Автобиография (Шашков) — ДО

АВТОБІОГРАФІЯ С. С. ШАШКОВА.

Помѣщая автобіографію нашего земляка и товарища, мы сочли необходимымъ сдѣлать нѣкоторое введеніе. С. С. Шашковъ принадлежалъ въ послѣднее время всецѣло русской литературѣ, по по рожденію, воспоминаніямъ дѣтства, воспитанію, принадлежалъ прежде всего нашей родинѣ, что даетъ намъ право и налагаетъ обязанность посвятить нѣсколько страницъ воспоминаніямъ о немъ. Оставляя другимъ оцѣнку общаго его литературнаго значенія, мы коснемся его жизни и развитія, какъ продукта мѣстной среды. Даже занимаясь общими вопросами русской жизни и отрѣшаясь отъ мѣстныхъ традицій, онъ не могъ не сохранять въ крови и характерѣ черты своей родины. Жизнь и судьба его были слишкомъ долго связаны съ жизнью и судьбой сибирской интеллигенціи, чтобы можно было ли считать его своимъ. Въ жизни покойнаго были однако два періода, рѣзко отличавшіеся какъ по субъективному настроенію, воззрѣніямъ, такъ и по характеру дѣятельности. Они съ одной стороны соотвѣтствовали эпохамъ, пережитымъ русскимъ обществомъ съ 60-хъ годовъ, съ другой возрасту и превратностямъ жизни, измѣнившимъ совершенно его характеръ и заставившимъ его измѣнить отношеніе къ родинѣ. С. С. Шашковъ въ своей юности, въ 60-хъ годахъ, не былъ похожъ на послѣдующаго. Въ юности онъ раздѣлялъ мечты своихъ современниковъ, вѣрилъ въ свѣтлое будущее, въ быстрый прогрессъ человѣчества, въ счастье своей родины. Это былъ живой и восторженный юноша, какъ помнятъ его товарищи. Затѣмъ, для него наступилъ періодъ разочарованія, испытаній, жизнь охладила его и положила суровый отпечатокъ. Во 2-ю половину жизни, какъ у Щапова, такъ и у Шашкова, ученика Щапова, развивается пессимизмъ, глубокое разочарованіе, и звучатъ исключительно больныя ноты. Объясняется это цѣлымъ рядомъ пережитыхъ ощущеній. Оба эти лица, люди пламенной вѣры и чувства, увидѣли, что жизнь не осуществила ихъ надежды, сердце ихъ было разбито, чувство протестовало и желчь смѣнила восторженное состояніе. Какъ сибирякъ, перенесясь изъ области мечтаній, онъ увидѣлъ безотрадное положеніе родины, она ему грезилась съ своими одними мрачными фантомами и безобразными явленіями. Текущая жизнь не давала отрадныхъ чертъ. Во 2-ю половину жизни онъ уже меньше посвящаетъ вниманія мѣстной жизни и ищетъ другого поля дѣятельности; послѣ нѣсколькихъ лѣтъ упорнаго поденнаго труда онъ истощаетъ свои силы «безъ радости и безъ любви». Таковъ конецъ и трагическая сторона его жизни. Нельзя сказать, чтобы жизнь не дала поводовъ къ его разочарованіямъ. Приводимая автобіографія показываетъ, какую среду встрѣтилъ онъ въ своемъ дѣтствѣ, на родинѣ. Сибирскому обществу можетъ быть предстоитъ крѣпко задуматься надъ этими воспоминаніями своего писателя и задаться вопросомъ, много ли свѣтлыхъ и радостныхъ впечатлѣній могъ онъ отсюда вынести.

I.

Я думаю, что воспоминанія каждаго человѣка, которому приходилось «жить, мыслить и страдать», представляютъ большій или меньшій интересъ, а потому не нуждаются въ предисловіяхъ.

Я родился въ Иркутскѣ, въ ноябрѣ 1841 г. Отецъ мой былъ священникъ, мать — дочь купца изъ извѣстной фамилій С—выхъ. Одинъ изъ этихъ С—выхъ былъ депутатомъ отъ Иркутска въ екатерининской коммисіи уложенія, двое другихъ, отецъ Михаилъ, потомъ сынъ его Ксенофонтъ, были иркутскими головами и прославились упорною, отчаянною борьбою съ мѣстною администраціей, съ Трескипымъ и Пестелемъ, о чемъ въ нашей печати говорилось такъ много, что я здѣсь считаю лишнимъ повторять уже сказанное. Въ этой борьбѣ С—вы, которыхъ было очень много, не разъ совершенно раззорялись, потомъ одни изъ нихъ наживались снова, другіе же, въ томъ числѣ и дѣдъ мой Дмитрій, уже никогда не могли понравиться и, подобно изгнаннымъ королямъ, вздыхали о быломъ величіи, которое для нихъ воплощалось главнымъ образомъ въ огромномъ каменномъ домѣ, перешедшемъ отъ нихъ въ казну и обращенномъ въ генералъ-губернаторскій дворецъ. Изъ этихъ раззоренныхъ С—выхъ я помню только Николая. Огромнаго роста брюнетъ, съ большими выразительными глазами, онъ смахивалъ на Петра I и хотя служилъ не болѣе какъ сторожемъ на городскомъ шлагбаумѣ, но все надѣялся сдѣлаться богачемъ и неустанно тягался съ кѣмъ-то о какомъ-то огромномъ наслѣдствѣ, которое кромѣ его должно было обогатить еще мою мать и трехъ сестеръ ея. Дѣло было въ сенатѣ, прошлая сторона была богата, но шлагбаумный сторожъ глубока вѣрилъ въ правоту своихъ притязаній и, изрѣдка являясь къ моей матери, горячо говорилъ ей объ инстанціяхъ, апелляціяхъ и т. д. Понятно, что дѣло имъ было проиграно, и онъ умеръ въ нищетѣ, сѣтуя о людской несправедливости. Мой дѣдъ умеръ вскорѣ послѣ моего рожденія, и я вовсе не помню его, бабушка жила послѣ него лѣтъ 10, но говорить о ней нечего, — добрая старуха, и только. У ней были 4 дочери, моя мать, сестра ея, тоже вышедшая замужъ, старшая сестра Дунюшка и младшая Катенька, оставшіяся «въ дѣвкахъ». У нихъ былъ свой порядочный домъ, внизу жили сами, а верхній этажъ отдавали со столомъ квартирантамъ, или, выражаясь по-сибирски, «держали нахлѣбниковъ». Дунюшка и Катенька занимались шитьемъ, были у нихъ, и небольшія деньги, которыя онѣ держали неизвѣстно гдѣ, въ величайшемъ секретѣ даже отъ своихъ замужнихъ сестеръ. Вообще онѣ жили небогато, но были обезпечены и ни въ чемъ не нуждались. Обѣ онѣ съ грѣхомъ пополамъ умѣли читать и писать, были въ высшей степени неразвиты. пока была жива мать, не тревожили своихъ мозговъ даже хозяйственными дѣлами, такъ что въ своей изолированной, крайне монотонной жизни окончательно одичали, что особенно рѣзко обнаружилось по смерти ихъ матери. Онѣ страшно боялись каждаго незнакомаго мужчины, котораго онѣ называли мужикомъ и, бывало, лишь увидятъ, что онъ вошелъ во дворъ, какъ мои тетеньки съ криками: «ой, мужикъ идетъ», спѣшатъ запереть покрѣпче всѣ двери и начинаютъ выглядывать, куда направляется «мужикъ», вверхъ ли, къ квартирантамъ, или, чего добраго, внизъ, къ нимъ. Въ послѣднемъ случаѣ «мужикъ» подвергался тщательному опросу сквозь запертыя двери, кто онъ, откуда, зачѣмъ, и буде показанія его, по мнѣнію сестеръ, совѣщавшихся шепотомъ, оказывались удовлетворительными, мужикѣ отворялись двери. Однажды, ужъ не помню почему, мои тетеньки такъ перепугались какого-то мужика, постучавшагося у нихъ на переднемъ крыльцѣ, что заднимъ ходомъ бѣжали въ огородъ и заперлись въ банѣ, мужикъ же постучалъ-постучалъ въ двери и, видя, что никто не отворяетъ, ушелъ. Когда, въ 1864 г. я вернулся изъ Петербурга, то вздумалъ попугать тетокъ. Уѣхалъ я изъ Иркутска почти мальчикомъ, а пріѣхалъ назадъ съ черной бородой, съ длиннѣйшею черною гривою и въ медвѣжьей шубѣ, словомъ — «мужикъ страшенный». Постучалъ у тетокъ. «Кто тутъ»? слышится голосъ изъ-за дверей. — «Отдается у васъ квартира»? Затѣмъ послѣдовалъ мнѣ изъ-за дверей допросъ: кто. гдѣ служите и т. д. Когда по окончаніи этого допроса я былъ впущенъ въ сѣни, но не въ комнату, тетки меня, понятно, не узнали, и я, скорчивъ грозную рожу, сказалъ грубымъ голосомъ: «подавай деньги»! Дунюшка убѣжала, а Катенька такъ на мѣстѣ и присѣла со страха. Я успокоилъ ее, открывъ свое incognito. Замѣчательнѣе всего то, что при такой боязни мужиковъ, тетеньки имѣли непреодолимое стремленіе къ мужскому полу, франтили по допотопнымъ образцамъ до старости, буквально до сѣдыхъ волосъ мечтали о женихахъ и постоянно платонически обожали кого нибудь, преимущественно изъ молодыхъ чиновниковъ почтамта, стоявшаго недалеко отъ ихъ дома. «Дунюшка, Дунюшка, Птичниковъ прошелъ», кричитъ, бывало, Катенька, увидѣвъ въ окно прошедшій мимо свой предметъ. У Дунюшки были тоже предметы и она тоже слѣдила въ окно за ихъ прохожденіями мимо оконъ къ должности и обратно. Тѣмъ дѣло и ограничивалось, любовь дальше лакомыхъ взоровъ, да и то брошенныхъ украдкой, не заходила, и я увѣренъ, что если бы тетеньки не были стары и бѣдны, и предметы сами стали бы добиваться знакомства съ ними, то это ни къ чему бы не повело и одичавшія дѣвы ни за что не рѣшились бы познакомиться съ чужимъ мужикомъ, хотя бы то былъ самъ Птичниковъ. Большой бѣдности тетеньки не терпѣли и ни въ чемъ не нуждались, но были очень скупы и домовиты, съ жадностью таща въ карманъ каждый попавшійся имъ кусокъ и не дѣлая почти никогда какихъ нибудь экстренныхъ расходовъ. Однажды у тетенекъ по сосѣдству строился чей-то домъ, для котораго на улицѣ лежало много бревенъ и тесу, и вотъ по ночамъ мои тетенькц въ сопровожденіи своей стряпки отправляются въ воровскую экспедицію за лѣсомъ, то тесину притащатъ, а то и цѣлое бревно, которое полегче. Замѣчательнѣе всего то, что, рискуя такимъ образомъ быть пойманными, оскандаленными, даже побитыми, онѣ рѣшительно сами не знали, зачѣмъ воровали вовсе имъ ненужный лѣсъ, и онъ гнилъ у нихъ на огородѣ, куда былъ сваливаемъ. Другой разъ, когда я собрался въ Кяхту, къ своимъ родителямъ на каникулы, Катенька увязалась со мной: «вотъ-то, посплю», мечтаетъ, — «полтора мѣсяца!» Но на почтовыхъ ѣхать она ни за что не хотѣла, — очень ужъ дорого, а разсчитала, что гораздо выгоднѣе купить лошадку съ тѣлегой, которыя потомъ можно продать, черезъ Байкалъ же не на пароходѣ, а С—ковъ перевезетъ даромъ на своемъ суднѣ. Я не согласился путешествовать такимъ образомъ впередъ и обратно 1,200 верстъ, и она осталась.

Моя мать и замужняя тетка были въ другомъ родѣ, потому что въ семейной жизни и на людяхъ болѣе развились и не успѣли одичать, такъ какъ рано вышли замужъ. Тетка вышла за мѣщанина С…; но нужно сказать, что въ числѣ сибирскихъ мѣщанъ есть много людей не только европейскихъ по внѣшности, но и богатыхъ, торгующихъ, развитыхъ, начитанныхъ, кончившихъ курсъ въ гимназіи. С… курса не кончилъ, но кое-что зналъ, былъ вполнѣ грамотенъ и почитывалъ книжки. Онъ жилъ въ огромномъ домѣ своей матери, носившей фамилію своего втораго, тоже умершаго мужа, чиновника М.... Вверху у нея квартировалъ всегда какой нибудь важный чиновникъ, внизу же она жила сама, да въ трехъ комнатахъ, отдѣленныхъ отъ ея аппартаментовъ заколоченными дверьми, сынъ съ семействомъ. Толстая, жирная, постоянно красная М.... ужасно пила водку, и если еще держалась на ногахъ и слышала, что на половинѣ сына гости, являлась обыкновенно къ нему и начинала жаловаться гостямъ на какую-то болѣзнь, которою она думала маскировать свое пьянство. Спальня ея была рядомъ съ комнатами сына и кровать стояла у упомянутыхъ заколоченныхъ дверей, черезъ которыя свободно можно было разговаривать. Бывало сидишь у С… вечеромъ, вдругъ въ упомянутыя двери кто-то начинаетъ сильно стучать кулаками, это значило, что Ольга Васильевна лежитъ въ постели на десятомъ взводѣ и по обыкновенію собирается умирать. С…вы сначала не отзываются на стукъ, такъ какъ иногда, если языкъ у барыни ужъ не движется, она постучитъ да и уснетъ. Но если языкъ могъ еще двигаться, то за вторичнымъ стукомъ барыня сильнымъ, но томнымъ и охриплымъ дискантомъ, кричала: «Павленька, Па-авленька! По-пà! По-о-опа, Павленька!» Павленька, т.-е. сынъ ея, уходилъ къ ней, обыкновенно успокоивалъ ее, и накачивалъ водкой, пока та не засыпала; но если Павленька самъ былъ въ подпитіи, то иногда ему мерещилось, что родительница-то пожалуй и въ самомъ дѣлѣ готова Богу душу отдать. Въ такомъ случаѣ посылали за попомъ. Однажды, пока ходили за нимъ, барыня успѣла глопуть еще малую толику и перейдя на одиннадцатый взводъ, уснула. Мѣстный іерей, найдя ее въ безсознательномъ положеніи, далъ ей какую-то «глухую исповѣдь», взялъ рубль и ушелъ, какъ будто дѣло сдѣлалъ. Самъ С… тоже пилъ и, будучи человѣкомъ добрымъ, въ пьяномъ видѣ все-таки колачивалъ жену, такъ что случалось она убѣгала къ намъ. Онъ служилъ казначеемъ въ городовомъ судѣ и какъ-то ухитрялся кромѣ денежныхъ хапаній получать изъ суда даромъ не только бумагу, сургучъ, карандаши, свѣчи, дрова, но даже масло, яйца и др. съѣстные припасы.

Далѣе, изъ материнской родни стоитъ остановиться на калмыкѣ, какъ всѣ звали въ Иркутскѣ богатаго купца и судовладѣльда Александра Ксенофонтовича Калмыка С—кова. Ксенофонтъ С—ковъ хотѣлъ во что бы то ни стало имѣть сына, но такъ какъ произвесть таковаго не могъ, то рѣшился взять пріемыша, и не просто взять, по непремѣнно украсть, потому что ворованное приноситъ счастье. Будучи гдѣ-то въ Западной Сибири проѣздомъ, онъ укралъ изъ улуса калмыченка, усыновилъ его, женилъ на богатой купеческой дочкѣ и сдѣлалъ своимъ наслѣдникомъ. Во время моего дѣтства, калмыкъ былъ однимъ изъ первыхъ тузовъ въ Иркутскѣ, ворочалъ большими дѣлами, имѣлъ множество судовъ на Байкалѣ и Ангарѣ, стеклянный заводъ, пріиски, жилъ на широкую ногу, говорилъ всѣмъ ты, даже генералъ-губернатору, и дѣлалъ, что хотѣлъ, безнаказанно; однажды, напр., началъ бить своего судорабочаго, убилъ его до смерти, и ничего!.. Нужно только удивляться, какъ онъ когда-нибудь не перебилъ до смерти своихъ чадъ и домочадцевъ всѣхъ до единаго: онъ раздражался даже отъ пустяковъ и въ раздраженномъ видѣ становился звѣремъ. Помню сцену: послѣ обѣда, взрослые члены семьи калмыка сидятъ за столомъ въ гостиной и играютъ въ карты, а мы, дѣти, — ві. сторонкѣ, тоже играемъ чѣмъ-то. За столомъ начался какой-то споръ; калмыкъ кричитъ во все горло, глаза налились кровью. Вдругъ онъ выскакиваетъ, схватываетъ свой стулъ, поднимаетъ его вверхъ ногами; игравшіе съ нимъ моментально разбѣгаются въ другія комнаты, а онъ гонится за ними съ крикомъ «убью». Насколько калмыкъ былъ вспыльчивъ, настолько жена и свояченица его, старая дѣва, Аграфена Петровна, были алы и ехидны, постоянно кого-нибудь пилили, ругали, щипали, ворчали, была ли то прислуга, собственныя дѣти, приказчики. Аграфена Петровна однажды въ какой-то праздникъ была въ церкви, гдѣ служилъ архіерей. Народу было биткомъ набито. Аграфена Петровна по обыкновенію — впереди всѣхъ, и не столько молится, сколько наблюдаетъ, нѣтъ ли гдѣ какихъ безпорядковъ. Вдругъ она замѣчаетъ, что стоящій неподалеку какой-то гимназистикъ стоитъ не какъ слѣдуетъ, она бойко подходитъ къ нему и, взявъ его одною рукою за ухо, другою расталкиваетъ тѣсную толпу, выводитъ плачущаго мальчугана изъ церкви и царственною поступью возвращается на свое мѣсто. Одинъ изъ сыновей калмыка учился въ университетѣ, получилъ даже, степень доктора медицины. Сводная сестра калмыка, Анна Ксенофонтовна, хотя родилась и не въ калмыцкомъ улусѣ,, по характеру была дѣйствительно сестрою своего пріеы, наго братца. Дамища колоссальныхъ размѣровъ, высокая, толстая, жирная, она была замужемъ, не помню, за какимъ-то купцомъ, который вскорѣ послѣ своей женитьбы умеръ, оставивъ ей большой капиталъ, домъ и цѣлый рядъ лавокъ. Еще при жизни мужа, Селифонтьевна. какъ многіе звали ее, обзавелась любовникомъ, кантонистомъ М., котораго, овдовѣвъ, женила на себѣ и вывела въ тузы. Пила эта Селифонтьевна, кажется, не меньше М.... но, во-первыхъ, не водку, какъ та, а «отъ фряжскихъ винъ», во-вторыхъ, имѣла такое свойство, что трудно было замѣтить, пьяна она или нѣтъ. Въ парадныхъ, чисто барскихъ сѣняхъ ея были натянуты тонкія бичевки и на нихъ часто развѣшивались для просушки какія-то вымытыя тряпки, тряпочки, бинты. Селифонтьевна вообще любила повеселиться, особенно лѣтомъ, когда мужъ уѣзжалъ на нижегородскую ярмарку. Въ это время, по сибирскому обыкновенію, она часто выѣзжала гулять «въ поле» съ своими приказчиками и приглашенными гостями. Въ одной изъ такихъ гулянокъ участвовалъ и я съ отцомъ, человѣкъ десять «молодцовъ» Селифонтьевны и, не помню, какія барыни, вѣроятна тоже купчихи, мужья которыхъ уѣхали «къ Макарью», какъ выражались тогда о Нижнемъ. На нѣсколькихъ экипажахъ двинулись мы по якутскому тракту, подъ Верхоленскую гору. Едва добрались мы до мѣста и разостлали ковры, какъ раздались крики «змѣя, змѣя!» Змѣю убили, но кромѣ этой, оказалось еще множество другихъ, попадавшихся чуть не на каждомъ шагу. Всѣ боялись и желали уѣхать куда-нибудь подальше, но Селифонтьевна, вѣроятно уже зарядившая, ни за что не хотѣла разстаться съ этимъ змѣинымъ логовищемъ и на всѣ доводы въ пользу отъѣзда самоувѣренно высказывала свою твердую надежду на Всевышняго: «э-э, Богъ милуетъ!» Только теологическій авторитетъ моего отца былъ въ состояніи наконецъ убѣдить ее переѣхать верстъ за 8, на обычное мѣсто такихъ гуляній. р. Ушаковку. Здѣсь, расположившись «подъ сѣнью струй», компанія выпила, закусила, еще выпила, пообѣдала, выпила «передъ чайкомъ», напилась чайку «съ архіерейскими сливками», потомъ — купаться всей аравой, кромѣ моего отца и меня, удившаго рыбу. Я стоялъ въ кустахъ и все видѣлъ: Селифонтьевна и другія барыни раздѣлись и вошли въ воду, а саженяхъ въ 15-ти отъ нихъ тоже раздѣлись и вошли въ воду пьяные молодцы. Я видѣлъ, что приказчики наступили на дамъ вплотную, — плескъ, брызги, гоготанье, борьба. Отецъ, увидавъ меня въ кустахъ, увелъ отъ столь скромнаго зрѣлища. Минутъ черезъ 10 купавшіеся вернулись и опять выпили, потомъ еще выпили «передъ чайкомъ», потомъ снова чаекъ, потомъ пѣсни. Назадъ въ городъ сначала шли пѣшкомъ, — впереди приказчики съ пѣснями, а передъ ними Селифоитьевна, размахивавшая въ тактъ руками, и повременимъ шедшая задомъ, какъ тамбуръ-мажоръ.

Еще родственничекъ: секретарь губернскаго суда Фрументій Яковлевичъ К.... или, какъ въ шутку называлъ его мой отецъ, Spiritus frumenti. Это какое-то родство черезъ бабушку. Но дѣло не въ этомъ, а во Фрументіѣ Яковлевичѣ, этомъ типическомъ представителѣ стариннаго крючка, тощемъ, юркомъ, прилизанномъ. Вся то фигура выражала постоянно два вопроса — нельзя-ли выпить и гдѣ бы урвать? Когда онъ что-нибудь разсказывалъ, то при этомъ обыкновенно водилъ правой рукой по колѣну, дѣлая видъ, будто пишетъ то, что разсказываетъ, да и въ самомъ дѣлѣ, онъ и разсказывалъ-то однѣ судейскія кляузы: «губернское же правленіе и пишетъ намъ» и т. д. Фрументій не долго прожилъ съ женой, которая умерла, оставивъ ему сына и дочь. Онъ сошелся съ какой-то «Анюткой», благодаря которой сначала долго носилъ фонтанели", какъ Селифонтьевна, потомъ женился на ней. Тетеньки мои, убѣжденныя, вѣроятно вслѣдствіе своихъ напрасныхъ томленій о Птичниковыхъ, въ безплодности любви, увѣряли, что «тутъ дѣло не спроста» и «Анютка» непремѣнно что-нибудь «сдѣлала», т.-е. околдовала Фрументія. Этотъ «неравный» бракъ страшно переполошилъ С—хъ, словно дѣло шло о mésalliance какого нибудь герцога или маркиза. Дѣтей своихъ выучилъ читать-писать, и только, о воспитаніи же ихъ можно судить по одному тому, что отъ его дочери, дѣвушки лѣтъ 15, я въ первый разъ услыхалъ одинъ изъ варіантовъ «барыни». Фрументій сильно пилъ и въ пьяномъ видѣ учинялъ обыкновенно скандалъ. Однажды, въ имянины матери, у насъ ужинало много гостей, и такъ какъ своего серебра не хватило бы на всѣхъ, то ложки были взяты у К. Онъ тоже былъ и въ самомъ началѣ ужина, когда spiritus frumenti былъ уже пропущенъ имъ въ изрядномъ количествѣ, онъ чѣмъ-то обидѣлся на мать и началъ рявкать: «Ложки мои-и! Подай ложки»! Какъ его ни успокоявали, кончилось тѣмъ, что онъ собралъ со стола всѣ ложки и ругаясь ушелъ домой. Подъ старость, выгнанный изъ службы, Фрументій бѣдствовалъ, но его выручилъ домъ. Старый, совершенно почернѣвшій, этотъ деревянный домъ существовалъ лѣтъ 200 и въ немъ, при Петрѣ Великомъ, квартировалъ первый иркутскій архіерей Иннокентій, мощи котораго открыты въ 1809 г. Вздумали на этомъ мѣстѣ построить часовню, и Фрументій очень дорого продалъ свой домъ.

Въ родѣ же Фрументія, только нѣсколько цивилизованнѣе его, былъ тоже родственникъ — нижнеудинскій городничій А.... Я его мало зналъ, такъ какъ онъ лишь изрѣдка появлялся въ Иркутскъ, помню только, какъ онъ, попавъ подъ судъ, переѣхалъ въ Иркутскъ и въ самомъ смиренномъ видѣ таскался по церквамъ, ставя свѣчки и служа молебны, чтобы небесная милость смягчила грозившую ему земную кару. Пытка, уничтоженіемъ которой еще при Екатеринѣ II, въ 1762 г., мы такъ хвастались передъ Европой, на дѣлѣ существовала послѣ того цѣлое столѣтіе, до конца 50-хъ годовъ настоящаго вѣка. Сплошь и рядомъ подсудимыхъ допрашивали съ пристрастіемъ, къ этому же средству прибѣгалъ обыкновенно и А..... и никто на это вниманія не обращалъ. Случилось въ Нижнеудинскѣ убійство; А.... заподозрилъ въ немъ какого-то звѣровщика, главною уликою противъ котораго служили кровяныя пятна на полу его избы, хотя звѣровщикъ и увѣрялъ, что эти пятна отъ бѣлокъ, обдираемыхъ имъ обыкновенно въ избѣ. Аверкіевъ началъ пытать его, сѣкъ, держалъ въ жаркой банѣ безъ воды и, накормивъ его солеными омулями, подвѣшивалъ за руки къ потолку. Звѣровщикъ не сознавался и Аверкіевъ запыталъ его до смерти, а потомъ открылось, что убійство совершилъ дѣйствительно не онъ, а другой. Аверкіевъ попалъ подъ судъ и былъ приговоренъ къ ссылкѣ. Это было въ началѣ 50-хъ годовъ.

Еще родственникъ, изъ какихъ-то отдаленнѣйшихъ, «седьмая вода на киселѣ», по сибирской пословицѣ. Фамиліи его я не помню, но его зналъ весь Иркутскъ, и всѣ звали его Логинъ Афанасьичъ. Это была медицинская знаменитость, уложившая въ гробъ не одного паціента и состоявшая за то подъ запрещеніемъ. Несмотря ни на это запрещеніе, ни на извѣстные всѣмъ примѣры его убійственной практики, у Логина Афанасьича всегда была секретная практика, потому что онъ бралъ дешево за совѣты и еще дешевле сравнительно съ аптечнымъ за лекарства, которыя онъ самъ приготовлялъ у себя на кухнѣ. Къ больнымъ онъ ѣздилъ рѣдко, а принималъ у себя или же лечиль заочно. У него было два дома, были деньги, но жилъ онъ Плюшкинымъ. Больной, старый, лѣтъ 60, съ вѣчно гноющимися глазами, этотъ бездѣтный вдовецъ передъ смертью вздумалъ жениться и нашелъ какую-то дѣву 45 лѣтъ. Назавтра послѣ вѣнчанья молодые по положенію отправились съ визитами, и Логинъ Афанасьичъ, въ отставномъ военномъ сюртукѣ, моргая слезящимися глазками и приложа руку къ сердцу, такъ рекомендовалъ жену: «Доволенъ, много доволенъ: 45 лѣтъ, а до вчерашняго дня не знала, что такое законъ». Неизвѣстно, удалось ли ему преподать женѣ что-нибудь кромѣ теоріи законовѣдѣнія.

«Восточное Обозрѣніе», № 27, 1882

II.

Родныхъ отца было мало, всѣ они жили по деревнямъ, верстъ за 150 отъ Иркутска, и въ городѣ бывали рѣдко. Дѣдъ — пономарь села Кутуликъ, одинъ дядя былъ дьячкомъ въ Черемховой, другой, помнится, въ Кимильтеѣ, а младшій, веселый гуляка и поэтъ, пѣсни котораго распѣвались крестьянами, пономаремъ въ Кутуликѣ. Всѣ они страшно пили; первый въ пьяномъ видѣ какъ-то угодилъ брюхомъ на рога разъяреннаго быка и тотчасъ же умеръ; второй умеръ отъ водки; какъ кончилъ третій — не знаю. Всѣ они пріѣзжали въ городъ только по дѣламъ, большею частію «на послушаніе за неблагоповеденіе», а однажды второй дядя явился въ Иркутскъ тягаться съ исправникомъ, который, несмотря на дьяческій санъ, высѣкъ его плетьми. Онъ не только не получилъ удовлетворенія, но ему же и досталось за строптивость. Помню еще, какъ дяди учились въ Иркутскѣ. Рѣшено было, не знаю, синодомъ или архіереемъ, «для вящшаго благолѣпія богослуженія» открыть причетническую школу и, собирая поочередно со всей епархіи дьячковъ и пономарей, переучить ихъ какъ слѣдуетъ пѣнію, чтенію и катихизису. Бородатыхъ, брюхастыхъ, даже сѣдыхъ дьячковъ заставили, какъ школьниковъ, долбить «Начатки», оставлять безъ обѣда за плохое знаніе урока, однакожъ не сѣкли. Кромѣ дядей, у меня были въ Кутуликѣ еще двѣ тетки, одна замужемъ за крестьяниномъ изъ ссыльныхъ, но я ихъ почти вовсе не зналъ.

Мой отецъ былъ настоящій артистъ, хорошо игралъ на скрипкѣ, віолончели, гитарѣ и фортепьяно, имѣлъ превосходный теноръ, отлично пѣлъ, былъ даже композиторомъ. Къ тому же онъ представлялъ изъ себя рѣдкое между тогдашнимъ духовенствомъ явленіе по своей начитанности, былъ хорошо знакомъ съ литературой, слѣдилъ за журналами. Въ молодости онъ писалъ даже недурные стихи. Наконецъ, это былъ человѣкъ добрый, хотя и вспыльчивый, глубоко честный, гнушавшійся всякаго хапанья; онъ былъ неспособенъ къ интригѣ и сознавалъ свое достоинство въ отношеніи къ благопопечительному начальству. Такой-то натурѣ пришлось вынести 14-ти-лѣтнюю каторгу иркутской бурсы 20—30 годовъ, когда бурсаковъ, случалось, буквально засѣкали до смерти, когда ихъ пороли среди двора, подъ колоколомъ, бившимъ въ это время набатъ, когда смотритель училища Шергинъ, не довольствуясь розгами, ходилъ съ кнутомъ въ рукахъ, бичуя попадавшихся ему бурсаковъ, а другой смотритель, фамилію котораго я забылъ, находилъ превеликое наслажденіе въ томъ, что сѣкъ воспитанниковъ по утрамъ въ койкахъ, еще сонныхъ и полусонныхъ! Впрочемъ, многихъ лишеній и страданій отецъ избавился въ качествѣ пѣвчаго, а потомъ регента архіерейскаго хора, которымъ онъ сдѣлался еще задолго до окончанія имъ курса (1838 г.). По выходѣ изъ семинаріи, онъ немедленно женился и, оставаясь регентомъ въ продолженіи 20-ти лѣтъ, былъ священникомъ въ соборѣ. Онъ былъ въ хорошихъ, хотя и совершенно подчиненныхъ отношеніяхъ къ архіепископу Нилу, любителю и знатоку, правда весьма поверхностному, наукъ и искусствъ. Отецъ былъ еще законоучителемъ въ канцелярскомъ, т.-е. въ училищѣ дѣтей канцелярскихъ служителей, и учителемъ пѣнія въ дѣвичьемъ институтѣ; но главными его занятіями были все-таки музыка и архіерейскій хоръ, которымъ онъ прославился по всей Сибири, о немъ говорили даже въ Москвѣ. Но эта слава дорого доставалась несчастнымъ пѣвчимъ: малѣйшая фальшь выводила отца изъ себя, онъ рвалъ пѣвчимъ уши. рвалъ волосы, щелкалъ, щипалъ, билъ по головѣ смычкомъ, или камертономъ и, случалось, проламывалъ — такъ по крайней мѣрѣ я слышалъ — головы. Все это онъ, не стѣсняясь, выдѣлывалъ и въ пѣвческой и въ церкви, гдѣ онъ въ трудныхъ мѣстахъ становился обыкновенно задомъ къ алтарю, а лицомъ къ пѣвчимъ, и дирижировалъ обѣими руками, засучивъ рукава рясы и отмѣчая камертономъ на пѣвческихъ головахъ ошибки. Когда въ Иркутскъ пріѣхали ревизоры-сенаторы и пришли въ церковь, отцовскій хоръ поразилъ ихъ своимъ пѣніемъ, а мать разсказывала мнѣ, что, стоя за обѣдней, она все боялась, какъ бы отецъ въ артистическомъ экстазѣ не выткнулъ кому глазъ пуками лучины, которыми онъ на этотъ разъ дирижировалъ, держа ихъ въ обѣихъ рукахъ.

Какъ ни увлекался отецъ своимъ искусствомъ, но его положеніе далеко не удовлетворяло его и ряса тѣснила человѣка, которому слѣдовало быть опернымъ пѣвцомъ. Пѣвческая жизнь пріучила его пить, а въ окружавшемъ его обществѣ царили такія пьянство, грубое невѣжество, варварство, что человѣку хоть съ какими-нибудь благородными наклонностями оставалось одно — спиться же. Селифонтьевна, Миллеръ, Сивковъ, Колодезниковъ были вовсе не исключительными явленіями, въ духовенствѣ же пьянство было поголовнымъ, и рѣдкимъ феноменомъ былъ человѣкъ, который бы не пилъ или пилъ не до безобразія. Для характеристики тогдашнихъ нравовъ, которые, кажется, свято блюдутся въ Сибири даже до сегодня, скажу здѣсь о личностяхъ, среди которыхъ вращался отецъ.

Каѳедральный протопопъ былъ извѣстенъ всему городу просто подъ именемъ Ф, а бурята, которыхъ онъ усердно обращалъ въ христіанство, не имѣя звука фи, замѣняя его по обыкновенію звукомъ в, величали своего просвѣтителя Портунашкой. Старикъ лѣтъ 70, Ф былъ еще довольно крѣпокъ и могъ перепить кого угодно. По случаю своихъ и моей матери именинъ, отецъ устроивалъ обыкновенно два пира, одинъ такъ сказать открытый, для всѣхъ гостей, а другой назавтра, приватный и секретный, для Ф........ и архіерейскаго духовника, монаха В...... Не только постороннихъ никого не было, но даже всѣ мы, домашніе, кромѣ одного отца, держались обыкновенно въ заднихъ комнатахъ, хотя и видѣли, что творилось въ пріемной. Когда гости пріѣзжали послѣ литургіи, имъ подавали чай съ ромомъ, потомъ закуску съ водкой, которой они осушали графила два, потомъ обѣдъ, длившійся очень долго, потомъ опять пуншъ, такъ что къ 4 часамъ наши гости были уже готовы и начинались хлопоты о доставкѣ ихъ домой — Ф..... на его собственной лошади, а В....... на отцовской. Они еще выпивали «на дорожку», и затѣмъ ихъ, смотря по обстоятельствамъ, выводили или выносили и укладывали въ сани, увѣщевая кучеровъ везти бережно. Лѣтомъ, когда ѣзда въ пролеткахъ не совсѣмъ удобна для угостившихся до такой степени, ихъ провожалъ поочередно мой отецъ. Однажды, когда употчиваннаго Ф......... везли отъ насъ черезъ базаръ, около котораго онъ жилъ, съ его болтавшейся головы слетѣла камилавка. Кромѣ пьянства Ф........ отличался еще взяточничествомъ, онъ бралъ всѣмъ, чѣмъ только можно, деньгами, мѣхами, яйцами, масломъ, но въ важныхъ дѣлахъ исключительно золотою монетою. Особенно сильно наживался онъ отъ своего миссіонерства, и однажды, когда онъ зимою возвращался отъ бурятъ, лошади провалились сквозь ледъ на Ушаковкѣ; пришлось сгонять народъ, чтобы вытащить тяжелый возокъ, который оказался набитымъ доверху мѣхами, мясомъ, рыбой, масломъ. Впрочемъ, такъ дѣлали всѣ миссіонеры, по всей Сибири. Духовные пили почти такъ же сильно какъ Ф....... Товарищъ моего отца былъ пьянъ буквально каждый день и потому очень часто попадалъ подъ запрещеніе. Пропивъ такимъ образомъ всю жизнь, начиная съ ранней молодости, онъ до старости какъ-то сохранилъ свои силы, и когда ему было уже лѣтъ 50, когда лѣтъ 20 онъ былъ уже женатъ, по поводу рожденія новаго ребенка онъ говорилъ мнѣ: «чортъ знаетъ, и откуда это ребята берутся»!.. Нѣкоторые допивались до идіотизма, и я помню Пр., Гр., Пѣт., П., дѣти которыхъ были невообразимыми тупицами, а сынъ перваго — чистый идіотъ. Отцы ихъ пили цѣлую жизнь, кромѣ втораго, который современемъ бросилъ водку. Это былъ рѣдкій примѣръ, и я припомню только дьякона Г. Онъ былъ вдовецъ; здоровый, какъ быкъ, онъ пилъ ужасно, скандалилъ, дрался, разбивалъ публичные дома. Потомъ онъ куда-то исчезъ изъ Иркутска, и когда черезъ нѣсколько лѣтъ появился снова монахомъ, его нельзя было узнать: это былъ настоящій аскетъ. Большинство же пило съ дѣтства, по крайней мѣрѣ съ юности, вплоть до гробовой доски. Многихъ ссылали въ монастыри, запрещали, разстригали, но эти несчастные наказывались лишь потому, что не могли или не умѣли откупиться, люди же зажиточные кутили и безобразничали совершенно безнаказанно, какъ, напримѣръ, Ф или Ш—нъ. Въ этомъ III. было, вѣроятно, пудовъ 15 вѣсу, такъ онъ былъ жиренъ. Сцена: гулянье за городомъ на Ушаковкѣ; компанія, напившись, сидитъ подъ кустами, пережидая набѣжавшую грозу, а Ш—нъ голый лежитъ на спинѣ въ рѣчкѣ; изъ воды высовывается, какъ куполъ, его чрево. Онъ купается, и послѣ каждаго удара грома, какъ новый Прометей, кричитъ Зевсу-громовержцу: «Валяй», слѣдуютъ ужасныя ругательства. «Еще, еще»… новое изреченіе хулы! Компанія хохочетъ, протопопъ тоже хохочетъ. Большая часть свѣтскихъ знакомыхъ отца тоже страшно пили, какъ смотритель канцелярскаго училища Кр—кинъ, занявшійся до смерти; учитель гимназіи Ф—финъ, образованный чиновникъ и музыкантъ Л—скій; извѣстный оріенталистъ Банзаровъ и учитель семинаріи К—севичъ тоже залились до смерти; директоръ тальцинской фабрики М., славившійся своею жестокостью частный приставъ И—гринъ, горный чиновникъ Я—въ тоже пили, а З—й, бывшій одно время исправникомъ, выпивалъ ежедневно чуть не 2 штофа; у него были особыя, жестяныя манерки, одна меньше другой, и онъ употреблялъ ихъ въ теченіи дня такъ: утромъ передъ чайкомъ самую маленькую, послѣ чайка побольше, затѣмъ еще побольше и т. д. и, наконецъ, на сонъ грядущій выпивалъ самую объемистую. Словомъ, это было пьяное царство, въ которомъ водка служила главнымъ наслажденіемъ. Въ какое время; ни являлся посѣтитель, раннимъ утромъ, передъ обѣдомъ, послѣ обѣда, вечеромъ, — на столъ немедленно подавался графинъ водки съ закуской, и хозяинъ съ гостемъ примѣрно каждые полчаса выпивали по рюмкѣ. Когда опорожнялся одинъ графинъ, подавали другой. Иногда гость сидѣлъ цѣлый день съ утра до ночи, иногда даже ночевалъ, напившись до безчувствія. Отецъ иногда не бывалъ дома по суткамъ, и всѣ мы ждали его въ тревогѣ: пьяный, онъ ко всѣмъ придирался, бранился, даже пускалъ чѣмъ случится въ того, на кого разсердится.

Да и какъ было не пить въ этой высшей степени скучной и монотонной жизни, гдѣ все сводилось только къ интересамъ брюха. Даже постоянныя шатанія по гостямъ развлекали мало, такъ какъ и въ гостяхъ въ сущности было то же, что дома. Всѣ добывали по мѣрѣ силъ своихъ и ловкости кусокъ хлѣба, потомъ ѣли этотъ кусокъ, спали, женились, посягали и пили. Въ большіе церковные и семейные праздники, напримѣръ, именины, пили и ѣли усиленно, и только. Пили на именинахъ, пили на крестинахъ, пили на похоронахъ, пили по случаю «монаршей милости», т.-е. награды, но изъ всѣхъ этихъ пирушекъ особеннымъ безобразіемъ отличались свадьбы. Тутъ перепивались даже непившіе въ другое время, женщины. Молодые ложились спать, когда гости еще не разъѣхались; затѣмъ, молодыхъ поднимали, и происходилъ извѣстный обрядъ чуть не публично; если оказывалось всё благополучно, гостямъ разливали вино и тысяцкій громогласно поздравлялъ всѣхъ «съ общимъ благополучіемъ». Не знаю, что происходило въ иномъ случаѣ, помню только какъ мать такой молодой тутъ же начала засовывать ей булавки за ногти и пытать ее, добиваясь признанія о потерѣ невинности. Изъ церковныхъ праздниковъ самымъ разгульнымъ было Рождество, съ его играми, подблюдными пѣснями, гаданьями; пасха съ качелями, и домашними и публичными. Въ послѣдній день масляной послѣ вечерни всѣ ѣздили прощаться къ роднымъ, причемъ непремѣнно кланялись въ ноги, затѣмъ, по возвращеніи домой такимъ же манеромъ прощались члены семейства; сначала дѣти кланялись родителямъ, потомъ жена мужу, наконецъ мужъ женѣ. Посты соблюдались строго, и даже люди богатые, въ родѣ какой-нибудь Селифонтьевны, у которыхъ въ торжественные дни лилось шампанское и подавались изысканныя французскія блюда, въ посты питались рѣдькой съ квасомъ да ухою изъ протухшихъ, дурно просоленныхъ омулей. Въ дни заговѣнья и разговѣнья всѣ обжирались. Родительскій день", во вторникъ послѣ пасхи, сохранялъ въ Иркутскѣ свой первобытный языческій характеръ: пеклись блины, варились яйца и кутья, и съ послѣднею весь городъ спѣшилъ на кладбище, на гору, служить панихиды. Гора усѣяна народомъ, молятся, поютъ, закусываютъ, разносчики продаютъ квасъ, пряники, конфекты, а на сосѣдней съ кладбищемъ нагорной равнинѣ — конскіе бѣги. Собственно общественныхъ развлеченій для большинства горожанъ, напримѣръ театра, въ то время еще не было и лишь изрѣдка устроивались любительскіе спектакли; на двухъ изъ нихъ я былъ съ матерью. Былъ еще въ циркѣ Либгарда, существовавшемъ недолго. Пошли мы съ С—вымъ и взяли какую-то ложу: наѣздники скакали, лошадь плясала и изъ пистолета стрѣляла; все было для насъ такъ интересно, что С—въ ни за что не хотѣлъ уйти до конца представленія, хотя у бывшаго съ нимъ ребенка страшно разстроился желудокъ и папашѣ пришлось подбирать всѣ послѣдствія отъ него въ свой платокъ и класть въ карманъ… Вмѣсто спектаклей горожане развлекались зрѣлищемъ столь частыхъ въ то время солдатскихъ ученій, парадовъ и разводовъ, привлекавшихъ массы зрителей. Не менѣе народа привлекало гоняніе солдатъ сквозь строй и наказаніе на эшафотѣ кнутомъ, или на кобылѣ плетьми уголовныхъ преступниковъ. Были любители, непропускавшіе ни одного изъ такихъ представленій. Впослѣдствіи, когда тѣлесныя наказанія были уничтожали и оставлены только для ссыльныхъ, наказываемыхъ при полиціи, одинъ изъ такихъ любителей, старикъ Ш—ръ въ Красноярскѣ, ѣздилъ въ полицію каждый разъ, какъ тамъ кого-нибудь драли. Однажды, когда я былъ уже въ семинаріи, наказывали шпицрутенами на смерть какихъ-то убійцъ, и на эту ужасную сцену любовались даже многія дамы, между прочимъ актриса Николаева. Да и какъ было не огрубѣть чувству, не отупѣть нервамъ, когда, бывало, только и видишь, что кого-нибудь порютъ, слышишь дробь барабана, свидѣтельствующую, что ведутъ преступника на эшафотъ или гоняютъ солдата сквозь строй.