Общество грамотности (Каронин-Петропавловский) — ДО

I

Удивляюсь, какъ это авторы пишутъ нынче романы, комедіи и драмы? Какъ извѣстно изъ учебниковъ словесности, для всѣхъ этихъ родовъ искусства требуются, хоть понемногу, характеръ и движеніе; но характеровъ, какъ извѣстно изъ другихъ источниковъ, среди всеобщаго киселя взять негдѣ. И вотъ почему я удивляюсь, откуда авторы берутъ своихъ героевъ? Вѣроятно, бѣдные романисты часто испытываютъ большое смущеніе; должно быть, случаются непріятныя неожиданности: только что романистъ разыщетъ и приспособитъ нѣкотораго героя — и вдругъ этотъ субъектъ окажется такимъ прохвостомъ, что не только въ романѣ, но и на квартирѣ-то совѣстно его держать!

Принимая во вниманіе всѣ эти соображенія, читатель и самъ не потребуетъ отъ меня романа съ героемъ, а удовольствуется тѣмъ, что я могу дать. Въ данномъ случаѣ я могу дать только записки изъ жизни одного общества, къ которому я самъ принадлежалъ, и разсказать его судьбу, — какъ оно возникло, какъ процвѣтало и какъ пало. Такимъ образомъ, если у меня героя нѣтъ, а ходячаго дурака я описывать не желаю, за то у меня будутъ подробно описаны многія лица, и я искуплю свою вину количествомъ.

Долженъ еще нѣсколько предварительныхъ замѣчаній сдѣлать. Во первыхъ, я намѣренъ провести нѣкоторую тенденцію… Что-жъ, я этого не скрываю! Именно, я постараюсь доказать пользу грамотности. Быть можетъ такая тенденція покажется нѣкоторымъ нашимъ современникамъ неумѣстной, но надо мужественно исповѣдовать свои убѣжденія…

Во-вторыхъ, я не ручаюсь, что мои записки будутъ интересны. Для многихъ вовсе нелюбопытно будетъ читать исторію одного изъ нашихъ скучнѣйшихъ обществъ, влачащихъ жалкое существованіе. Но я пишу только для тѣхъ, кому дорога грамотность и кто съ ужасомъ смотритъ на широкій разливъ дикости и глупости.

Послѣ этихъ замѣчаній я уже спокойно могу заняться изложеніемъ исторіи нашего общества.

Вначалѣ учредителей было пять человѣкъ, но одинъ изъ нихъ (во всѣхъ отношеніяхъ почтенный человѣкъ) вдругъ такъ перепугался чего-то, что на отрѣзъ отказался принимать участіе въ собраніяхъ нашего кружка. Пожалѣли мы его и не мало удивлялись безпричинному страху, внезапно обуявшему его, но, дѣлать нечего, примирились съ его выходомъ.

Осталось насъ четверо: Иванъ Петровичъ Емельяновъ, Петръ Иванычъ Севастьяновъ, Василій Николаичъ Ландышевъ и я, Григорій Павловичъ Древесиновъ. Въ дальнѣйшемъ изложеніи я подробно опишу каждаго изъ этихъ дѣятелей нашего общества, а пока ограничусь нѣсколькими словами.

Иванъ Петровичъ Емельяновъ имѣлъ представительную наружность — выхоленныя щеки, тщательно расчесанный двойной подбородокъ и почтенное брюшко. Это былъ въ полномъ смыслѣ культурный человѣкъ, надъ внѣшностью котораго позаботилось нѣсколько поколѣній слугъ и который своими руками ничего не умѣлъ дѣлать. За эту представительную внѣшность, а также за то, что онъ занималъ видное положеніе и получалъ хорошій окладъ, мы съ самаго начала выбрали его своимъ предсѣдателемъ. Мы не безъ основанія разсчитывали, что онъ будетъ весьма полезенъ въ тѣхъ случаяхъ, когда между генераломъ и нашимъ обществомъ возникнутъ какія-нибудь недоразумѣнія. Въ частной жизни онъ извѣстенъ былъ многими легкомысленными поступками и увлеченіями, но вообще считался хорошимъ человѣкомъ.

Петръ Иванычъ Севастьяновъ также занималъ видное положеніе. Но въ немъ не было представительности; высокій и худой, съ вытянутымъ лицомъ, онъ производилъ такое впечатлѣніе, какъ будто его каждую минуту ожидало несчастіе; взоры его безпокойно бѣгали, въ особенности когда онъ говорилъ о вещахъ, которыя еще не разрѣшены, длинное лицо его постоянно отмѣчалось какой-то судорогой. Обществу онъ былъ полезенъ тѣмъ, что никогда не могъ допустить какого-либо увлеченія, твердо стоя на почвѣ уставовъ. Впрочемъ онъ тоже былъ очень хорошій человѣкъ, любилъ жену, заботился о дѣтяхъ и никогда не пилъ въ ресторанахъ.

Что касается Василія Николаича Ландышева, то это былъ нашъ ораторъ. Еще когда мы ожидали только разрѣшенія устава, бывали минуты, когда намъ не о чемъ было говорить; хоть тресни головой объ стѣну, ни одной мысли бывало не вышибешь. А онъ всегда находилъ слово. Въ каждую минуту онъ могъ завести свою говорильную машину на какой угодно взводъ и молоть сколько угодно и о чемъ попало. Какъ хотите, а это положительное достоинство въ томъ обществѣ, откуда раздается только сквернословіе. Мы иногда и смѣялись надъ нимъ, а все-таки любили. Правда, въ частной жизни онъ не совсѣмъ аккуратно сводилъ концы съ концами, имѣлъ двухъ женъ, изъ которыхъ каждая отъ времени до времени оскорбляла его дѣйствіемъ; но кому какое дѣло до частной жизни? Въ общемъ онъ тоже хорошій былъ человѣкъ.

О себѣ я не стану говорить много. Одно время я былъ земскимъ врачемъ; но теперь живу въ городѣ, занимаюсь практикой и отыскиваю культурной работы, а такъ какъ добровольно никто мнѣ ее не даетъ, я страшно скучаю. При возникновеніи общества грамотности, я принялъ въ немъ дѣятельное участіе, а за свои бумажныя способности съ перваго же дня былъ выбранъ въ секретари его.

Такимъ образомъ, при самомъ основаніи наше общество имѣло уже всѣ тѣ элементы, изъ которыхъ каждое общество составляется; у насъ былъ одинъ пустомеля, одинъ столпъ, одинъ трусъ и одинъ бумажный дѣлецъ.

Изъ какихъ побужденій мы все это затѣяли?

Во-первыхъ, одурь. И потомъ, совѣстливость.

Люди дѣлятся на два вида: одни, будучи до обѣда хищными, послѣ обѣда становятся равнодушными; другіе, до обѣда раздраженные, послѣ обѣда становятся мягкими и добрыми. Разумѣется, есть еще третій родъ людей, которые и до обѣда, и послѣ обѣда, и даже не имѣя обѣда, всегда и вопреки всему остаются мягкими и добрыми. Но мы принадлежали ко второй группѣ. Какъ люди обезпеченные, мы всѣ, за исключеніемъ Ивана Петровича, по временамъ чувствовали въ себѣ какого-то червя, который молча, но безпрерывно точилъ наше существованіе. По временамъ каждый изъ насъ слышалъ въ себѣ даже очень опредѣленные вопросы… И зачѣмъ ты только небо коптишь?.. И кому какая отъ тебя польза?.. И на какомъ основаніи ты хлѣбъ даромъ ѣшь, ничего въ сущности не платя за него?.. Такъ или иначе, а червя этого надо было заморить. И вотъ тутъ-то и создаются разные кружки для обмѣна пустыми мыслями и разныя общества любителей игры на балалайкахъ, — дѣться некуда, хоть топись.

Однимъ словомъ, если наши побужденія и были не очень возвышенны, то и не корыстны. Можно было опасаться только одного — халатности и неподвижности. Но во избѣжаніе этого Севастьяновъ и я не давали остальнымъ покоя; лишь только возникла мысль, мы тотчасъ же горячо принялись за ея исполненіе, подталкивая и будя остальныхъ. Какъ водится, составили мы уставъ, потомъ тщательно въ нѣсколькихъ засѣданіяхъ проредактировали его и, наконецъ, отослали на утвержденіе. И затѣмъ стали ждать.

Вотъ это самое опасное время для всякаго общества. Ждать — вѣдь это очень томительно, и многія превосходныя общества пропадаютъ еще до утвержденія устава. Пождутъ-пождутъ, да и забудутъ; да такъ основательно забудутъ, что когда, наконецъ, къ нимъ приходитъ уставъ, они съ просонья ничего не понимаютъ: что такое! какой уставъ!

И намъ такая-же участь грозила. Прежде всѣхъ могъ забыть нашъ представитель и столпъ, Иванъ Петровичъ Емельяновъ; этотъ, во многихъ отношеніяхъ достойный человѣкъ, имѣлъ одно непріятное качество — непроходимую лѣнь. Да и Ландышевъ былъ ненадеженъ; забывая обыкновенно вчерашній день, и то, что онъ вчера говорилъ, онъ могъ измѣнить нашему обществу, забывъ самое существованіе его. Чтобы избѣгнуть этого, мы съ Севастьяновымъ дѣятельно поддерживали священный огонь, постоянно собирали кружокъ и не переставали обсуждать вопросъ, какими средствами скорѣе добиться утвержденія устава. Одни предлагали одно, другіе — другое, но дѣло не двигалось. Всѣ согласны были, что хорошо-бы заручиться сочувствіемъ какой нибудь дамы, но дамы, къ сожалѣнію, не было у насъ.

Однажды рѣшено было просить самого Ивана Петровича, чтобъ онъ поѣхалъ лично хлопотать. Къ нашему удовольствію Иванъ Петровичъ съ радостью согласился. У него въ Петербургѣ было нѣсколько увеселительныхъ мѣстъ, о которыхъ безъ восхищенія онъ не могъ вспомнить, кромѣ того, ему надо было сдѣлать какія-то важныя покупки для дома и, наконецъ, онъ радъ былъ на время вырваться изъ дома. Благодарный намъ за нашу просьбу, онъ взялъ отпускъ и съ несвойственной ему живостью полетѣлъ. А черезъ два дня мы уже читали его телеграмму: «Уставъ требуетъ поправокъ. Согласны-ли?» Еще-бы мы не были согласны! На все согласны, — отвѣчали мы ему и опять стали ждать. Но на этотъ разъ Иванъ Петровичъ дѣйствовалъ. Не проходило трехъ дней безъ телеграммы отъ него, извѣщавшей о ходѣ нашего устава; мы съ своей стороны также ободряли его телеграммами, и болѣе мѣсяца прошло въ такой дѣятельности. Иванъ Петровичъ побывалъ во всѣхъ увеселительныхъ мѣстахъ, вообще обнаружилъ бездну энергіи и, наконецъ, выхлопоталъ.

За такой подвигъ мы почтили его торжественной встрѣчей на вокзалѣ, а вечеромъ въ тотъ же день собрались на ужинъ, въ теченіи котораго говорили рѣчи, напились пьяными, пѣли пѣсни, цѣловались, кричали ура и вообще много набезобразили.

Такъ или иначе, но общество наше устроилось. Мы наняли помѣщеніе и сторожа, обзавелись кое-какимъ имуществомъ и открыли первое торжественное засѣданіе. Хорошо участвовать въ торжественныхъ засѣданіяхъ! Во первыхъ, ужъ одна торжественность обстановки импонируетъ и подтягиваетъ человѣка, привыкшаго жить только дома и вести только домашнія дѣла. Во вторыхъ, каждый чувствуетъ себя нѣкоторой величиной и нѣкоторымъ полноправнымъ человѣкомъ, который можетъ выражать свои мысли открыто и дѣлать нѣкоторое важное дѣло, не думая о кутузкѣ. На это время каждый забываетъ свои рыбьи чувства и выглядитъ если и не господиномъ, то и не лакеемъ.

Къ нашему удивленію, на первое-же засѣданіе собралось много публики, записавшейся въ члены. Почему это такъ случилось — не могу точно объяснить. Быть можетъ, всѣ собравшіеся были дѣйствительно ревнителями грамотности; быть можетъ, играла тутъ роль и дурь, о которой я выше говорилъ. Послѣднее вѣрнѣе. Когда холодъ сковываетъ воду толстымъ слоемъ льда, достаточно часто прорубить прорубь, чтобы задохшаяся рыба жадно полѣзла въ нее, ища свѣжаго воздуха. Что угодно открывайте — публика сначала пойдетъ густой толпой, слѣпо отыскивая воздухъ, свѣтъ, жизнь. Такъ и у насъ вышло: публики набралось много, общество сразу пріобрѣло добрую сотню членовъ, и когда открылось засѣданіе, всѣ собравшіеся съ жаднымъ любопытствомъ наблюдали, что тутъ такое произойдетъ; наблюдали, но, какъ рыбы, молчали. Ни одинъ изъ вновь поступившихъ не издалъ звука; всѣ, очевидно, ждали, что будетъ говорить начальство, т. е. мы, учредители.

А мы сами не знали, съ чего начать. Съ полчаса заняли выборы; какъ всѣ и ожидали, въ комитетъ насъ всѣхъ единогласно выбрали, — Ивана Петровича въ предсѣдатели, Ландышева и Севастьянова въ члены, а меня секретаремъ. Послѣ нѣкотораго движенія, когда всѣ заняли опять свои мѣста, мы съ Ландышевымъ переглянулись. Онъ понялъ, поднялся и заговорилъ. Описавъ въ немногихъ словахъ энергію, проявленную нашимъ предсѣдателемъ, а также непріятности, которыя тотъ перенесъ ради общества, Ландышевъ пригласилъ собраніе торжественно благодарить его. Всѣ тотчасъ-же съ шумомъ поднялись со своихъ мѣстъ и воскликнули: «благодаримъ, благодаримъ!» Иванъ Петровичъ такъ расчувствовался, что вынулъ платокъ и поднесъ его къ носу, въ то же время выражая съ своей стороны благодарность тѣмъ изъ господъ членовъ, которые съ такой неослабной энергіей поддерживали его въ трудное время утвержденія. Тутъ пошли взаимныя благодарности, на которыя такъ падокъ русскій человѣкъ.

Продѣлавъ все это свинство, мы снова были въ затрудненіи, что дальше дѣлать. И опять здѣсь выручилъ Ландышевъ. Вообще онъ вынесъ цѣлый вечеръ на своихъ плечахъ. Началъ онъ длиннѣйшую рѣчь о предстоящихъ обществу задачахъ. Его слова лились, какъ вода съ крышъ во время весеннихъ дождей; едва касаясь одного уха, онѣ безслѣдно выходили въ другое. Тѣмъ не менѣе мы съ чувствомъ удовлетворенной гордости слушали его и не прерывали, впавъ въ какую-то истому. Лично мнѣ не то спать хотѣлось, не то грустно отчего-то стало.

А онъ все говорилъ. И вотъ ужъ передъ моими умственными взорами показались сѣрыя и холодныя облака поздней осени и закутали всю землю непроницаемой мглой, и съ крышъ монотонно струилась холодная вода и медленно падала мнѣ прямо на голову, застилая послѣдній здравый смыслъ мой; а онъ все говорилъ.

И видно было, что по мѣрѣ развитія его рѣчи онъ и самъ все болѣе разгорячался, приходилъ въ экстазъ и, очевидно, вѣрилъ тому, что говорилъ. Между тѣмъ черезъ нѣсколько минутъ послѣ его рѣчи никто-бы не могъ припомнить, о чемъ онъ говорилъ.

Таково вліяніе всякой болтушки, — остается на душѣ нѣчто смутное и легкое, какъ паутина, и ухватиться не за что. Болтушка — это неизмѣнный нашъ герой. Говорю это не въ осужденіе, а только для того, чтобы отмѣтить распространенность пустомельства. Я не только не осуждаю его, но напротивъ, желалъ-бы снять всѣ нареканія. Чѣмъ въ самомъ дѣлѣ вреденъ-то болтушка? Ничѣмъ. А въ свое время появленіе его было даже хорошимъ признакомъ. Было, говорятъ, время, когда человѣческая рѣчь считалась ненужной; одни тогда молча приказывали, другіе молча повиновались, а гдѣ и случалось говорить, то выражались кратко и внушительно. Но настало другое время, когда люди, въ отдаленныхъ углахъ сидѣвшіе, заговорили, съ изумленіемъ прислушиваясь къ собственнымъ словамъ, которые дико звучали въ пустотѣ, — вотъ тогда, вмѣстѣ со всѣмъ прочимъ, и болтушки появились. И это былъ большой шагъ впередъ. Пускай за словомъ не слѣдуетъ дѣло, но хорошо уже и то, что люди не молчатъ, не хрюкаютъ, какъ бывало, а говорятъ, правильно объясняясь на нашемъ чудесномъ языкѣ. Если даже отъ пустомельства ничего не остается, все-же хоть словесность развивается. А кромѣ того пустомельство часто и кой-какой слѣдъ оставляетъ, не то грусть, не то истому музыкальную.

Разумѣется, давно ужъ пора-бы перейти отъ словъ къ дѣйствіямъ, какъ нѣкогда перешли отъ молчанія къ словамъ, и на первыхъ порахъ можно было-бы провести такую реформу: обязать всѣхъ болтушекъ исполнять на дѣлѣ ихъ слова. И тогда навѣрное много пустомелей сдѣлались-бы полезными гражданами, и многія отрасли наши процвѣли-бы съ неслыханной быстротой… Впрочемъ, говоря это, я знаю, что это не мое дѣло и къ предмету моего разсказа не относится и потому возвращаюсь къ прерванному.

Когда Ландышевъ кончилъ пожеланіемъ процвѣтанія нашему обществу, мы всѣ были такъ растроганы и воодушевлены, что въ эту минуту глубоко вѣрили въ пользу и блестящій успѣхъ нашего дѣла, а также въ свою энергію. Вѣроятно каждый думалъ про себя: «А какой я все-таки еще хорошій человѣкъ!»

Этимъ и нужно было-бы кончить наше первое собраніе. Но тутъ случилась маленькая, х но чувствительная непріятность. Какой-то господинъ изъ отдаленной публики поднялся вдругъ со своего мѣста и заговорилъ съ явной ироніей.

— Я очень благодаренъ господину Ландышеву за картину будущаго процвѣтанія общества, нарисованную имъ такими яркими красками, но я желалъ-бы знать, что намъ завтра предстоитъ, какими дѣлами мы послѣзавтра будемъ заниматься, какія наши средства, задачи, цѣли… Мнѣ кажется, что знать это довольно важно…

Сказавшій это господинъ одѣтъ былъ неизысканно, въ черный, потертый сюртукъ, но прилично, какъ одѣваются наши интеллигенты, не имѣющіе хорошаго мѣста, или совсѣмъ безъ мѣста находящіеся. Длинное, матовое лицо его носило слѣды смущенія, манеры казались неловкими. Но голосъ его звучалъ твердо, а въ глазахъ его выражалась, какъ и въ словахъ его, иронія. Это мнѣ не нравилось.

Да и другимъ едва-ли были пріятны его слова. Какъ-то всѣ сразу вышли изъ блаженнаго настроенія, брови у всѣхъ нахмурились, добродушныя лица надулись, а нашъ предсѣдатель сталъ даже лобъ себѣ тереть. Однимъ словомъ, всѣмъ вдругъ пришлось думать, а такъ какъ это случилось въ расплохъ, то, вмѣсто думъ, напало на всѣхъ только огорченіе. Многіе ужъ угрюмо посматривали но сторонамъ, видимо собираясь дать тягу.

Но, должно быть, Иванъ Петровичъ, не даромъ теръ себѣ лобъ.

— На запросъ господина… члена я долженъ сказать, что цѣли и задачи нашего общества точно обозначены въ уставѣ, который и рекомендую ему прочесть. А что касается ближайшихъ нашихъ предпріятій, объ этомъ поговоримъ въ слѣдующее засѣданіе. Сегодня-же поздно, и я предлагаю закрыть собраніе…

Никто даже и не ожидалъ такой ловкости въ нашемъ, довольно тучномъ предсѣдателѣ! Высказавъ этотъ ловкій отвѣтъ, онъ весело улыбнулся всѣмъ своимъ широкимъ, пухлымъ лицомъ и взглянулъ на оппонента. Тотъ въ свою очередь также взглянулъ прямо въ лицо ему, но не добродушно, а иронически, причемъ по лицу прошла нервная судорога. Должно быть, человѣкъ безъ мѣста.

— Уставъ я читалъ, но онъ не сказалъ мнѣ, что мы будемъ дѣлать… возразилъ оппонирующій и вызвалъ громкій смѣхъ въ части публики.

Этой стычкой между нашимъ добрымъ толстякомъ и какимъ-то неизвѣстнымъ худымъ человѣкомъ и кончилось первое засѣданіе.

.Задвигались стулья, затопали сапоги, раздались шумные голоса, и толпа членовъ дружно двинулась въ переднюю, а оттуда кто домой, кто въ буфетъ сосѣдняго ресторана, чтобы подкрѣпиться послѣ утомительнаго вечера.

II

На второе засѣданіе пришло народу значительно меньше, — быть, можетъ, погода виновата была: дулъ сильный, холодный вѣтеръ.

Однако вечеръ прошелъ не безплодно. Прежде всего Петръ Иванычъ Севастьяновъ, съ сіяющимъ лицомъ, доложилъ, что одинъ купецъ, торговецъ обувью, предложилъ въ даръ обществу десять паръ сапогъ, для раздачи ученикамъ городскихъ школъ; послѣ минуты недоумѣнія, собраніе единогласно постановило: благодарить.

Затѣмъ приступлено было къ рѣшенію вопроса, какія учебныя пособія прежде всего слѣдуетъ выписать. Вначалѣ, въ виду ограниченности средствъ, рѣшили купить лишь нѣкоторое количество букварей. Тѣмъ не менѣе нѣсколькими членами былъ поставленъ вопросъ по существу, а именно — какія книги желательно было бы распространять среди народа. Поднялись споры. Но изъ спорящихъ скоро выдѣлились два члена и такъ рѣшительно овладѣли залой, что больше уже никому не пришлось говорить. Мнѣнія ихъ были крайнія и противоположныя.

Одинъ предлагалъ распространять въ некультурномъ народѣ только сельскохозяйственныя и вообще техническія знанія, причемъ онъ привелъ поразительный, по его мнѣнію, примѣръ гороховой колбасы, которая въ Германіи служитъ самымъ распространеннымъ пищевымъ продуктомъ и которая нашему крестьянину совершенно неизвѣстна даже по имени… Другой, отозвавшись съ ироніей о гороховой колбасѣ, доказывалъ необходимость распространять въ народѣ нравственныя и эстетическія понятія, въ виду совершеннаго отсутствія таковыхъ въ темной средѣ. Оба разгоряченные противника нѣсколько разъ обмѣнялись горячими рѣчами и, наконецъ, такъ увлеклись, что совершенно забыли о присутствующихъ и заговорили о неотносящихся къ дѣлу вопросахъ; такъ, одинъ почему-то заговорилъ объ англійскихъ породистыхъ свиньяхъ, а другой, много и съ волненіемъ, распространился о свойствѣ лирической поэзіи. Пришлось ихъ остановить, что и сдѣлалъ Иванъ Петровичъ.

Въ виду сложности вопроса, кѣмъ-то предложено было выбрать коммисію и возложить на нее представленіе обстоятельнаго доклада къ слѣдующему собранію. Предложеніе всѣ приняли и приступили къ выбору. И къ великому моему огорченію выбрали Ивана Петровича Емельянова, Ландышева и меня! Заранѣе можно было сообразить, что изъ этого ничего не выйдетъ.

Еще Ландышевъ — ничего, хоть наговоритъ много. А что касается почтеннаго Ивана Петровича, — куда же онъ годится! Работать онъ совсѣмъ не умѣлъ, и отъ всякой работы повсюду отлынивалъ, — какая тутъ съ нимъ коммисія! Какъ представитель — онъ не дуренъ: его благообразное лицо, его выхоленныя бакенбарды, его породистыя, оттопыренныя уши, наконецъ, его внушительное брюшко были у мѣста, когда надо было произвести извѣстное впечатлѣніе солидности; но никакая сила, ни даже пушечное ядро, не могли-бы заставить его работать въ коммисіи. Для всякаго рода коммисій есть чернорабочіе, а онъ былъ культурный человѣкъ…

Вѣдь культурный человѣкъ только кормится, а не работаетъ. Кормиться — единственное его назначеніе въ жизни, и другаго онъ не знаетъ. Когда имъ отыскивается мѣсто свое, тогда онъ еще кое-что дѣлаетъ, но лишь только онъ нашелъ мѣсто — конецъ всякой работѣ. Работникъ работаетъ руками, ногами и хребтомъ, интеллигентъ фантазируетъ и творитъ, культурный же человѣкъ только кормится на своемъ мѣстѣ, какъ кормится червь тѣмъ деревомъ, на которомъ онъ сидитъ, какъ кормится дерево той землей, въ которую пустило свои корни.

Едва-ли когда Ивану Петровичу приходила мысль, почему, ради какихъ своихъ заслугъ онъ получаетъ прекрасный окладъ; получивъ мѣсто съ хорошимъ жалованьемъ, онъ, повидимому, это мѣсто считалъ только своимъ прирожденнымъ правомъ. Если онъ и исполнялъ кое-какія обязанности по службѣ, то какъ школьникъ, долбящій уроки ради страха наказанія. Единственныя обязанности, которыя онъ ревностно исполнялъ, за исполненіемъ которыхъ не лѣнился, относились къ ѣдѣ, питью, полученію жалованья, вообще къ потребленію. Потребленіе во всѣхъ видахъ — вотъ культъ, который онъ всѣмъ своимъ сердцемъ исповѣдывалъ.

На этомъ культѣ весь домъ его стоялъ.

Бывало, взгруснется-ли отъ чего, покушать-ли съ аппетитомъ захочется, или потянетъ просто посмотрѣть, какъ живутъ порядочные люди, — соберешься и направляешься къ Емельяновымъ. Они занимали цѣлый домъ въ хорошей улицѣ; по вечерамъ домъ этотъ всегда былъ хорошо освѣщенъ, имѣлъ теплыя сѣни, убранныя коврами, и отворяла дверь всегда веселая, сытая горничная. Отказа въ пріемѣ мнѣ никогда не было. Если самъ Иванъ Петровичъ отсутствовалъ, принимала Лизавета Васильевна, его жена; Лизаветы Васильевны не было, могла принять ихъ дочка, Софья Ивановна. А то такъ просто остаешься съ одними малолѣтними дѣтьми ихъ.

Еще на лѣстницѣ тебя охватитъ какая-то атмосфера обилія и душевной ясности. А когда входишь въ самый домъ, въ эти большія, теплыя комнаты, установленныя всякой культурной благодатью, теплота и нѣжныя чувства охватываютъ тебя съ неудержимой силой. Не хочется ни думать, ни разговаривать, а душевныя терзанія, которыя, быть можетъ, за минуту рвали на части твою душу, здѣсь кажутся не только нелѣпыми, но просто несуществующими. Сядешь въ мягкое кресло и чувствуешь, что плывешь куда-то. Если тутъ и разговоры поднимались, то они не раздражали и не волновали. Такъ, съ Лизаветой Васильевной я велъ бесѣды о воспитаніи, съ Софьей Ивановной — о развитіи, а съ самимъ Иваномъ Петровичемъ — о политикѣ; но всѣ эти бесѣды велись покойно, шутливо и благодушно. Да здѣсь какъ-то само собою подразумѣвалось, что главное — не разговоръ о воспитаніи и политикѣ, а пріятныя чувства ожиданія ужина, обѣда, завтрака, или кофе. Разговоръ и всякія умственныя или нравственныя отправленія были только незначительной частью того культа, которому здѣсь поклонялись.

Когда-бы ни пришелъ въ этотъ благодатный домъ, тутъ или кушали, или приготовлялись кушать, или разговаривали о кушаньяхъ.

Дѣти часто протестовали противъ культа, но Лизавета Васильевна ревностно поддерживала священный тонъ. За чаемъ, или кофе, за обѣдомъ, или ужиномъ, она то и дѣло жаловалась мнѣ на плохой аппетитъ дѣтей и спрашивала, что надо дѣлать…

— Григорій Павлычъ! Вы не замѣчаете, что Коля похудѣлъ? — спрашивала обыкновенно она съ тревогой.

Я добросовѣстно вглядывался въ широкую мордашку Коли, но не находилъ на ней никакихъ слѣдовъ болѣзни.

— Помилуйте, да у него щеки лопнуть готовы! — говорилъ я грубо.

— Ну, вы ужъ всегда такъ… грубо! Развѣ вы не видите, что онъ и сейчасъ ничего не кушаетъ?.. Коля! Станешь ты котлетку свою ѣсть, или нѣтъ? строго обращалась она къ ребенку.

Толстый бутузъ хитро взглядывалъ на мать и, чтобы позабавиться ея волненіемъ, отрицательно качалъ головой. А котлетку, подставленную ему, онъ крошилъ вилкой и разбрасывалъ по тарелкѣ, а если и бралъ кусокъ въ ротъ, то сейчасъ же выплевывалъ на полъ или на скатерть.

Это-то и приводило въ ужасъ Лизавету Васильевну.

— Голубчикъ! Ну, скушай хоть немного! — упрашиваетъ Лизавета Васильевна.

Мольба не дѣйствовала.

— Коля! Если ты не скушаешь свою котлетку, гулять я тебя сегодня не возьму! — вдругъ заявляла Лизавета Васильевна уже строго.

Угроза производила нѣкоторое дѣйствіе на бутуза. Онъ пристально заглядывалъ въ лицо матери и старался обсудить предложенный ему ультиматумъ.

— Ну, ладно, я съѣмъ два кусочка… — говорилъ онъ рѣшительно.

— Нѣтъ, ты больше съѣшь!..

— Пять?

— Ну, хоть пять! — соглашалась Лизавета Васильевна.

— И тогда мы пойдемъ гулять?

— Пойдемъ.

Коля ровно пять кусочковъ мяса отломилъ и быстро сожралъ ихъ.

— Ну, ты еще попробуй, милый, хорошій!

— Ишь какая хитрая! Опять надула! Не хочу ничего!

— Ну, хоть только выпей?

— Не хочу!

— Съ сухарикомъ?

— Не хочу, не хочу! Гулять пойдемъ!

— Ну, хорошо, хорошо! Скоро пойдемъ… — Говорила Лизавета Васильевна и высаживала Колю со стула и позволяла ему убѣжать отъ стола. Но съ этой минуты все ея вниманіе обращалось на Машу. Маша, послѣ котлетки, отпила полъ-стакана молока, а въ остальную часть накрошила булки и толкла ее ложкой, какъ пестикомъ въ ступкѣ.

— Боже мой! Ты все еще не выпила стакана! — вскричала Лизавета Васильевна въ такомъ отчаяніи, словно Машѣ предстояло за болѣть сейчасъ истощеніемъ отъ голода.

— Я, мама, не хочу больше… — бойко возражала Маша, дѣвочка съ худымъ, но здоровымъ лицомъ.

— Да что-же ты ѣла?

— Котлетку…

— А еще что?

— Развѣ это мало? Цѣлую котлетку съѣла…

— .Почему-же ты не хочешь молоко допить?

— Оно такое, мама, атвра-атительное! — возражала Маша съ гримасой и сердито отдернула стаканъ отъ себя.

— Боже мой!.. и чѣмъ она только жива! — вскричала съ отчаяніемъ Лизавета Васильевна.

— Мамочка, дай мнѣ конфекту… съ начинкой! — возражала на это Маша.

— Не получишь! — строго отрѣзала мать.

— Нѣтъ, дай… Завтра я полный, преполный стаканъ выпью!

Передъ такимъ аргументомъ доброе сердце Лизаветы Васильевны обыкновенно не могло устоять: она давала конфекту и отпускала дѣвочку отъ стола.

Дѣти всѣми способами протестовали противъ пресыщенія, но со временемъ они отлично усвоятъ ту истину, что они отъ самой природы одарены правомъ безгранично кушать, дорого одѣваться, сколько угодно спать, безконечно всѣмъ пользоваться, никому не работая, не зная никакихъ обязанностей… А теперь пока они знали нѣсколько очень тяжкихъ обязанностей — ѣсть, пить, спать, ходить гулять по улицѣ.

Колѣ шелъ пятый годъ, но Лизавета Васильевна считала долгомъ укладывать его регулярно спать въ часъ дня, во избѣжаніе переутомленія. Отсюда шла ежедневно война. Не разъ я, входя въ домъ, оглушаемъ былъ страшнымъ воплемъ, топотомъ нѣсколькихъ паръ ногъ, восклицаніями отчаянія, криками торжества. Это означало, что Колю укладывали спать. Обыкновенно ему объявляли о времени сна внезапно, затѣмъ быстро раздѣвали его и укладывали. Но иногда онъ заранѣе угадывалъ планы враговъ и тогда давалъ тягу; въ догонку за нимъ пускалась цѣлая орава — горничная, няня и сама Лизавета Васильевна. Его находили гдѣ-нибудь подъ диваномъ, насильно извлекали оттуда и, не смотря на то, что онъ барахтался и кричалъ, тащили его въ спальню, гдѣ, подъ заунывный напѣвъ нянюшки, онъ скоро и засыпалъ.

Такія-же тяжкія обязанности передъ культомъ въ дѣтствѣ несла, вѣроятно, и старшая дочь, Софья Ивановна. Но теперь, когда ей уже двадцать лѣтъ, она пользовалась сравнительной свободой, по крайней мѣрѣ относительно кушанья… Барышня она была красивая и съ характеромъ и уже поэтому пользовалась нѣкоторой свободой въ выборѣ тѣхъ или другихъ мелочей. За обѣдомъ она могла уже критически относиться къ блюдамъ, порицая одно, одобряя другое; она дѣлала гримасу передъ дурнымъ кушаньемъ, выражала удовольствіе передъ хорошимъ; брезгливо тыкая вилкой въ одно блюдо, она содержимое его разбрасывала по тарелкѣ, какъ негодный соръ, и только небольшіе кусочки складывала въ ротъ. Это такъ удивительно шло къ ней!..

Ахъ, я чувствую, что не долженъ былъ-бы записывать этихъ грубыхъ вещей! Но въ то же время я никакъ не могу припомнить, что бы еще болѣе серьезнаго я могъ видѣть въ такой барышнѣ. Вотъ развѣ чтеніе книгъ. Однако, я увѣренъ, что относительно книгъ мои слова покажутся еще болѣе мелкими и, пожалуй, несправедливыми. Дѣло вотъ въ чемъ. Софья Ивановна много читала, больше всего, конечно, романовъ. Романовъ, я думаю, она нѣсколько тысячъ прочитала. Когда она уставала ихъ читать, сидя на стулѣ, она ложилась въ качалку; если и въ качалкѣ утомлялась, она переходила на кушетку. Лѣтомъ въ саду — она забиралась въ гамакъ, подъ тѣнью тополей, и по цѣлому дню читала. Любила она и научныя книги, и книги объ искусствѣ. Но глядя на нее, я всегда спрашивалъ, зачѣмъ это ей! Ну, романъ — это такъ, романъ, да еще съ острымъ соусомъ, это такое блюдо, передъ которымъ ни одинъ культурный человѣкъ не можетъ устоять. Но научное чтеніе зачѣмъ имъ?

Между тѣмъ, Софья Ивановна, читая, была увѣрена, что исполняетъ какую-то обязанность, своего рода долгъ. Вотъ по этому поводу у насъ съ ней и происходили безконечные разговоры о развитіи. Каждый такой разговоръ нашъ по большей части оканчивался ссорой, но иногда дѣвушка задумывалась глубоко.

Недавно, она спросила меня, что я посовѣтую читать ей. Я посовѣтовалъ ей на время вовсе бросить чтеніе, а заняться чѣмъ нибудь другимъ.

— Да и зачѣмъ вамъ спѣшить читать? Бросьте вы, пожалуйста!

— Зачѣмъ — вотъ это мило. Я думаю, каждый человѣкъ обязанъ развивать свой умъ, — возразила съ улыбкой она, не понимая еще моей мысли.

— Во-первыхъ, умъ можно не однѣми книгами развивать. Во-вторыхъ, зачѣмъ развитіе-то вамъ?

— Вы, кажется, опять сегодня намѣрены злить меня!

— Нисколько! Я изъ сочувствія къ вамъ спрашиваю, зачѣмъ вамъ развитіе. Всякое истинное развитіе совершается болѣзненно, но вамъ-то зачѣмъ болѣзнь? — продолжалъ я грубо.

Софья Ивановна пристально взглянула на меня, но еще не знала, сердиться ей, или принять все въ шутку.

— Какая у васъ отвратительная манера говорить! Никогда не узнаешь, серьезно вы говорите, или просто хотите взбѣсить, раздразнить. Но будьте покойны, я не доставлю вамъ удовольствія разозлиться.

— Ахъ, Софья Ивановна! Быть можетъ, и правда, что я хотѣлъ позлить васъ, но въ то-же время мнѣ жалко васъ. Искренно повторяю вамъ, что всякое развитіе приноситъ много страданій и горя. Я и спрашиваю, зачѣмъ вамъ безъ толку страдать… Кушать у васъ есть чего, одѣты вы прекрасно, въ будущемъ вы также обезпечены… Всякій трудъ съ васъ снятъ; кухарка или поваръ вамъ обѣдъ готовитъ, модистка васъ наряжаетъ, горничная одѣваетъ, романистъ пишетъ вамъ романы, поэтъ даритъ свои грезы, художникъ ласкаетъ вашъ глазъ, музыкантъ навѣваетъ чудныя мелодіи для вашего слуха! Что же вамъ еще нужно! Живите и наслаждайтесь тѣмъ, что выработали и выстрадали другіе…

— А, вы вотъ объ чемъ! Заранѣе ужъ обрекаете меня на роль безполезнаго существа? — сказала съ волненіемъ дѣвушка и нервно перелистывала какую-то книгу.

— Зачѣмъ-же вы сердитесь? Вѣдь не вы виноваты, что вы можете только наслаждаться, ничего не дѣлая… такая ужъ ваша обязанность. И пусть другіе развиваются, работаютъ — имъ это нужно. Но къ чему вамъ-то создавать для себя безцѣльныя муки? Вѣдь изъ такихъ мукъ ничего никому не произойдетъ…

— Ну, и пусть ничего не произойдетъ! Пусть я никуда не годна!.. пусть никакая работа не будетъ моею!.. А я все-таки хочу развиваться, какъ всякій интеллигентный человѣкъ!.. — съ жаромъ восклицала Софья Ивановна.

— Да развѣ вы интеллигентный человѣкъ?.. — спросилъ я.

Софья Ивановна опять въ упоръ оглянула меня своими прекрасными сѣрыми глазами и, казалось, хотѣла выразить полное презрѣніе ко мнѣ.

— А кто-же? — спросила она саркастически.

— Вы шутите съ интеллигентнымъ человѣкомъ? Вѣдь это такой человѣкъ, главные интересы котораго — интересы истины и совѣсти и который, къ какому-бы сословію ни принадлежалъ, умственно работаетъ и создаетъ идеальные предметы, также какъ мускульный работникъ физически работаетъ и создаетъ физическіе предметы. А мы то что съ вами? Ни то, ни другое. Физически мы не работаемъ, да и умственно тоже безъ дѣла остаемся… Просто мы потребители…

— Не хочу я больше съ вами говорить! вы злой, раздраженный, гадкій сегодня! — вскричала Софья Ивановна, переходя внезапно на женскую логику.

Впрочемъ, въ слѣдующій разъ мы опять мирились и снова начинали разговоръ о книгахъ, объ искусствѣ, о развитіи; другого подходящаго человѣка для такихъ разговоровъ, помимо меня, у нея пока не было. Да и я грубо говорилъ только изрѣдка; во всякое другое время мнѣ было очень пріятно проводить съ ней время. Барышня она была умная и отъ природы добрая, и къ развитію она имѣла истинное призваніе, да все это безполезно пропадало… Нѣкогда барышни ея возраста и круга, чтобы стать интересными, пили уксусъ и ѣли известку; нынче онѣ читаютъ романы и поглощаютъ ученыя книги. Это хорошо; но послѣдствія одинаковы, какъ отъ уксуса, такъ и отъ романовъ и другихъ, такая ужъ это среда!.. Повыйдутъ онѣ, бѣдныя, замужъ, и изъ умныхъ, интересныхъ барышенъ превратятся въ солидныхъ хозяекъ культурныхъ гнѣздъ. Въ первые годы по выходѣ замужъ онѣ еще кажутся худенькими и любопытными, но черезъ короткое время понемногу начнутъ жирѣть; дальше больше и, наконецъ, толстыя, застывшія душевно, неподвижныя физически, держа ручки на животѣ, онѣ навѣки приростаютъ къ своимъ гнѣздамъ. А то такъ еще хуже: дѣлаются навсегда больными, вѣчно страдая неврастеніей, невропатіей, психопатіей и прочими прелестями, созданными въ такомъ множествѣ нашимъ братомъ — подлецомъ.

Оканчиваютъ онѣ такъ тяжко потому, что мужья ихъ такъ ставятъ; мужей-же ставитъ въ такое положеніе та потребительская среда, куда они попали; а откуда берется эта потребительская среда, кто ее кормитъ, и зачѣмъ ее кормятъ, этого я сказать здѣсь, извините, не умѣю.

Какъ никогда я не умѣлъ отвѣтить Софьѣ Ивановнѣ на ея вопросъ, что-же ей дѣлать? Что ей, въ самомъ дѣлѣ, дѣлать-то? Если ужъ толпа мужчинъ по улицамъ собакъ гоняютъ, ни къ чему не пристроенные, то дѣвушкѣ и подавно нечего предпринять. Такая ужъ это среда. Находясь въ ней, можно только чисто потребительскую жизнь вести, а обо всемъ остальномъ лишь разговоры разговаривать. Или надо совсѣмъ выйти изъ потребительскаго круга, но на это способны только героическія натуры, а мои знакомые были обыкновенные, простые люди, и притомъ такъ сжились съ своимъ положеніемъ, что иного и не понимали.