе въ припадкѣ раздраженія, какъ говорится, наскочилъ жестоко и обрѣлъ совершенно не то, что думалъ обрѣсти въ своей новой Палестинѣ. Земля оказалась далеко не столь плодородною, каковою значилась по бумагамъ банка; лѣсъ далеко не дѣвственнымъ; заливные луга запущенными и поросшими мелкимъ кустарникомъ и назойливымъ хрѣномъ; водяная мельница съ прорванною плотиной и подгнившими сваями, а старинный барскій домъ оказался до того стариннымъ, что въ немъ нетолько невозможно было жить, но даже опасно было приблизиться къ нему.

Генералъ разсердился, обругалъ банкъ подлецомъ, отправился въ Саратовъ, навезъ въ имѣніе сосновыхъ брусьевъ, тёсу и досокъ; нагналъ плотниковъ, пильщиковъ и каменьщиковъ, разбилъ себѣ палатку, поставилъ въ нее походную желѣзную кровать и, сломавъ старинный барскій домъ до основанія, принялся за постройку флигеля о двухъ половинахъ, конюшни, каретника, двухъ избъ для рабочихъ, а весь лѣсъ старинной барской усадьбы перепилилъ на дрова, сложилъ въ сажонки, построилъ сажонки эти колоннами фронтомъ къ дому, а флангами къ каретнику и леднику. Всю постройку Діонъ Павловичъ произвелъ быстро, по военному, какъ будто воздвигалъ ее подъ огнемъ непріятеля. Пріѣхавшій съ нимъ горнистъ Щипцовъ, спавшій возлѣ палатки генерала, игралъ утромъ и вечеромъ зорю, рожкомъ будилъ рабочихъ, сзывалъ ихъ къ завтраку и къ обѣду. По рожку вставалъ и самъ генералъ; мгновенно вскакивалъ съ постели, шелъ къ ручью умываться, и затѣмъ, надѣвъ люстриновую съ красными кантами шинель, лично распоряжался работами. Къ осени постройка была покончена. Генералъ, отслуживъ молебенъ съ водосвятіемъ, сдѣлалъ рабочимъ обѣдъ съ жареными баранами, (рога которыхъ Щипцовъ позолотилъ сусальнымъ золотомъ), выпивъ чарку за здоровье рабочихъ, удалился въ свои апартаменты въ сообществѣ попа и дьякона. Въ тотъ же день, была пущена и мельница. По рожку Щипцова, въ ту самую минуту, когда священникъ, погрузивъ крестъ въ чашу съ водой, а дьячокъ Анкудинычъ затянулъ, подперевъ кулакомъ щеку: «спася Господи люди твоя», шлюзы были подняты, колеса завертѣлись, запушились мелкими брызгами, заговорили жернова, застучаля ковши и посыпалась въ лари рукавомъ теплая мука.

Флигель выстроилъ себѣ генералъ небольшой о двухъ половинахъ, раздѣлявшихся просторными сѣнями. Одну половину, — состоящую изъ крохотной прихожей, въ которой постоянно спалъ горнистъ Шипцовъ, небольшой залы, кабинета я спальной, занималъ самъ Діонъ Павловичъ, а другую, состоявшую изъ двухъ комнатъ, занимала Анна Герасимовна. Какую роль играла Анна Герасимовна въ домѣ генерала — неизвѣстно; народъ слышалъ, впрочемъ, какъ дама эта называла Діона Павловича то вашимъ превосходительствомъ, а то и старымъ колпакомъ. Послѣднее произносилось, однако, только въ припадкѣ гнѣва Анны Герасимовны и именно тогда только, когда припадокъ этотъ, достигнувъ крайнихъ предѣловъ, обыкновенно кончался отступленіемъ генерала на свою половину.

Анна Герасимовна была женщина лѣтъ 25-ти, полная, бѣлая, румяная, съ лицомъ красивымъ и весьма заманчивыми движеніями. Когда она была въ добромъ расположеніи, а въ особенности, когда у нея бывали гости, то рѣчь свою она какъ-то тянула, говорила на распѣвъ, прищуривала глаза, и такъ плутовски поводила ими, что, глядя на глаза эти, генералъ приходилъ въ восторженное состояніе. Анна Герасимовна дома, ходила большею частію въ дезабилье, въ блузахъ; когда-же отправлялась въ гости или къ обѣдни въ свою Малиновку, то рядилась въ медовыя платья и обращала на себя взоры всѣхъ охотниковъ поглазѣть на женскую красоту. Анна Герасимовна въ домѣ Діона Павловича значилась чѣмъ-то вродѣ экономки, но, откровенно сказать, никакимъ домашнимъ хозяйствомъ не занималась, и вся дѣятельность ея въ качествѣ экономки ограничивалась только разливаніемъ чая, и то только тогда, когда она находишь въ добромъ расположеніи; въ расположеніи-же противоположномъ она швыряла чай и сахаръ и Щипцовъ волей-неволей принимался за это бабье дѣло. Почти цѣлый день проводила она и своей комнатѣ, лѣниво растянувшись на кушеткѣ, или-же сидѣла за столомъ и гадала на картахъ. Она все мечтала о суженомъ и когда таковой картами обѣщался, то снова ложилась и кушетку, закидывала руки подъ голову, и, закрывъ глаза, мечтала. Но мечты оставались мечтами и суженый являлся только въ одномъ воображеніи. Послѣ подобныхъ мечтаній Анна Герасимовна раздражалась при видѣ Діона Павловича, называла его «старымъ», а Щипцовъ надѣвалъ фартукъ и принимался за чай.

Нечего говорить послѣ этого, что домашнее хозяйство Діона Павловича шло изъ рукъ вонъ плохо. У него не было ни порядочнаго масла, ни наливокъ, ни варенья, даже не было порядочной капусты и порядочныхъ соленыхъ огурцовъ, и, по всей вѣроятости, не будь при генералѣ Щипцова, то его превосходительству пришлось бы не рѣдко оставаться даже и безъ обѣда.