Учение Дарвина о происхождении мира органического и человека (Лебедев) — ДО

УЧЕНІЕ ДАРВИНА О ПРОИСХОЖДЕНІИ МІРА ОРГАНИЧЕСКАГО И ЧЕЛОВѢКА

(ФИЛОСОФСКО-КРИТИЧЕСКІЕ ЭТЮДЫ.)

Ошибочныя воззрѣнія поддерживаемыя извѣстнымъ числомъ фактическихъ данныхъ приносятъ мало вреда, потому что каждый находитъ полезное удовольствіе доказывать ихъ ложность, а когда послѣднее сдѣлано, одна изъ дорогъ къ заблужденію бываетъ закрыта. « | Дарвинъ.

Въ наукѣ создавались и создаются гипотезы въ силу коихъ происхожденіе всего органическаго царства на землѣ, какъ скоро допущено происхожденіе первыхъ низшихъ формъ органическихъ существъ, сводится къ самымъ простымъ законамъ и явленіямъ которые получаютъ въ системахъ естествоиспытателей громкое названіе естественныхъ законовъ и явленій. Съ такими теоріями выступаютъ въ прошломъ столѣтіи естествоиспытатель де-Маллье, въ началѣ нынѣшняго столѣтія Ламаркъ, въ сороковыхъ годахъ онаго авторъ Естественной исторіи мірозданія, но всѣхъ затмилъ въ настоящее время своею славою и грандіозностію своей системы англійскій натуралистъ Чарлзъ Дарвинъ. Теорія этого послѣдняго нашла себѣ широкій пріемъ въ средѣ естествоиспытателей. Въ его сочиненіи О происхожденіи видовъ, раскрыта съ полнотою и ученостію теорія прогрессивнаго совершенствованія, по которой, вначалѣ немногословная жизнь организмовъ, путемъ извѣстныхъ, исключительно естественныхъ дѣятелей, развилась мало-помалу до той степени совершенства на какой мы находимъ ее теперь. Какъ завершеніе и пополненіе этого труда явилось, въ недавнее время, другое его сочиненіе: Происхожденіе Человѣка. Въ этомъ послѣднемъ сочиненіи Дарвинъ старается дать прямой и опредѣленный отвѣтъ и о происхожденіи человѣка, разсматривая его какъ послѣднее звено въ ряду существъ органическихъ развившихся якобы въ силу причинъ матеріальныхъ.

Къ трудамъ Дарвина обращается матеріализмъ чтобы находить подтвержденіе своихъ взглядовъ на исключительно матеріальное происхожденіе всѣхъ органическихъ существъ населяющихъ землю. На нихъ долженъ остановить свое вниманіе и противникъ матеріализма если хочетъ противодѣйствовать идеямъ дающимъ пищу матеріализму.

Впрочемъ, было бы крайне несправедливо причислять самого Дарвина къ открытымъ матеріалистамъ. По своимъ убѣжденіямъ, насколько они высказываются въ его сочиненіяхъ, онъ далекъ отъ того чтобы заявлять себя поборникомъ матеріализма. Онъ только не согласенъ съ воззрѣніями о созданіи видовъ въ органическомъ царствѣ „отдѣльно“ и „намѣренно“, — съ воззрѣніями которыхъ вмѣстѣ съ большинствомъ натуралистовъ держится и вѣроученіе. Его теоріи, по его собственнымъ словамъ, „не имѣютъ ничего общаго съ великимъ вопросомъ существуетъ ли, вообще Творецъ и Правитель вселенной, — вопросъ на который отвѣчали утвердительно величайшіе изъ когда-либо жившихъ умовъ“. Но не думаетъ допускать чтобы всѣ роды и виды существъ органическихъ были одолжены своимъ бытіемъ непосредственно Творцу вселенной. Первостепенные натуралисты, говоритъ онъ, повидимому вполнѣ удовлетворены представленіемъ что каждый видъ былъ создавъ отдѣльно (то-есть не развился естественнымъ путемъ одинъ отъ другаго). На мой взглядъ, замѣчаетъ онъ, болѣе согласно съ тѣмъ что намъ извѣстно о законахъ напечатлѣнныхъ Творцомъ на вещественномъ мірѣ, предположить что возникновеніе нынѣшнихъ и прежнихъ жителей земли обусловлено второстепенными причинами, подобными тѣмъ которыя обусловливаютъ рожденіе и смерть каждой особи.» По воззрѣнію Дарвина, ученіе естествоиспытателей допускающихъ отдѣльные акты творенія, чрезъ кои однажды навсегда нѣкогда созданы существа міра органическаго, возбуждаетъ только недоумѣнія. Онъ говоритъ: Естествоиспытатели допускающіе отдѣльныя творенія отдѣльныхъ органическихъ формъ «повидимому ставятъ на одну доску чудесный актъ творенія и произвольное зарожденіе. Дѣйствительно ли они полагаютъ чтобы въ безчисленныя эпохи земнаго шара элементарнымъ атомамъ повелѣвалось сочетаваться въ живыя ткани? Полагаютъ ли они чтобы при каждомъ изъ такихъ творческихъ актовъ возникли одна или нѣсколько особей? Были ли безчисленные виды животныхъ и растеній созданы въ видѣ яицъ или сѣменъ, или въ видѣ вполнѣ развитыхъ организмовъ?» Нужно замѣтить что ученіе о созданіи Высшею Силой всѣхъ отдѣльныхъ видовъ тварей подчасъ возбуждаетъ у Дарвина недоумѣнія весьма страннаго свойства. Напримѣръ, ему кажется страннымъ почему твари имѣютъ такое, а не другое устройство организаціи, почему замѣчается взаимное сходство въ ихъ организаціяхъ, когда каждая изъ нихъ вышла непосредственно изъ рукъ Творца. «Какъ необъяснимы, утверждаетъ Дарвинъ, эти факты по обиходнымъ понятіямъ о твореніи! Почему мозгу быть заключеннымъ въ ящикъ изъ столь многочисленныхъ костей столь странной формы? Почему бы при сотвореніи лапы и крыла летучей мыши, назначенныхъ для столь различныхъ цѣлей, влагать въ нихъ однѣ и тѣ же кости? Почему бы одному раку имѣющему столь сложный ротъ, составленный изъ многихъ частей, постоянно имѣть менѣе ногъ, и наоборотъ, ракамъ со многими ногами имѣть болѣе простые рты? Почему бы долямъ чашечки, лепесткамъ, тычинкамъ и пестикамъ, приспособленнымъ къ столь различнымъ цѣлямъ, быть всѣмъ построеннымъ по одному образцу.» Словомъ, Дарвинъ находитъ что твари были бы не такими какими мы видимъ и знаемъ ихъ еслибъ онѣ созданы были такъ какъ утверждаетъ «общераспространенное» естественно-научное убѣжденіе; но какими же?… Что касается человѣка, то довольно уже и того что Дарвинъ напримѣръ съ нескрываемымъ сарказмомъ говоритъ о той «неорганической пыли подъ ногами нашими» изъ которой созданъ организмъ человѣка по вѣроученію религіозному.

Если мы захотимъ обозначить міровоззрѣніе Дарвина какимъ-либо опредѣленнымъ именемъ, то кажется названіе: «натуралистическій деизмъ» будетъ наиболѣе выражать это міровоззрѣніе. Оно не хочетъ вовсе чуждаться признанія Бога какъ Высшаго Виновника міроваго бытія, но оно не видитъ надобности допускать близкихъ и непосредственныхъ отношеній Божества къ міру. Богъ есть, но Онъ гдѣ-то вдали отъ міра, равнодушенъ къ происходящему въ мірѣ. Довольно, если Онъ вызвалъ міръ изъ небытія, предоставляя дальнѣйшее устройство его, даже въ высшихъ формахъ, ему самому.

I.

Изложимъ сущность воззрѣній Дарвина. Дарвинъ проходитъ молчаніемъ возникновеніе первоначальныхъ простѣйшихъ формъ органическаго царства; онъ отправляется отъ существованія подобныхъ формъ какъ уже даннаго. «Я полагаю, говоритъ онъ, что всѣ животныя произошли не болѣе какъ отъ четырехъ или пяти прародителей, а растенія отъ такого же или меньшаго числа предковъ. Аналогія повела бы меня еще шагомъ дальше, а именно къ убѣжденію что всѣ растенія и животныя произошли отъ одного первообраза. Но аналогія подчасъ обманчивый руководитель.» Такимъ образомъ исходною точкой своей теоріи Дарвинъ беретъ существованіе нѣсколькихъ типовъ органическаго царства и на нихъ строитъ всю свою теорію. Каждый изъ этихъ прародителей долженъ былъ производить потомство, но такъ какъ «никто, говоритъ онъ, не полагаетъ что всѣ особи одного и того же вида были точь въ точь отлиты въ одну форму», а напротивъ «намъ извѣстно множество легкихъ различій которыя мы можемъ назвать индивидуальными и которыя обнаруживаются въ прямомъ потомствѣ однихъ и тѣхъ же родителей», то подобныя индивидуальныя различія имѣли мѣсто и въ потомкахъ первыхъ прародителей животныхъ и растеній. «Эти индивидуальныя разности по большей части обнаруживаются въ признакахъ которые натуралисты считаютъ несущественными», но это не мѣшаетъ имъ быть чрезвычайно важными для Дарвина. Онѣ важны для него какъ «первые шаги къ тѣмъ легкимъ разновидностямъ которыя едва удостоиваются упоминанія въ естественно-историческихъ сочиненіяхъ.» Разновидности же нѣсколько болѣе опредѣленныя и постоянныя, по Дарвину, нужно считать шагами къ разновидностямъ еще болѣе рѣзкимъ и постояннымъ; эти послѣднія зачатками подвидовъ, а наконецъ и видовъ. Такимъ образомъ, въ потомствѣ первоначальнаго какого-либо родоначальника, путемъ легкихъ уклоненій отъ него, сохраненія этихъ уклоненій и рядомъ дальнѣйшихъ уклоненій, могли происходить такія же различія какія въ настоящее время отличаютъ между собою, напримѣръ, кошку отъ тигра и пантеры, лошадь отъ осла и зебры. Эти вновь образовавшіеся виды, происшедшіе отъ извѣстнаго родоначальника, въ свою очередь чрезъ нѣсколько поколѣній, путемъ легкихъ уклоненій, производятъ нѣсколько рѣзко обозначенныхъ разновидностей; «эти разновидности будутъ продолжать подвергаться тѣмъ же условіямъ которыя заставляли измѣняться ихъ предковъ», произойдутъ новыя разновидности, и «намъ стоитъ только предположить, говоритъ Дарвинъ, болѣе многочисленныя и болѣе значительныя ступени въ этомъ ряду измѣненій чтобъ эта формы снова превратились въ несомнѣнные виды». Эти новыя формы, происшедшія отъ извѣстнаго вида, и разнящіяся между собою какъ виды, будутъ еще болѣе разниться отъ потомковъ происшедшихъ отъ другаго вида, съ которымъ первый видъ произошелъ отъ одного прародина. Потомки одного вида, разнясь между собою, уже какъ виды, будутъ еще болѣе разниться отъ потомковъ другаго вида, яри условіи что онъ въ свою очередь также претерпѣвалъ измѣненія какъ и первый видъ, они будутъ разниться между собою такъ же какъ разнятся индивидуумы одного рода отъ индивидуумовъ другаго рода. Если теперь эти уже получившіеся роды будутъ продолжать измѣняться, то съ теченіемъ времени они будутъ различаться одни отъ другихъ какъ разнятся между собою полу семейства, семейства, отряды и т. д. Такимъ образомъ, весь органическій міръ, теперь столько разнообразный, могъ произойти, по Дарвину, въ безконечно долгій періодъ времени, отъ немногихъ начальныхъ простѣйшихъ формъ. Эти періоды Дарвинъ считаетъ такъ долгими что «созерцаніе подобныхъ фактовъ» кажется ему подобнымъ «тщетной попыткѣ представить себѣ вѣчность». Думаемъ не излишне будетъ, для большей наглядности въ представленіи о теоріи Дарвина, привести его гипотетическія сужденія о развитіи, напримѣръ, царства позвоночныхъ. «Самые древніе родоначальники царства позвоночныхъ, о которыхъ мы можемъ составить себѣ хотя не ясное представленіе, — говоритъ онъ, — были очевидно морскими животными, сходными съ личинками живущихъ теперь асцидій. Изъ этихъ животныхъ развилась, повидимому, группа рыбъ, организованныхъ такъ же низко какъ ланцетникъ; изъ послѣдней же твердо-чешуйныя и другія рыбы подобныя чешуйчатнику. Незначительный шагъ впередъ приводитъ васъ отъ этихъ рыбъ къ земноводнымъ. Птицы и пресмыкающіяся были нѣкогда близко соединены между собою, а птицезвѣри представляютъ теперь въ слабой степени соединительное звено между млекопитающими съ пресмыкающимися. Въ классѣ млекопитающихъ не трудно представить себѣ ступени ведущія отъ древнихъ птицезвѣрей къ древнимъ сумчатымъ и отъ этихъ къ древнимъ предкамъ живородящихъ млекопитающихъ. Мы можемъ подняться такимъ образомъ до лемурныхъ, а отъ послѣднихъ уже не великъ промежутокъ до обезьянъ. Обезьяны раздѣлились съ теченіемъ времени на двѣ большія вѣтви: обезьянъ Стараго и Новаго Свѣта. Отъ послѣднихъ же произошелъ въ отдаленный періодъ времени человѣкъ — чудо и слава міра.»

II.

Чтобы дѣлать такія широкія обобщенія, выводимыя изъ несомнѣннаго факта легкой индивидуальной измѣнчивости особаго вида, Дарвинъ, какъ строгій эмпирикъ, долженъ выходить изъ какихъ-либо опредѣленныхъ наблюденій которыя бы давали законное право къ такимъ широкимъ аналогіямъ. Такими наблюденіями служатъ для Дарвина наблюденія надъ характеромъ и степенью измѣнчивости и ея результатовъ въ сферѣ домашнихъ животныхъ и растеній, въ средѣ животныхъ прирученныхъ и растеній культивированныхъ. «Для насъ въ высшей степени важно разъясненіе способовъ которыми производится. видоизмѣненіе органическихъ существъ, говоритъ Дарвинъ. Въ началѣ моихъ изслѣдованій мнѣ казалось что тщательное изученіе домашнихъ животныхъ и растеній разводимыхъ человѣкомъ всего скорѣе можетъ повести къ разрѣшенію этого темнаго вопроса. И я не ошибся: въ этомъ и во многихъ другихъ затруднительныхъ случаяхъ я постоянно находилъ что наши свѣдѣнія объ измѣненіяхъ органическихъ существъ порабощенныхъ человѣкомъ снабжаютъ насъ самою вѣрною путеводною нитью. Тутъ мы видимъ что наслѣдственное измѣненіе въ значительныхъ размѣрахъ, по крайней мѣрѣ, возможно и, что быть-можетъ еще важнѣе, видимъ какъ велика власть человѣка въ накопленіи чрезъ подборъ родичей (то-есть чрезъ сохраненіе и размноженіе извѣстныхъ, опредѣленныхъ породъ организмовъ, отличающихся отъ другихъ какимъ-либо, хотя бы незначительнымъ признакомъ) послѣдовательныхъ, хотя и легкихъ измѣненій.» «Очень трудно опредѣлить какой мѣрѣ измѣненія подвергались наши домашніе организмы. Но мы смѣло можемъ заключать что мѣра эта значительна, и что видоизмѣненія могутъ передаваться наслѣдственно въ теченіе долгихъ періодовъ. Мы можемъ также находитъ указанія на то что измѣнчивость, однажды пришедти въ дѣйствіе, не можетъ прекратиться вдругъ, ибо даже давно прирученные человѣкомъ организмы до сихъ поръ отъ времени до времени производятъ разновидности. Человѣкъ можетъ подбирать и дѣйствительно подбираетъ видоизмѣненія данныя ему природою, и такимъ образомъ накоплять ихъ въ любой мѣрѣ. Этимъ путемъ онъ приспособляетъ животныхъ къ своимъ потребностямъ или прихотямъ. Онъ можетъ производить это методически, или же безсознательно, сохраняя особи наиболѣе полезныя для него въ данное время, безъ помысла о томъ чтобы видоизмѣнить породу. Несомнѣнно то что онъ можетъ значительно вліять на характеръ породы, подбирая въ каждомъ послѣдовательномъ поколѣніи индивидуальныя особенности, столь легкія что онѣ незамѣтны для неизощреннаго глаза. Процессъ подбора былъ великимъ дѣятелемъ въ произведеніи самыхъ своеобразныхъ и полезныхъ домашнихъ породъ. Если мы всмотримся въ отдѣльныхъ представителей какой-либо разновидности или породы нашихъ давно прирученныхъ растеній и животныхъ, то прежде всего насъ поразитъ то обстоятельство что они вообще болѣе разнятся между собою чѣмъ отдѣльные представители какого-либо вида или разновидности развившейся въ условіяхъ природныхъ.» Вотъ наблюденія которыя Дарвинъ кладетъ въ основу своей теоріи, а вотъ и тотъ выводъ къ которому приходитъ онъ, основываясь на этихъ наблюденіяхъ, выводъ относящійся вообще къ органическому царству во всѣ времена его существованія и на всѣхъ его ступеняхъ: «Нѣтъ видимой причины почему начала дѣйствующія столь сильно въ состояніи прирученія не дѣйствовали бы также, заключаетъ Дарвинъ, и въ состояніи природномъ.»

Вопросъ объ измѣнчивости животныхъ и растеній въ культурномъ состояніи играетъ весьма важную роль по отношенію ко всей теоріи Дарвина. Измѣнчивость организмовъ въ этомъ состояніи служитъ первымъ основаніемъ для его заключеній о всемъ органическомъ царствѣ, со всею его исторіей. Много или мало говоритъ культурное состояніе организмовъ за измѣнчивость формъ, съ рѣшеніемъ этого вопроса стоитъ или падаетъ сама теорія. По мнѣнію Дарвина, измѣнчивость формъ культивированныхъ организмовъ слишкомъ значительна, такъ что отъ нея съ полнымъ правомъ можно заключать къ измѣнчивости вообще формъ органическаго царства; измѣнчивость формъ домашнихъ животныхъ и культурныхъ растеній несомнѣнна, но достаточно ли этого чтобы заключать къ измѣнчивости въ средѣ самой природы, съ одной стороны, съ другой, къ измѣнчивости безусловной, которой бы не видно было конца, это еще вопросъ.

Отъ культурнаго состоянія организмовъ можно было бы заключать къ природному лишь въ томъ случаѣ еслибы допущено было что и въ природномъ состояніи организмовъ имѣетъ мѣсто дѣятель разумный, подобный тому какимъ является самъ человѣкъ по отношенію къ организмамъ домашнимъ. Если же природа, разсматриваемая въ ея сущности, не представляетъ ничего подобнаго, то заключеніе отъ явленій имѣющихъ мѣсто въ сферѣ разумнаго дѣятеля къ сферамъ лишеннымъ этого дѣятеля теряетъ свой вѣроятный характеръ. Природа, по ученію естествознанія, не представляетъ ничего аналогическаго съ разумною дѣятельностію человѣка, а потому заключеніе отъ сферы разумной дѣятельности къ природѣ не правильно. Природа чужда условія несомнѣнно вліяющаго на измѣнчивость организмовъ въ искусственномъ состояніи ихъ, а потому должна бытъ чужда и слѣдствія которое самымъ неразрывнымъ образомъ связано съ условіемъ. Что имѣетъ мѣсто въ первомъ случаѣ, то не можетъ имѣть мѣста во второмъ, за неимѣніемъ причины условливающей явленіе. На такія противоположныя теоріи Дарвина воззрѣнія наталкиваетъ прежде всего самъ Дарвинъ указанными имъ фактами измѣнчивости культурныхъ организмовъ съ тѣми условіями при которыхъ, по его мнѣнію, совершились видоизмѣненія животныхъ. Повсюду, въ указаніи этихъ фактовъ, роль человѣка, какъ дѣятеля въ этомъ случаѣ, настолько выдвигается впередъ, настолько является мощною что вовсе теряешь изъ виду то къ чему ведутъ эти факты по Дарвину, именно что отъ нихъ надлежитъ заключать къ природѣ вообще, побораемой человѣкомъ въ искусственномъ разведеніи животныхъ и растеній. Здѣсь искусство человѣка положительно властвуетъ надъ природою; природа теряется позади искусства. И однакожь, по Дарвину, искусственное состояніе организмовъ лучше всего можетъ дать понятіе о положеніи ихъ въ приходномъ состояніи. Намъ хотятъ показать условія при которыхъ происходила и происходитъ измѣнчивость организмовъ въ природномъ состояніи, и для этого указываютъ на совершенно противоположное, на искусственное состояніе организмовъ. Въ самомъ дѣлѣ, главнымъ основаніемъ для заключеній объ измѣнчивости животныхъ и растеній въ природномъ состояніи служатъ Дарвину наблюденія надъ измѣнчивостію въ особенности голубей въ искусственномъ состояніи. «Полагая, говоритъ онъ, что, при обсужденіи вопросовъ объ измѣнчивости организмовъ, всего лучше начать съ изученія какой-либо отдѣльной группы, я, по зрѣломъ разсужденіи, обратился къ домашнимъ голубямъ.» Едвали, замѣтимъ на это, можно было выбрать что-либо менѣе соотвѣтствующее цѣли чѣмъ именно этотъ родъ явленій. Правда, быть-можетъ голуби дѣйствительно представляютъ наиболѣе отклоненій отъ своего первоначальнаго типа, но отъ чего зависятъ эти отклоненія? Не отъ того ли, вѣроятно, что ни одна порода не пользовалась столько заботами и уходомъ человѣка какъ именно эта порода животныхъ? Именно эта порода стоитъ наиболѣе удаленною отъ вліянія и дѣйствій непосредственно самой природы и слѣдовательно менѣе всего можетъ свидѣтельствовать о способахъ предоставленной самой себѣ природы. Дарвинъ самъ сознается что «охота до голубей и тщательное разведеніе ихъ необыкновенно распространено. Они приручены въ разныхъ краяхъ свѣта уже нѣсколько тысячелѣтій тому назадъ. Самое древнее извѣстіе о голубяхъ относится ко времени 5й египетской династіи, около 3000 лѣтъ до Рождества Христова, но, Дарвинъ прибавляетъ, есть извѣстія о голубяхъ относящіяся даже ко времени предыдущей династіи. Въ древнемъ Римѣ, по свидѣтельству Плинія, за голубей платились баснословныя цѣны: дѣло дошло до того, пишетъ Плиній, что высчитывается ихъ родословная и родъ», и т. д. Дарвинъ, увлекаемый своею задачей, какъ бы вовсе не видитъ что факты имъ указываемые вмѣсто того чтобы подтверждать его теорію, скорѣе идутъ противъ нея. Голуби, жизнь, свойства и даже исторію которыхъ онъ такъ внимательно изучалъ, говоря вообще, суть исключеніе изъ общаго ряда остальныхъ породъ животнаго царства. Они, такъ-сказать, баловни человѣка, по которымъ далеко нельзя составить себѣ понятія о суровой природѣ. Здѣсь все разчитано на полученіе извѣстныхъ результатовъ, здѣсь довольство въ пищѣ, здѣсь удобство въ помѣщеніи, предупрежденіе вліянія вредныхъ стихій, защита отъ враговъ и т. д. Такъ ли предупредительна и предусмотрительна та природа о которой хотятъ судить по развитію и измѣненіямъ коимъ подлежали столь выгодно во всѣхъ отношеніяхъ лоставленные организмы какъ голуби? Равнодушная къ своимъ питомцамъ природа никакъ не можетъ ставиться на одну доску съ человѣкомъ, столь симпатично и заботливо относящимся къ своимъ культурнымъ организмамъ.

Всѣ разнообразныя уклончивыя формы нашихъ домашнихъ организмовъ обязаны своимъ происхожденіемъ особенному началу которое Дарвинъ обозначаетъ именемъ подбора родичей человѣкомъ. «Мы не можемъ предположить, говоритъ Дарвинъ, чтобы всѣ эти породы (культурныхъ организмовъ) возникли внезапно, со всѣми полезными свойствами, со всѣми совершенствами, которыми онѣ одарены теперь, да мы во многихъ случаяхъ и знаемъ исторически что не таково ихъ было начало. Ключъ къ этой загадкѣ — накопляющее дѣйствіе подбора родичей человѣкомъ; природа производитъ послѣдовательныя уклоненія; человѣкъ слагаетъ ихъ въ направленіяхъ для него полезныхъ. Въ этомъ смыслѣ можно сказать что онъ создаетъ породы. Великая сила начала подбора родичей не есть гипотеза. Положительно извѣстно что многіе изъ нашихъ заводчиковъ видоизмѣнили въ значительной мѣрѣ въ теченіи своей жизни нѣкоторыя породы рогатаго скота и овецъ.» Таково понятіе Дарвина о подборѣ родителей въ искусственномъ состояніи организмовъ. Итакъ, изъ этого понятія о подборѣ уже довольно ясно видно что животныя и растенія искусственнаго состоянія «со всѣми своими полезными свойствами, со всѣми своими совершенствами» одолжены управляющей ихъ развитіемъ волѣ человѣка. Человѣкъ придаетъ характеръ устойчивости тому что въ природѣ могло быть дѣломъ случая, игрою нечаянности, которая также могла скоро исчезнуть какъ внезапно и появилась. Человѣкъ пользуется даже малѣйшимъ чтобы произвести что-либо великое, на которое природа монетъ бытъ вовсе неспособна. Подробности въ которыхъ Дарвинъ изображаетъ начало измѣняющее породу культивированныхъ организмовъ, — подборъ родичей, « — еще болѣе убѣждаетъ, насъ какъ поспѣшны выводы относительно природнаго состояніи животныхъ и растеній изъ состоянія и свойствъ культурнаго быта. „Великое значеніе этого начала раскрывается главнымъ образомъ въ Значительности результатовъ достигаемыхъ накопленіемъ въ одномъ направленіи, въ теченіи многочисленныхъ поколѣній, разностей совершенно незамѣтныхъ неопытному глазу, которыя я, говоритъ Дарвинъ про себя, тщетно старался уловить. Изъ тысячи человѣкъ не найдешь ни одного одареннаго достаточною вѣрностію взгляда и сужденія чтобы сдѣлаться хорошимъ заводчикомъ. Человѣкъ одаренный этими качествами, изучающій свой предметъ въ теченіе долгихъ лѣтъ, посвящающій ему свою жизнь съ непобѣдимою энергіей, можетъ надѣяться на успѣхъ, можетъ значительно усовершенствовать породы которыми онъ занялся. Если одно изъ этихъ условій не исполнено, неудача несомнѣнна. Не всякій повѣритъ сколько природныхъ способностей, сколько терпѣнія нужно хотя бы для того чтобъ овладѣть искусствомъ выводитъ новыя породы голубей.“ Теперь, если послѣдуя теоріи Дарвина, по которой отъ культурныхъ организмовъ надлежитъ заключать къ организмамъ въ природномъ состояніи, перенесемъ свой взоръ къ дѣятельности природы въ отношеніи къ организмамъ, то спрашивается: гдѣ найдемъ мы здѣсь тотъ „изощренный глазъ“ который охватывалъ бы и уловлялъ всякую прокрадывающуюся разность въ организмѣ, гдѣ здѣсь та „непобѣдимая энергія“ которая въ продолженіе многихъ лѣтъ неустанно блюдетъ надъ предметомъ подлежащимъ усовершенію, гдѣ то многолѣтнее терпѣніе чтобы достигать своихъ цѣлей? Да и кто укажетъ природѣ ту цѣль къ которой надлежитъ стремиться, и тѣ средства при помощи которыхъ достигается цѣль? Природа, въ силу извѣстныхъ законовъ, блюдетъ за великимъ, за общимъ, за типомъ, а кажется остается вовсе равнодушною къ частностямъ и мелочамъ, на которыхъ между тѣмъ строится подборъ-искусственный. Если человѣкъ, при помощи своей разумности, внимательности, непобѣдимой энергіи и терпѣнія, можетъ создавать различныя породы животныхъ и растеній, столь уклоняющихся отъ своихъ предковъ, то эта честь и принадлежитъ исключительно человѣку, на долю природы здѣсь почти вовсе не достается ничего. Какъ справедливо въ этомъ отношеніи мнѣніе Флуранса, который говоритъ: „поддержка разновидностей и даже ихъ умноженіе зависитъ отъ руки человѣка, нужно изъ рукъ природы взять недѣлимыхъ болѣе, всего похожихъ другъ на друга, отдѣлить ихъ отъ другихъ, соединить вмѣстѣ; нужно то же самое дѣлать съ разновидностями находящимися во многочисленныхъ поколѣніяхъ ихъ потомковъ, и такими послѣдовательными заботами можно со временемъ создать въ глазахъ нашихъ безконечность новыхъ существъ, которыхъ одна природа никогда не произвела бы“. „Изъ двухъ особенныхъ недѣлимыхъ, говоритъ еще Бюффонъ, которыхъ природа произвела какъ бы случайно, человѣкъ дѣлаетъ постоянную и непрерывную породу, изъ которой онъ извлечетъ нѣсколько другихъ породъ, безъ его старанія никогда бы не появившихся на свѣтъ.“ Что подобнаго представляетъ природа, какою мы ее знаемъ? Еслибы хоть сотая доля подобныхъ дѣйствій принадлежала ей, она явилась бы разумнымъ существомъ, она стала бы царицею одушевленныхъ существъ. Но такова ли природа съ которою имѣютъ дѣло естественныя науки? Замѣтимъ еще что и самый характеръ измѣненій претерпѣваемыхъ домашними породами говоритъ далеко не въ пользу теоріи. „Одна изъ самыхъ характеристическихъ особенностей нашихъ домашнихъ породъ, говоритъ Дарвинъ, состоитъ въ томъ что мы въ нихъ видимъ приспособленіе не ко благу самого животнаго и растенія, а къ пользѣ или прихоти человѣка“. Прекрасно; если наши домашнія породы одолжены своимъ происхожденіемъ преимущественно соображеніямъ пользы или прихоти человѣка, то, спрашивается, чѣмъ могутъ быть вызваны подобныя измѣненія организмовъ въ лонѣ самой природы, не знающей ни пользы, ни вреда, ни прихотей, ни страстей? Если измѣненія организмовъ домашнихъ условливаются пользами или прихотями человѣка, то что подобнаго представляетъ дѣйствительная природа? И однакожь если нѣтъ стимула, нѣтъ и не можетъ быть и условливаемаго имъ послѣдствія. Возможное для человѣка должно являться невозможнымъ для природы. Самъ Дарвинъ подрываетъ силу заключенія отъ искусственнаго состоянія животныхъ къ природному приводя знаменательные примѣры животныхъ домашнихъ не потерпѣвшихъ перемѣнъ несмотря на ихъ прирученность. „Рѣдкость или отсутствіе отдѣльныхъ породъ: кошки, осла, цецарки, гуся и т. п. можетъ быть, говоритъ Дарвинъ, въ значительной мѣрѣ приписана тому что эти жни не подвергались дѣйствію подбора, кошки по трудности ихъ спариванія; ослы потому что ихъ держатъ въ небольшихъ количествахъ люди бѣдные, не обращающіе вниманія на ихъ разведеніе; цецарки, потому что разводить ихъ не легко, въ особенности въ большомъ количествѣ; гуси, потому что ихъ цѣнятъ только за мясо и перья, и не нашлось охотниковъ до разведенія отдѣльныхъ породъ.“ На нашъ взглядъ эти факты весьма примѣчательны. На эти породы можно смотрѣть какъ на особенно близкія, по условіямъ своей жизни, къ природному состоянію; потому что находясь въ культурномъ состояніи онѣ почти вовсе не подпадаютъ искусственному подбору человѣка. И что же выходитъ отсюда? Гуси остаются неизмѣняемыми, ослы тоже, цецарки тоже, кошки тоже. Коснись ихъ вліяніе и забота человѣка въ такой же мѣрѣ какъ и другихъ домашнихъ породъ, съ полною вѣроятностію можно полагать что и онѣ произвели бы уклоненія отъ tuna и породили бы разновидности. Но нѣтъ этого вліянія, или если оно оказывается, то въ слишкомъ малыхъ размѣрахъ, и разновидностей нѣтъ какъ нѣтъ. Въ примѣрѣ гусей, ословъ и т. д. предъ нами организмы въ ихъ естественномъ состояніи, среди самой искусственной обстановки; отсюда видно что помимо вліянія человѣка организмы не терпятъ измѣненій, они остаются вѣрны своимъ типамъ. Не ясный ли знакъ что, въ домашнемъ состояніи организмовъ, уклончивости ихъ именно содѣйствуетъ воля человѣка, и какъ скоро нѣтъ этой воли, нѣтъ и уклоненій, на возможности которыхъ Дарвинъ строитъ свою теорію. Поэтому заключать отъ легко измѣняющихся въ своихъ формахъ организмовъ подъ вліяніемъ человѣка къ организмамъ ведущимъ жизнь естественную въ некультивированномъ состояніи было бы очень поспѣшно и опрометчиво. Если теперь, при видѣ тѣхъ измѣненій которымъ подлежатъ домашнія породы, высчитаемъ что въ этомъ явленіи принадлежитъ человѣку, и что самой природѣ, то большая часть процентовъ этого вычисленія окажется на сторонѣ человѣка, а на сторонѣ природы ничего другаго не окажется кромѣ пассивности или готовности повиноваться волѣ человѣка.

Разбирая представленія Дарвина о состояніи организмовъ въ прирученномъ видѣ и выводимыя отсюда заключенія относительно природнаго состоянія организмовъ, мы анализовали лишь одинъ элементъ этихъ представленій, — значеніе дѣятельности человѣка. Теперь обратимся къ другой сторонѣ, къ характеру самихъ домашнихъ породъ приручаемыхъ и воздѣлываемыхъ человѣкомъ; здѣсь такъ же встрѣчаются недоумѣнія и затрудненія которыя лишаютъ вѣроятности Дарвиново заключеніе объ абсолютной измѣнчивости органическаго міра во всѣ времена и притомъ на всѣхъ ступеняхъ и во всѣхъ формахъ.

Прежде всего, нельзя еще сказать чтобы всѣ вообще организмы приручались и культивировались. Опытъ говоритъ что не всѣ организму, но лишь нѣкоторые переходятъ въ культурное состояніе, а это ведетъ къ выводамъ далеко неблагопріятнымъ для Дарвинова ученія о безусловной измѣнчивости формъ органическаго міра. Кювье и Дюро-де-ля-Малль замѣтили что еслибы нѣкоторыя животныя не обнаруживали въ дикомъ состояніи наклонности поддаться усиліямъ человѣка, то никогда не слѣдовало бы пытаться приручить ихъ. „Еслибы всѣ они походили на волка, лисицу и гіену, то терпѣніе экспериментатора истощилось бы отъ безчисленныхъ неудачъ, прежде чѣмъ онъ успѣлъ бы получить какіе-либо несовершенные результаты.“ Какія же именно животныя способны къ прирученію? „животное въ прирученномъ состояніи, говоритъ Кювье, не находится въ такомъ положеніи которое по отношенію къ чувству неволи существенно отличалось бы отъ положенія другаго животнаго предоставленнаго самому себѣ. Оно живетъ въ обществѣ не поневолѣ, потому что безъ сомнѣнія было животное общежитное. Наши домашніе виды первоначально имѣли эту склонность къ общежитности, и ни одинъ видъ изъ одиноко живущихъ животныхъ, какъ бы ни легко было приручать его, до сихъ поръ еще не далъ настоящей домашней породы. Поэтому мы только развиваемъ для нашей собственной пользы тѣ наклонности которыя побуждаютъ особи извѣстнаго вида близко привязываться къ подобнымъ себѣ особямъ.“ Если вообще съ такимъ именно характеромъ общежитія являются наши прирученныя животныя, и безъ этого характера не приручаются, то очевидно какъ мала степень вѣроятности въ заключеніяхъ отъ этихъ немногочисленныхъ и исключительныхъ по своимъ свойствамъ животныхъ ко всѣмъ остальнымъ животнымъ того же органическаго царства. Прирученныя животныя составляютъ лишь незначительную долю животнаго царства, спрашивается: какъ же отъ этой малой части животныхъ, притомъ, какъ очевидно, одаренныхъ особеннымъ свойствомъ какого не имѣютъ другія, свойствомъ общежитія, а съ нимъ естественно свойствомъ приспособленія и необходимо соединенныхъ съ этимъ извѣстныхъ измѣненій въ организаціи, заключать ко всему остальному царству животныхъ которое чуждо свойствъ общежитія а съ нимъ быть-можетъ, и свойствъ измѣнчивости, какъ необходимаго результата приспособленія при общежитіи? Дѣло другаго рода еслибы въ нашемъ распоряженіи были экземпляры хотя бы не всѣхъ, но большей части животныхъ, и всѣ они были бы въ большей или меньшей мѣрѣ способны къ измѣнчивости, такъ что не было бы исключеній изъ правила; но какимъ образомъ при данномъ порядкѣ вещей заключать отъ прирученныхъ животныхъ ко всѣмъ остальнымъ, когда извѣстно что не всѣ животныя приручаются, а только часть ихъ, и быть-можетъ не приручающіяся животныя потому и не приручаются что неспособны, такъ-сказать, къ уступкамъ въ своей организаціи, къ извѣстной долѣ измѣнчивости, условливаемой прирученіемъ. Чтобы заключать, какъ заключаетъ Дарвинъ, отъ прирученныхъ животныхъ ко всѣмъ остальнымъ, для этого еще нужно было бы доказать что измѣнчивость не стоитъ въ необходимой связи съ прирученіемъ, что она имѣетъ мѣсто и помимо этого условія. Но какъ скоро не доказано это опытомъ, нѣтъ основаній законъ измѣнчивости прирученныхъ животныхъ прилагать къ неприрученнымъ животнымъ. Поэтому, если Дарвинъ считаетъ себя въ правѣ разсуждать такимъ образомъ: приручающіяся животныя измѣняются, слѣдовательно и остальныя животныя, не приручающіяся, тоже способны къ измѣнчивости, то мы съ равнымъ правомъ можемъ разсуждать совершенно иначе, а именно: всѣ приручающіяся животныя измѣняются, слѣдовательно измѣнчивость есть условіе прирученія, и всѣ не приручающіяся животныя потому не приручаются что они неспособны къ измѣнчивости. Мы думаемъ что заключеніе Дарвина ничуть не основательнѣе нашего заключенія. Чрезъ прирученіе мы выдѣляемъ изъ ряда другихъ животныхъ, находящихся въ естественномъ состояніи, нѣкоторыя породы, чрезъ искусство видоизмѣняемъ ихъ въ тѣхъ именно направленіяхъ какъ намъ нужно. Ничто не мѣшаетъ намъ заключать что такая способность организмовъ поддаваться нашему вліянію есть способность которою быть-можетъ одарены только эти извѣстныя намъ животныя, и которой вовсе чужды животныя не поддающіяся нашему прирученію. Отчасти къ такому именно выводу приходилъ Ляйэлль. „Справедливо, кажется, заключать, говорилъ онъ, что сила дарованная лошади, собакѣ, быку, овцѣ, кошкѣ и многимъ видамъ домашнихъ птицъ, выносить почти всякій климатъ, преднамѣренно дана для того чтобы дать имъ возможность слѣдовать за человѣкомъ по всѣмъ частямъ свѣта, дабы мы могли пользоваться ихъ услугами, а они нашимъ покровительствомъ.“ Но если они выносятъ вмѣстѣ съ человѣкомъ климатъ, приспособляясь къ нему, то почему бы имъ, не въ примѣръ другимъ животнымъ, не имѣть и другихъ способностей приспособляться къ дѣйствіямъ и требованіямъ воли человѣческой, и сообразно съ нею подлежать измѣнчивости? Названныя Ляйэллемъ породы приспособляются ко внѣшнимъ условіямъ жизни человѣка какъ не приспособляются другія, почему же нельзя отсюда, вопреки Дарвину, заключать что животныя эти, измѣняясь сообразно волѣ человѣческой, именно приспособлены къ измѣнчивости, какъ не приспособлены другія? Приспособленныя въ одномъ отношеніи къ нуждамъ и пользамъ человѣка какъ не приспособлены другія, они могли быть естественно приспособлены и въ другихъ отношеніяхъ такъ какъ не приспособлены другія. И если домашнія животныя способны къ измѣнчивости, то недомашнія могутъ быть не приспособлены къ этой измѣнчивости, какъ не приспособлены вообще къ нуждамъ и пользамъ человѣка. На это, повидимому, указываетъ тотъ фактъ что обыкновенно случается что тѣ виды, какъ изъ животнаго такъ а растительнаго царства, которые одарены особенною гибкостію организма, которые наиболѣе способны приспособляться ко всѣмъ разнообразнымъ новымъ условіямъ, оказываются наиболѣе выгодными для человѣка. „Мы можемъ думать, говоритъ Ляйэлль, что въ прирученіи животныхъ и въ культированіи растеній люди первоначально выбирали тѣ виды которые надѣлены наиболѣе гибкимъ построеніемъ, и лотомъ въ теченіе столѣтій занимались производствомъ ряда опытовъ чтобъ опредѣлить каково могло бытъ наибольшее возможное уклоненіе отъ обыкновеннаго типа, достижимое въ крайнихъ случаяхъ“. Такимъ образомъ прирученность животныхъ дѣйствительно находится въ связи съ измѣнчивостію ихъ формъ и строенія. Упругость и неподатливость формъ животнаго могли служить причиною его неприрученности. А съ этимъ вмѣстѣ заключеніе Дарвина отъ измѣнчивости животныхъ въ прирученномъ состояніи къ измѣнчивости въ неприрученномъ является гипотезою достовѣрность которой весьма сомнительна.

Если послѣ общаго разсмотрѣнія различія между воздѣланными и не воздѣланными организмами, которое повело васъ къ представленіямъ не гармонирующимъ съ принципами Дарвиновой теоріи, мы всмотримся ближе въ свойства прирученныхъ животныхъ и растеній культурныхъ, то и здѣсь найдемъ новое указаніе на недостаточность заключеній дѣлаемыхъ Дарвиномъ отъ измѣнчивости домашнихъ породъ къ породамъ всего остального органическаго міра. Теорія Дарвина, какъ можно видѣть изъ нашего краткаго очерка, предпосланнаго разбору его основныхъ положеній, требуетъ безусловной измѣнчивости органическихъ формъ. Даетъ -ли на это право характеръ домашнихъ животныхъ, на изученіи которыхъ строится сажа теорія? Для рѣшенія этого вопроса взглянемъ на свойства и степень измѣнчивости животныхъ домашнихъ, насколько подлежитъ это наблюденію научному.

Наши домашнія породы растеній и животныхъ ясно показываютъ какъ маловажны въ большинствѣ случаевъ свойства и явленія измѣнчивости въ прирученномъ и культурномъ достояніи. Измѣнчивость касается, такъ-сказать, поверхности нашихъ домашнихъ породъ и едва лишь дотрогивается внутренняго, основнаго типа организма, это правило относительно животныхъ лучше всего провѣряется тѣми наблюденіями которыя сдѣланы надъ измѣненіемъ строя и формъ собаки. Измѣненія произведенныя въ различныхъ породахъ собакъ обнаруживаютъ вліяніе-человѣка самымъ поразительнымъ образомъ; онѣ становились слугами, товарищами, сторожами и преданными друзьями человѣка.» И что же? При всемъ томъ «различныя породы претерпѣли замѣчательныя измѣненія лишь въ количествѣ и цвѣтѣ своихъ покрововъ», и еще претерпѣли измѣненія «въ величинѣ, въ длинѣ ихъ морды и въ выпуклости ихъ лба. Но во-всѣхъ этихъ разновидностяхъ собаки, говоритъ Кювье, отношеніе костей между собою остается, существенно то же самое, форма зубовъ никогда не измѣняется въ какой-либо замѣтной степени». Что касается растительнаго царства, то степень измѣнчивости формъ этого царства значительнѣе чѣмъ царства животнаго. Такъ напримѣръ «дикая яблоня превращается въ садовую, тернъ въ черносливъ, цвѣты измѣняютъ свои краска и дѣлаются махровыми». «Но во всѣхъ этихъ случаяхъ оказывается что мы скоро достигаемъ извѣстныхъ предѣловъ за которыми мы не въ силахъ заставить особей нисходящихъ отъ одной и той же группы измѣняться». Эти свидѣтельства о болѣе или менѣе опредѣленной степени измѣнчивости животныхъ и растеній искусственнаго состоянія подтверждаются еще несомнѣнными данными историческими. Между египетскими муміями найдены муміи домашнихъ животныхъ, и всего болѣе быки, собаки, кошки. Муміи эти дошли до насъ отъ самыхъ отдаленныхъ вѣковъ, отдѣленныхъ отъ насъ 2.000 или даже 3.000 лѣтъ. Но корда эти памятники формъ домашнихъ животныхъ отъ этихъ отдаленныхъ временъ сличены были съ нынѣ живущими формами тѣхъ же животныхъ, то «сходство всѣхъ этихъ видовъ оказалось таково что между ними не было болѣе той разницы какая существуетъ между человѣческими муміями и набальзамированными трупами людей настоящаго времени. И однакожь нѣкоторыя изъ этихъ животныхъ были съ того времени развезены человѣкомъ по всѣмъ возможнымъ климатамъ и принуждены приспособлять свои нравы къ величайшему разнообразію условій». «Сохранились точно такомъ же образомъ плоды, сѣмена и другія части двадцати растеній. Между прочимъ открыта была обыкновенная пшеница въ закрытыхъ сосудахъ, поставленныхъ въ гробницахъ царей. Никакой разницы нельзя было подмѣтить между этою пшеницею и тою которая теперь растетъ на Востокѣ и въ другихъ мѣстахъ.» Что же касается открытыхъ здѣсь растеній, то «доказано что не только собственно такъ-называемые виды, но даже извѣстныя породы не измѣнилась съ эпохи первыхъ фараоновъ». Приведенные факты свидѣтельствуютъ, съ одной стороны, что измѣнчивость касается лишь опредѣленныхъ сторонъ организма, не касаясь остальныхъ, съ другой — что эта измѣнчивость, условливаемая культурой, имѣетъ предѣлы, дальше которыхъ и цѣлыя тысячелѣтія не въ силахъ ничего сдѣлать. Если таковы дѣйствительно факты, то какъ они могутъ мириться съ воззрѣніями Дарвина на безусловную измѣнчивость, на измѣнчивость которой нѣтъ конца, и которая изъ одного и того же типа способна была бы произвести и летучую мышь съ крыльями, и моржа съ плавниками? Между фактомъ который служитъ точкою отправленія для Дарвина, измѣнчивостію домашнихъ породъ, и заключеніемъ объ измѣнчивости безпредѣльному безусловной въ органическомъ мірѣ, нѣтъ надлежащей пропорціональности. Отъ измѣнчивости въ извѣстныхъ только отношеніяхъ; какъ шерсти и устройства морды у собакъ, и отъ перехода дикой яблони въ садовую, Дарвинъ заключаетъ къ измѣнчивости организмовъ во всѣхъ отношеніяхъ, на что не даетъ даже права самый примѣръ голубей, ибо и ихъ измѣнчивость не есть измѣнчивость во всѣхъ отношеніяхъ. Несмотря на факты устойчивости формъ домашнихъ. породъ, какъ-показываютъ породы организмовъ открытыхъ въ египетскихъ кладбищахъ; на которыя и тысячелѣтія не производятъ измѣняющаго дѣйствія, Дарвинъ все же заключаетъ что всегда и вездѣ есть измѣнчивость въ организмахъ и измѣнчивость безпредѣльная. Правда, Дарвинъ старается ослабить силу убѣдительности этого послѣдняго факта тѣмъ что якобы подобные факты ничего не доказываю гъ, кромѣ того что нѣкоторыя изъ нашихъ домашнихъ породъ возникли какихъ-нибудь 4.000 или 5.000 лѣтъ тому назадъ." Пусть такъ. Но если мы, по весьма понятной причинѣ, но имѣемъ фактовъ болѣе древнихъ для доказательства устойчивости типовъ въ домашнихъ животныхъ, то съ другой стороны и Дарвинъ не можетъ указать ни одного факта безусловной измѣнчивости организмовъ изъ той же исторіи воздѣланныхъ растеній и прирученныхъ животныхъ. А безъ такихъ фактовъ, на чемъ будетъ основываться его теорія безусловнаго измѣненія животныхъ и растеній въ естественномъ состояніи? За насъ, за извѣстную лишь долю измѣнчивости, дальше которой не идетъ эта послѣдняя, говорятъ по крайней мѣрѣ хотя такіе, по мнѣнію Дарвина незначительные, факты какъ египетскія муміи; за Дарвиновъ же принципъ безусловной измѣнчивости не говоритъ ни одинъ фактъ изъ исторіи домашнихъ породъ.