Из деревенской записной книжки

Из деревенской записной книжки

Jurez que vous direz la vérité et rien que la vérité. — Je jure1

1 Поклянитесь, что вы говорите правду и ничего, кроме правды. — Я клянусь (фр.).

I

Я опять в деревне и на этот раз на целое лето. Цель моя — подышать свежим воздухом, полечиться и заняться хозяйством, которое, как ни верти, дает даже при хорошем урожае не доходы, а убытки. Надо же как-нибудь разгадать мудреную загадку, отчего это мы, бывшие помещики, идем постепенно, но неудержимо, к совершенному разорению, и решить вопрос: надо ли продолжать хозяйничать или лучше закрыть лавочку, ликвидировать свои дела и поместить капитал куда-нибудь в банк на проценты?

Вот сколько дела. Знакомых между соседями, слава Богу, почти нет. Можно оставаться почти безвыездно в своем уголку и отдаться вполне, без помехи, лечению и занятиям. Так я и сделал. Деревенские и уездные, а тем более губернские сплетни мало меня занимали, да и почти не доходили до меня. Взаимные обвинения, скандалы и жалобы на обстановку, на то и се мне опротивели до тошноты. Около меня жужжат, будто мировой посредник NN обратил свой участок в поместье, будто он даром гоняет сотни крестьянских подвод своего участка через волостных старшин на вывозку из рощи строевого в свое имение и на мост, который взялся строить на деньги земства; будто бы тот же мировой посредник под предлогом авансов крестьянам своего участка денег на уплату податей и повинностей покупает у них через волостных же старшин пеньку и на этой афере лупит с них по 85 % на рубль; будто он же в качестве члена земской управы взял на себя постройку становой квартиры и сделал земской управе фальшивое донесение, показывая то, чего вовсе не сделано, и требуя еще дополнительного кредита от земства; будто он же… но я затыкаю себе уши, чтобы не слушать этих сплетен. Бог с ним, с мировым посредником и всеми ему подобными! Если эти слухи и справедливы — разве девять десятых из нас, может быть, не поступили бы точно так же на его месте? Да и какое мне до всего этого дело?

II

Положение мое и соседей-помещиков поистине печальное. В нашем околотке урожай порядочный: рожь дала в среднем выводе копеек 11, с выходом в 4½ и до 5½ мер с копны сыромолотом; овес тоже дал копен 10 с десятины, и копна дает сыромолотом четверть. Ячмени — преизрядные. По нашему, это хорошо и даже очень хорошо, а в итоге, как подсчитаешь, расход равен приходу. Что тут делать? Невольно призадумаешься. И это, не забудьте, в порядочный год, каких бывает мало: все больше средние и плохие, когда расход перевешивает доход на более или менее круглую сумму.

У меня хозяйничает крестьянин усердный, толковый и, кажется, честный. Считали мы с ним, считали, разделив доход и расход по статьям, на чем можно прибавить доход и на чем можно уменьшить расход. Цифры выходили такие микроскопические, что тщета подобного их стала для нас совершенно ясной. Для меня сделалось очевидным, что во всей постановке деревенского хозяйства должна быть какая-нибудь коренная фальшь, которую надо устранить, чтобы дело пошло, как следует. Мой покойный отец с этого самого небольшого имения жил очень прилично с целым семейством, нас воспитал и на ноги поставил. Да и как представить себе, что в Русской земле деревенское хозяйство ничего не приносит, когда мы только и торгуем, что хлебом? Должна же быть какая-нибудь причина, почему дела наши идут так плохо. Какая же это причина? Чтобы открыть ее, я стал пристально приглядываться ко всему, что меня окружает, и к нашему образу действий в этой среде. Результаты своих наблюдений я намерен передать, как сумею. Другие их поправят и дополнят, и тяжелый, настоятельный вопрос выяснится, а там найдутся и средства, как его разрешить.

Прежде чем я стану рассказывать то, что видел и до чего додумался, я считаю необходимым сделать некоторые оговорки, чтобы между мной и читателем не произошло и не могло произойти никаких недоразумений.

О деревне у нас много говорят и пишут, а знают и понимают деревню очень, очень немногие. В последнее время особенно у нас развелось множество людей, толкующих о сельском населении, о сельском хозяйстве, об их нуждах и потребностях. Но я заметил, что при самых лучших намерениях понимают дело очень немногие. Говорится и пишется и умное, и хорошее, но большая часть советов непригодны к делу в данное время при данных условиях. Всего хуже, что многое говорится ввиду борьбы партий с консервативными или прогрессивными, реакционными или либеральными задними мыслями. Тут уже теряется всякая тень понимания действительного положения дел в деревне, и те, которые хотели бы что-нибудь узнать, да и сами говорящие и пишущие, совершенно сбиваются с толку. Наш деревенский быт, наша сельская школа — арена для борьбы взглядов и партий? Да это просто бессмыслица! Наша деревня и до сих пор эмбрион, почти безразличная стихийная почва. Относиться к ней с предвзятыми общественными или политическими взглядами так же нелепо, как учить грудного ребенка политической экономии. В применении к нашему селу и сельской жизни нет пока места ни для каких политических соображений.

Потом: всякий знает, что ни универсальных причин зла или добра, ни универсальных лекарств нет и быть не может. Это вообще справедливо, а в применении к сельскому быту и подавно. Нигде и ни в чем нет такой тесной, прямой, близкой зависимости всех условий и их действий, как в деревенском быту, где они связаны друг с другом непосредственно. Оттого смешно и жалко видеть, когда способ обсуждения разных вопросов более сложной общественной и государственной жизни целиком переносится в обсуждение мер к усовершенствованию и поднятию сельского быта. Там все расчленилось, обособилось, и потому можно сказать: выдайте такой-то закон, примите такую-то меру; введите то-то, отмените то-то — и дело пойдет хорошо. Село, деревню, условия сельского быта и хозяйства никакой такой мерой, распоряжением и даже многими хорошими мерами и законами поднять и преобразовать нельзя. Универсальных, быстродействующих лекарств и ядов для деревни нет; рецепты тут никуда не годятся и не они нужны. Тут необходимо дружное, к одной цели направленное, выдержанное действие множества лиц, условий и мер. Результат не вдруг скажется, даже при самых благоприятных обстоятельствах, зато не вдруг его и уничтожишь противоположными усилиями и мерами. Нет ничего в мире упорнее, неподвижнее русской сельской жизни — как в хорошем, так и в дурном. Это страшная пассивная сила, которую нет средств направить так или иначе быстрыми мерами; скорей сам изнеможешь, чем ее сдвинешь с места на куриный шаг. Предупреждаю читателя, что в вопросах о сельском быте и его условиях я в политическом смысле совершенно индифферентен. Силу и действительность административных рецептов и тонких комбинаций разных политических взглядов в применении к сельскому быту и его условиям я решительно отрицаю. Совсем не в этих рецептах и комбинациях дело. Наконец, то, что я имею сказать, относится не к сельскохозяйственной или какой-нибудь другой специальности, а понемногу ко всем возможным сторонам существования русского люда в деревне, насколько мне удалось их подметить и понять их действие и значение.

III

Маленькое имение, где я теперь живу, находится в одной из внутренних губерний, в нечерноземной полосе. Приехав сюда впервые несколько лет тому назад, я нашел его в совершенном запустении. Скотного двора не существовало. Вместо него торчали какие-то гнилушки, негодные и на дрова. На скотную избу стыдно было и смотреть: она больше походила на дрянной свиной хлев, чем на жилище людей, летом и зимой. Людская грозила разрушением и была так холодна, что осенью и зимой люди уходили греться в ригу. В таком же положении находились конюшня и все другие надворные строения, даже срубы в колодцах. Надо было начать с постройки всех служб заново.

Кто строился когда-нибудь в своем имении, тот знает, чего это стоит. Теперешние деревянные постройки, по общему замечанию знающих, не выслуживают и половины того срока, какой служили прежде, а лес дорожает из года в год. Надо строить кирпичные службы. Они гораздо дороже, но зато и выдерживают долго.

Сколько досады, горя, хлопот, проторей, потери времени и убытков наживает себе всякий, кто строится в деревне, — об этом я скажу после. Теперь остановлюсь вот на чем: так или иначе, но чуть ли не каждый, кто хочет заняться своим хозяйством в деревне, должен иметь в своем распоряжении более или менее (скорей более, чем менее) значительный капитал. Из 100 помещиков, наверное, две трети находились в моем положении, приступая к делу. Но денежными средствами все мы небогаты. Как же быть? Откуда достать денег? Для нас, помещиков, существуют только два источника — оба довольно печальные: пустить крестьян на выкуп, лишившись оброка, и разменять с большей или меньшей потерей выкупные свидетельства и взять ссуду из поземельных кредитных обществ под залог имения. Я должен был прибегнуть к тому и другому способу. Устроил выкуп, при промене выкупных свидетельств потерял 7 копеек на рубль, да взял ссуду из общества взаимного поземельного кредита. Обмен выкупных свидетельств на кредитные билеты совершился с быстротой молнии в банкирской конторе. Но, Боже праведный, чего только я не натерпелся, чтобы получить ссуду из общества взаимного поземельного кредита! Блаженной памяти гражданские палаты, обязанные без всякой просьбы снимать запрещения с имений по представленным к уничтожению свидетельствам и получившие заранее следующие по закону деньги за публикацию о снятии запрещения, разумеется, и не подумали этого сделать в свое время. Оказались запрещения прежних лет по долгам, давно уплаченным, по свидетельствам, давно возвращенным в палаты. Надо поднимать архивные дела, писать прошения в опекунские советы, в окружные суды, старшим нотариусам. На беду окружные суды поднимают дело каждый по-своему. Пишешь, например, старшему нотариусу — отказывает: проси, говорит, окружной суд. Просишь окружной суд — тот тоже отказывает: проси, говорит, старшего нотариуса. За справку в нотариальном архиве один суд взыскивает полтину, другой — шесть гривен, третий — 75 коп. Публика об этом ничего не знает, а окружным судам и старшим нотариусам до удобств публики какое дело? И вот пиши, переписывайся, проси за тысячу верст месяцы и годы, пока-то, наконец, разными правдами и неправдами добьешься снятия запрещения, которое десятки лет тому назад потеряло всякую силу. Такие же мучения и мытарства ожидают злосчастного заемщика и в обществе взаимного поземельного кредита. Месяцы проходят, пока оно выдаст ссуду, пропустив вас наперед через тысячу формальностей, нотариальных удостоверений и проч. Вам скажут, что вы платите обществу всего 7 %. Это справедливо. Только вы должны знать, что в этот счет не идут разные накладные сборы, рассчитанные на широкую ногу, как-то: издержки на переписку, на оценку имения. Прибавьте к этому разницу курса между золотом и кредитными билетами; наконец, общество удерживает у вас V долю ссуды в качестве членского взноса и на эту сумму выдает вам дивиденд через два года, а вы, не получив этих денег, платите на них те же 7 %, как и на сумму, которую вам выдали на руки, и платите до выкупа или до погашения ссуды. Если взять в расчет все эти вычеты и платежи, особенно для вас чувствительные в то время, когда вы делаете заем и когда вам дорога каждая лишняя копейка, то условия займа в обществе взаимного поземельного кредита назвать выгодными. Но, слава Богу, и то, что хоть какой-нибудь долгосрочный кредит да есть! Кроме того, надо сказать обществу взаимного поземельного кредита искреннее спасибо за то, что оно ценит имения очень низко и выдает ссуды скупо — всего только оценочной суммы. Этим оно удерживает помещиков волей-неволей от совершенного разорения. Все мы живем, даже до сих пор, смешными иллюзиями и воздушными замками. Впереди нам рисуются большие доходы от имений на основании самых фантастических расчетов. Принимая фантасмагории за действительность, и уверенные, что вот-вот она наступит через каких-нибудь год или два, мы занимаем широко и не стесняемся размером процентов. Общество взаимного поземельного кредита не дает разыгрываться фантазии. Оно, должно быть, отлично понимает, что 7 % не выдержит теперь никакое имение. Не знаю, что делают новые поземельные банки. Если справедливо, как говорят, что они ценят высоко и дают много, то большинство их заемщиков непременно пойдут ко дну.

Как бы то ни было, но вот, наконец-то, деньги в ваших руках, и вы спешите усадить их в имение в надежде будущих благ. Вы думаете: теперь-то дела пойдут на лад! Погодите радоваться. То были цветочки, ягодки впереди.

Вы должны приняться за дело. Как же вы поступите? Все мы мало приготовлены к управлению имениями, и редкий из нас что-нибудь понимает в строительном искусстве. К тому же все мы чиновники, или так себе люди, проживающие в столицах или за границей. В имениях, где нет никаких ресурсов для образованного человека, нам скучно. Приходится поручить имение и постройки кому-нибудь. Но кому? Вот вопрос, почти такой же неразрешимый, как квадратура круга. Юноше, получившему специальное образование и только что сошедшему с учебной скамейки, ввериться опасно: он по своим летам и неопытности фантазер и разорит вас самым добросовестным образом. Затем у вас остается выбор между следующими группами людей: рутинистами-приказчиками, большей частью бывшими вольноотпущенниками и дворовыми людьми, потом разного рода артистами сельского хозяйства — отставными чиновниками, офицерами, гувернерами и людьми вольных профессий — парикмахерами, цирюльниками, отставными унтер-офицерами, солдатами, экс-музыкантами, кондитерами и т. п., практически изучившими агрономию в качестве приказчиков, и, наконец, мужиками. В последнее время с успехами просвещения в любезном отечестве к этим разрядам прибавилась еще особая группа людей, бывших когда-то воспитанниками сельскохозяйственных училищ, с разными громкими аттестатами, но уже искусившихся в деле управления имениями. Судя по экземплярам, с которыми я имел дело, этот разряд чуть ли не худший из всех. Других видишь, по крайней мере, сразу, что это за люди. Эти же обольщают вас технической сельскохозяйственной фразеологией, вычитанной из заглавий книг, а на деле они такие же невежды, как и прочие, но самоуверенные, нахальные, высокомерные с народом, убежденные, что звезды хватают с неба. Побившись с таким господином и потерпев большие убытки, я прямо взялся за мужика, который служил у меня старшим рабочим, и с тех пор дело пошло лучше. Сколько-нибудь умный и толковый мужик все-таки из худшего лучшее: претензии его невелики; быт народа он знает отлично; рутина местного хозяйства ему знакома на пяти пальцах; цену денег он хорошо знает и не швыряет их налево и направо, как управляющий с городской закваской и городскими замашками.

IV

И вот у вас деньги и даже приказчик, довольно благонадежный. Кажется, чего же лучше? Нет, не предавайтесь мечтам, не ожидайте дохода — обманетесь. Все расчеты, даже самые скромные, и потому, по-видимому, верные, рассыпаются в прах посреди печальнейшей действительности, которой обставлен сельский хозяин в нашей местности.

Чтобы строиться, нужен, конечно, строительный материал — кирпич, лес, нужны подрядчики каменной и плотничной работы. Вы рассчитываете, что будет выгоднее купить лес на корню, завести у себя выделку кирпича. Но попробуйте привести в исполнение каждый из этих планов и расчетов — и вы измучитесь, придете по каждому к горькому разочарованию, чуть-чуть не отчаяние: каждый ваш шаг вместо выгоды принесет вам убытки, не говоря о хлопотах на каждом шагу. С кирпичниками, пильщиками нельзя у нас иметь дела. Они заберут у вас деньги вперед (без этого вы ни одного не наймете) и в один прекрасный день уйдут с деньгами, не кончив работы. Подите разыскивайте их по белу свету, тягайтесь с ними у наших мировых судей за тридевять земель. Переменив двух-трех кирпичников, вы убеждаетесь, что этот народ невозможный; они то же самое говорят о своих рабочих.

Рабочие и подрядчики — это больное место нашей сельской и городской жизни. Я лично не имел ни малейшей причины жаловаться на рядчиков по каменной и плотничной работам. Случай, или милость судьбы, но мне попались добросовестные, знающие мужики, которые исполнили свое дело превосходно. Но с рабочими по разделке лесного материала, с рядчиками по выделке кирпича я просто выбился из сил. Бессовестность, неспособность, незнание дела или безобразнейшее пьянство — на то, другое, третье или четвертое вы натолкнетесь непременно, неизбежно. Ни высота платы, ни честный расчет — ничего не поможет. Хороших рядчиков и мастеровых сколько-нибудь совестливых, сколько-нибудь трезвых у нас нет, нет и нет; они толпами уходят в столицы, в большие города, на юг, к немецким колонистам. Дома им нечего делать — нет работы. Бедность и застой нашей провинциальной жизни обрушается бедой на тех немногих, которые пытаются строиться приличным образом в уездной глуши.

Наконец, и это препятствие вы после неимоверных хлопот, усилий, потери денег и времени кое-как преодолели. С грехом пополам вы обстроились и начали хозяйничать. Но и тут, как и с постройками, вам тоже нужно во всем начинать сызнова. Пашня изведена до невозможности. Привилегированные десятины, которые на глазах у владельца, еще кое-как удобрялись; а те, которые за глазами, не видали навоза Бог знает, с какого времени, так что и старики не запомнят. Эти заброшенные десятины, однако, пашутся и приносят 4 и 5, много — 6 копеек, примерно около 2 и ½ зерен. Посчитаешь — их и обрабатывать не стоит; они себе в убыток. Почему же мы их пашем? А так, по старой памяти, потому что мы не считаем, потому что отцы и деды пахали. Но отцы и деды имели крепостных, которым ничего за это не платилось, и всякое даяние почвы, даже 2 зерна, было благо, ибо ничего не стоило. Теперь же мы оплачиваем каждый шаг рабочего и оплачиваем по нашим доходам дорого. Что ж мудреного, что наши издержки превышают наши доходы?

В таком же разорении, как наша пашня, находится и скот. Начиная с корма и оканчивая уходом и молочным хозяйством — все в нашем краю, за самыми редкими исключениями, допотопное и неосмысленное. Сколько держать скота и для чего держать — для удобрения, для убоя или для молочного хозяйства — об этом мы не задаем себе вопроса. Случай решает судьбу этой, у нас в особенности, по совершенному истощению почвы, существенной отрасли деревенского хозяйства. Рассказывают, что во время оно к известному агроному Францу Майеру [1] приехал какой-то помещик посоветоваться о своем хозяйстве. «Сколько у вас пашни?» — спросил его Ф. Майер. «Сто десятин в клину». — «А сколько скота?» — «Десять коров, семь рабочих лошадей и двенадцать выездных с верховыми». — «Пока у вас не будет по четыре коровы на каждую из ста паровых десятин, — сказал Ф. Майер, — мне с вами и разговаривать нечего». Франц Майер давно умер, а дело почти не подвинулось вперед. Я нашел в своем имении 34 коровы, из которых 16 были 12 лет и более. Некоторые коровы весили по 4 пуда. Молочные продукты ограничивались 4 или 5 пудами в год мерзейшего масла, которое продавалось по очень низкой цене, потому что никуда не годилось. Ни молока, ни сливок, ни масла, ни творога нельзя было в рот взять — так они отвратительно пахли. Телята гибли по десятку от небрежного ухода. О помещении скота я уже сказал выше. Каким чудом он не вымерз при всей привычке нашего русского скота проводить круглый год под открытым небом — это я постичь не могу. Что он был худ и тощ, кости да кожа — об этом едва ли нужно прибавлять. Средства прокормления не были ни в каком осмысленном соответствии с количеством скота. Сколько собиралось корма, столько его и было. Недостающее дополнялось соломой на счет подстилки и удобрения. Почему этих несчастных, голодных и холодных тварей держалось 34, а не больше или меньше — об этом не было и вопроса.

В нашем краю серьезным подспорьем, серьезным источником дохода могут служить сады. Их здесь довольно много. Я нашел у себя в имении два сада, занимающих пространство в 7 десятин. При некоторой заботливости такой сад через 6, 7 лет может приносить до тысячи рублей дохода. Но и сад, как и все хозяйство, находилось в совершеннейшем запущении. В действии было едва 500 деревьев, большей частью плохих сортов. Остальное было или сушь, или лесовки, или пустые места. А в саду могло быть легко разведено до полуторы тысячи фруктовых деревьев. Ухода и за действующими деревьями не было никакого. Школы или питомника не было и помину.

При сколько-нибудь благоприятных условиях все это разоренное хозяйство могло бы в течение 5, 6 лет довольно оправиться, даже без значительных денежных затрат, разумеется, не считая постройки. Ведь речь у нас, большинства небольших и небогатых помещиков, может идти, конечно, не об идеальном хозяйстве на манер заграничных, а о приведении в некоторый порядок и устройстве того, что уже есть у каждого из нас, даже у любого заботливого крестьянина. При уходе фруктовый сад в 6 лет может быть совершенно обновлен, из старого стать молодым; стадо в 6 лет успеет обновиться два раза естественным приплодом. Значит, раз хозяйственные постройки окончены, думаешь себе: ну, главное теперь сделано; нужны только заботливость, труд, терпение и время, чтобы поставить упавшее хозяйство на ноги. Но и этот расчет при поверке оказывается ошибочным. Наше деревенское хозяйство — Данаидина бочка [2] без дна, в которую деньги текут рекой и пропадают без следа. Целыми годами оно не подвигается с места, или подвигается так медленно, что 5, 6 лет растягивается на десятки годов. «Отчего же это?» — спросит читатель. Главная и чуть ли не единственная причина заключается в условиях труда и рабочей силы. Это камень преткновения для самых скромных наших начинаний по сельскому хозяйству.

V

Из всех неблагоприятных условий деревенского хозяйства, которых немало, самое печальное и, к сожалению, самое безнадежное к скорому поправлению — это рабочая сила, которой мы располагаем. Рабочие у нас, как, вероятно, и везде в России, очень дороги и из рук вон плохи как в нравственном, так и в техническом отношении.

Рабочих по той или другой специальности деревенского хозяйства, как-то: садовников, огородников, кузнецов, слесарей, столяров, скотников, скотниц, птичниц, ключниц — почти достать нельзя; те, которые есть, — дрянь, не умеют ничего порядочного сделать; а талантливые и действительные мастера своего дела — горькие пьяницы, которых невозможно держать. Вот на чем обрушаются все наши сельскохозяйственные начинания.

О лени, недобросовестности, пьянстве и негодности наших деревенских рабочих было говорено так много и так верно, что трудно прибавить к этому что-нибудь новое, кроме пикантных подробностей, наглядно показывающих, сколько мы от них терпим. Сельские работы и работы по хозяйству выполняются крайне небрежно, кое-как; зазеваешься — работник ничего не делает; плохо положили — стащит; послали куда-нибудь — напьется, лошадь испортит, загоняет, или у него ее украдут. Все это известно и переизвестно. Самое безотрадное то, что он точно такой же и на своей работе, так же обходится со своим добром. Мы по старой памяти все еще воображаем себе, будто негодным своим лицом работник обращен только к барину, что он совсем другой у себя дома и в сношениях с другими крестьянами. Но это совершенное заблуждение! Рабочий, каким мы его знаем, везде и всюду таков. В самую горячую рабочую пору он пропивается и гноит свое сено. В то время, когда не достанешь рабочих рук ни за какие деньги, попросите работников на вино, крестьяне бросят свое нужное дело и будут у вас работать, лишь бы вы их напоили допьяна. Вдумайтесь во все безобразие этой дикой непосредственности, и вам невольно сделается и больно, и гадко. За 60 копеек в день он идет к вам не косить, а идет, имея перспективой напиться. Если бы он получил эти 60 копеек, он мог бы вдоволь напиться на 30 копеек, а 30 копеек у него остались бы в кармане; так нет — он не рассуждает. Его прельщает вино, поднесенное непосредственно во время или тотчас после работы, а до остального ему нет дела. Пашет, косит, жнет, молотит он отвратительно. Заметьте ему это — он вам простодушно скажет: да, мы, мол, всячески старались, работали не плоше, как у себя. И это не ложь, не ирония, а истинная правда. Так же отвратительно работает он и на своем поле, покосе, гумне.

Мелкое воровство — дело самое обыкновенное и совершается на каждом шагу, так что его и преследовать нельзя: сил не хватит. Воровство съестного есть что-то физиологическое, такое же неотразимое и невольное, как страсть к вину. Горох или репа в поле, яблоки и ягоды в саду, орехи в лесу — всегдашний и постоянный предмет воровства, что бы вы ни делали, какие бы вы ни принимали меры. Хлеб в поле, сено на лугу останутся целы, сколько бы ни простояли: покража их строго преследуется самими крестьянами; но репу или горох в поле нет средств оградить от расхищения, вероятно, потому, что их можно тотчас же положить в рот и съесть. Одна девушка, бывшая у меня в услужении, откровенно мне признавалась, что запах яблок, которые лежали у меня на столе, до того ее соблазнял, что она насилу удержалась от искушения их поесть. Избавилась она от соблазна только тем, что побежала на рынок и купила себе несколько яблок. Это было в городе. В деревне один честный и хороший парень, служивший у меня сторожем, не мог противостоять при виде красивых и больших яблок и, думая, что его никто не видит, преусердно начал напихивать их в свои карманы. С яблоками, впрочем, еще церемонятся, а горох и репу расхищают в поле среди белого дня, открыто, нисколько не боясь преследований, — до такой степени это в обычае.

А помимо воровства сколько пропадает хозяйского добра от одной неосторожности русского человека вообще и рабочего в особенности! Рабочий инструмент, материал, всякая вещь, которая попадает в руки работника, бросается им по окончании работы где попало и пропадает или сгнивает под дождем. Надломленный или слегка испорченный инструмент — он и не вздумает починить или отдать в починку; оттого ничтожные поломки, которые легко могли бы быть исправлены в начале, оставались без починки, скоро делают инструмент вовсе не годным. То, что при некоторой внимательности стоило бы нескольких копеек, оплачивается потом рублями и десятками рублей. Приучить рабочего положить по окончании работы вещь или инструмент в сохранное место нет человеческой возможности. Он со своими инструментами и вещами обращается точно так же. Поразительная небрежность наших деревенских рабочих не есть умышленная или злонамеренная; она — продукт народного быта и нравов. Любопытно было бы высчитать процент убытков, наносимых в хозяйстве одною этою постоянною и неизменною чертой нашего сельского люда. Я убежден, что он оказался бы громадным.

Понятно, что при таких условиях невозможно обзаводиться машинами, заменяющими ручную работу, особливо когда они требуют при обращении с ними некоторой внимательности. Этот важный источник сбережений и уменьшений расходов закрыт для нас. Купишь машину, заплатишь за нее дорого и, не успев ею воспользоваться, сваливаешь в сарай. Деньги выброшены за окно, без всякого толку.

Если таковы обыкновенные, рядовые работники, неумелые мужики и парни, то что сказать о специалистах, без которых в деревне жить нельзя? С ними и смех, и горе! Эти специалисты и специалистки — наследие крепостного права, бывшие дворовые крепостные люди, обученные бывшими их господами той или другой отрасли деревенского хозяйства. Новых людей нет и нет, хоть шаром покати! Дворовые садовники, кузнецы, ключницы, скотники и скотницы приносят с собой все плутовство и всю испорченность старинной дворни. Переменишь их по несколько в год — и руки опустятся! Все то же и то же! Садовников у меня перебывало довольно, и все-таки в три года я не мог завести школы фруктовых деревьев. А сколько тысяч сеянцев я мог бы уже иметь, если бы можно было нанять порядочного садовника! На одного я приналег: посей хоть одну грядку яблочных семян. Что ж бы, вы думали, он сделал? Зарыл в землю вместо семян целые яблоки! Другой засеял в огороде на обиход моего семейства, состоящего из трех человек, 15 длинных гряд савойской капусты, которой можно было бы продовольствовать целую зиму полк солдат. Скотница не доила коров; стадо в 30 коров давало в день по одному кувшину. Масло и парное молоко она тайно продавала. Телят поила кислым молоком, отчего они передохли. Люди не могли есть молока, которое она им отпускала. Кузнец заковал дорогую лошадь так, что она болела больше года. Вы хотите переменить, но кого вы возьмете? Никого нет! Колодезь у вас завалился — не к кому обратиться. На весь околоток всего один колодезник, да и того не добьетесь: он или в работе, или пьянствует без просыпа.

Эту печальную летопись плутовства, невежества рабочих и горестного положения сельских хозяев можно было бы продолжать до бесконечности. Она столько же безотрадна, сколько поучительна, живописуя яркими красками наши народные нравы и объясняя одну из причин, почему деревенское хозяйство идет у нас черепашьим шагом. С большими, крупными препятствиями, как и с большими, крупными несчастиями еще можно было бы бороться: они вызывают и развивают силы; но с микроскопическими, ежеминутными помехами бороться невозможно; они вас, наконец, измучают до того, что вы рукой махнете на все.

Читая эти строки, множество помещиков, из разных, чуть ли не из всех концов России, возрадуются и подтвердят их тысячью примеров, еще более красноречивых, чем те, которые я привел. Любители и защитники нашего простого народа и крестьянства, напротив, примут мои слова с недоверием и неудовольствием, заподозрят меня в преувеличениях и предубеждении. Но правда — голая, сущая правда, без всякой прикрасы, всего дороже. Только она может привести к полному сознанию того зла, от которого мы страдаем. Чтобы могло настать лучшее время, надо, прежде всего, не отворачиваться от дурного, а посмотреть ему прямо в глаза. Оно не выдерживает света, боится света.

VI

Но представляя во имя правды одну печальную сторону наших печальных сельскохозяйственных порядков, я не могу во имя той же правды не коснуться другой. Я описал, не скрывая ничего, условия, в которые поставлен в нашей местности сельский хозяин. Постараюсь, также ничего не скрывая, описать, как относятся владельцы к среде и условиям, в которых живут и действуют. К сожалению, то, что я видел, в большинстве случаев не могло смягчить во мне тяжелого впечатления всего того, о чем я говорил выше.

Почти все владельцы нашего околотка остались, как и крестьяне, при прежних сельскохозяйственных порядках, которые были еще пригодны, пока пашни давали хорошие урожаи без удобрения и существовал крепостной труд, но которые с истощением почвы и при вольнонаемном труде ведут к неизбежному разорению. Место прежнего расчета и, если хотите, своего рода теории заступила рутина, в которой никто не отдает себе отчета, которой следует только по привычке. Результаты такого отношения к делу дают себя чувствовать с каждым годом сильнее и сильнее. Недочеты давно уже заступили место прежних доходов и растут с каждым годом. Беднея более и более, владельцы не ищут выхода в коренном переустройстве самых оснований своего хозяйства, а жалуются на дурные времена, плохие урожаи, избыток дождей и засуху, особенно же громко и горько жалуются на рабочих и рабочие цены, которые все возвышаются и возвышаются, не вознаграждая прибавки ни качеством, ни количеством исполняемой работы. Так как с дурными временами, неурожаями и погодой не заспоришь, то все неудовольствие и вся экономия обращаются в сторону рабочих. С ними и с крестьянами идет непрестанная ожесточенная война, отчасти яркая, выражающаяся крупной бранью, ругательствами, порой даже кулаками и драньем бород, — большей же частью война ведется на экономической почве, выражаясь всевозможным урезыванием платы и содержания. Такими экономиями каждый надеется наверстать недочеты в доходах и ввести сильно поколебленное равновесие в хозяйственном бюджете. Впрочем, сказать по правде, трудно распознать, что в этой мелкой войне приходится на долю экономического расчета и что внушается желанием отплатить рабочим за их негодность и причиняемые ими убытки.

До каких прискорбных крайностей доходят люди на этом ошибочном пути — трудно себе представить. Поверит ли читатель, что один хозяин простер свою изобретательность окорачивать рабочую плату до следующего остроумного приема: он нанимал вместе и работников, и красивых молодых женщин и девок и выжидал, когда между теми и другими установятся нежные отношения. Улучив эту минуту, он отсылал работников и потом вступал с ними в новую сделку, при которой они охотно соглашались работать у него за полцены. Этого, конечно, никто бы не знал, если бы сам хозяин не хвастался такой выдумкой.

Такие случаи точно так же, как и щипанье бород, конечно, исключение. Но и то, что не есть исключение, а общее правило, достаточно характеризует отношения.