Убыль души

I

За последнее время Ольга Петровна Прозорова стала замечать, что с ее мужем Семеном Яковлевичем происходит что-то странное. Дело в том, что Семен Яковлевич известен был своей аккуратностью и, за редкими исключениями, никогда и ни в чем не изменял распорядка своей жизни. Вставал он всегда ровно в девять, в двенадцатом часу отправлялся в редакцию газеты, где состоял фельетонистом и главным помощником редактора, а к шести часам являлся обратно — к обеду. Вечера он проводил, смотря по обстоятельствам службы, в театре, в ученом или не ученом заседании или просто в Общедоступном Клубе, где собирались братья-писатели, чтобы подвести итоги дня и запастись друг от друга материалом для ежедневных собеседований с публикой. Единственный день, проводимый им всецело дома — это была пятница, когда он писал свой «Воскресный фельетон». И так шло изо дня в день, из году в год.

Но с некоторых пор вдруг все переменилось.

Семен Яковлевич стал подниматься с постели в десятом и даже в одиннадцатом часу, а когда пытались будить его ранее, раздражался и кричал из кабинета голосом капризного ребенка, чтоб его оставили в покое. В редакцию он выходил теперь часу во втором и не только не возвращался аккуратно к обеду, но зачастую и вовсе не обедал дома, отговариваясь каким-то неотложным делом. Вообще, с каждым днем, он заметно становился все более и более угрюмым, несообщительным и раздражительным.

На супружеский допрос Ольги Петровны он лаконически отвечал, что ему просто нездоровится, а когда жена стала добиваться, отчего он редко обедает дома и какое у него дело, Семен Яковлевич вспыхнул и резко заявил, что он дает Ольге Петровне на хозяйство и ее прихоти с излишком и поэтому раз навсегда просит не вмешиваться в его журнальные дела. Ольга Петровна приняла эти слова как прямой намек на ее участие в предстоящем благотворительном спектакле и заблагорассудила до поры до времени подробный допрос отложить. Тем не менее, в особенности в виду предстоящего благотворительного спектакля, видимое нездоровье Семена Яковлевича досадно ее растревожило и она, на всякий случай, решила обратиться к врачу. Но прежде чем привести свое решение в исполнение, она сочла своим долгом посоветоваться с «Жозефиной Антоновной», без которой она не делала ни одного важного шага в жизни, начиная с обсуждения нового фасона платья и, кончая воспитанием своей единственной дочери — Зины. Прозорова сблизилась с Жозефиной Антоновной всего года два назад, по вступлении своем в «Танцевально-артистический кружок», в коем та состояла почетным членом, и объясняла это тесное сближение, между прочим, тем, что обе они имели одинаковые взгляды на жизнь; хотя вернее это объяснялось тем, что обе они не имели ровно никаких взглядов и, широко пользуясь достатками своих мужей, одинаково праздно мелькали в неугомонной столичной сутолоке.

В первый же визит Жозефины Антоновны, Прозорова поверила ей свои душевные тревоги. Первое — что ее муж, Семен Яковлевич, за последнее время стал крайне несообщительным и раздражительным; второе — что она обещала участвовать в благотворительном спектакле в пользу глухонемых в драме «Нищие духом» (где она играет заглавную роль «Нищей духом») и теперь не знает, отказаться ли ей от спектакля или участвовать; и — третье: если не отказываться и участвовать, то стоит ли обращаться к «Маргарите Федоровне», раз она попортила ей кружевной лиф для «салонной комедии».

Жозефина Антоновна внимательно выслушала свою подругу и, по окончании ее признаний, снисходительно весело улыбнулась. По мнению Жозефины Антоновны, Прозорова не сообщила ей ровно ничего нового. Все нынешние мужья, за редкими исключениями, несообщительны и раздражительны, а все нынешние жены, тоже за редкими исключениями, несут очень тяжелый крест, настолько тяжелый, что если отказывать себе в ничтожных развлечениях, весьма легко пасть под его тяжестью. Отсюда вывод простой и ясный: от спектакля для глухонемых нечего и думать отказываться. Что же до «Маргариты Федоровны», то, разумеется, ее следует бросить, так как она «невозможно спускает тальи», и обратиться к Викулиной, которая производит в свете фурор своими лифами. Ежели же Ольгу Петровну все-таки продолжает беспокоить настроение Семена Яковлевича, то, в таком случае, для полнейшего успокоения ничего более не остается, как обратиться к врачу.

Прозорова сокрушенно заморгала глазами и призналась, что она и сама об этом подумывала. Но тут, по мнению Жозефины Антоновны, заключаюсь чуть ли не главное затруднение, так как во всем Петербурге она знает только двух врачей, которым можно слепо ввериться — это Шварцкопф и Гавриленко. Шварцкопф — специалист по внутренним и душевным болезням, но дорог и грубоват; Гавриленко же, хотя не специалист и лечит все болезни, но дешевле и в высшей степени сговорчив и обходителен. Ольга Петровна объявила, что она боится всех специалистов и предпочла бы скорей Гавриленко. Жозефина Антоновна дала Прозоровой адреса Гавриленко и Викулиной и тем окончательно ее утешила.

Спустя несколько дней после визита Жозефины Антоновны, утром, когда еще Семен Яковлевич находился в постели, в квартиру Прозоровых явился доктор Гавриленко. В модном галстуке, с перстнями на пухлых пальцах, с физиономией откормленного блудливого кота, он действительно производил скорей общечеловеческое, чем какое-либо специальное впечатление. Он явился — как заранее было условлено — как бы вовсе не для Семена Яковлевича, а исключительно чтобы выслушать семнадцатилетнюю Зину Прозорову, страдавшую, по словам матери, упорными мигренями. Выслушав и выстукав Зину Прозорову и прописав что следует, доктор с самым невинным видом выразил желание воспользоваться счастливым случаем, чтобы познакомиться «с нашим известным фельетонистом» — Семеном Яковлевичем Прозоровым.

К удивлению и удовольствию Ольги Петровны. Семен Яковлевич не проявил на этот раз своей обычной раздражительности и, при виде общечеловеческого доктора, пришел в свое прежнее добродушно ироническое настроение. Ольга Петровна ловко перевела завязавшийся литературный разговор от литературы к литераторским нервам и когда Гавриленко, куря и балагуря, взялся за пульс «известного фельетониста», незаметно вышла из кабинета.

Через четверть часа Гавриленко уже надевал в передней шубу и любезничал с Прозоровой. По его словам, он не нашел у ее мужа ровно ничего опасного — самое обыкновеннейшее умственное переутомление. Он было посоветовал сначала бросить месяца на полтора всякое писание, но так как Семен Яковлевич признал это материально неосуществимым, то он, Гавриленко, прописал ему одну «очень решительную микстуру», которая должна сделать свое дело. Вернувшись к мужу, Ольга Петровна взяла с него честное слово, что он будет принимать лекарство аккуратно и, совершенно успокоившись на этот счет, с очищенной совестью отправилась с Зиной к портнихе Викулиной мерить лиф для «Нищей духом».

Семен Яковлевич прошел в зало и посмотрел в окно, выходившее на проспект, как жена и дочь усаживались на извозчика, чему-то смеясь и довольно кутаясь в пушистые воротники своих ротонд. С каким-то безнадежным унынием проводил он глазами умчавшиеся дрожки и горько усмехнулся…

Увы, ни супруга Ольга Петровна, ни вездесущая Жозефина Антоновна, ни всеведующий Гавриленко не догадывались, да и не могли догадаться об истинной причине мрачного настроения, овладевшего за последнее время Семеном Яковлевичем. Настоящее название своей болезни отлично знал один Семен Яковлевич и хранил его ревниво про себя, как самую сокровенную и недоступную для понимания окружающих тайну. Это была — убыль души…

II

Напал, впрочем, Семен Яковлевич на определение своей болезни очень недавно и, притом, совершенно случайно. Болезнь очевидно сидела в нем не первый год, но проявлялась до сих пор весьма неопределенными и отрывистыми приступами, лишь смутно намекавшими на приближавшуюся опасность. По-видимому без всякой причины — иногда дома во время работы, в театре или просто на улице — Семена Яковлевича вдруг схватывала такая безотчетная, нестерпимая тоска, что он решительно не знал куда деваться. Настроение его духа в эти минуты делалось до того угнетающе, что если он находился в театре — он не дослушивал пиесы и спешил освежиться на улицу; — если это случалось на улице — заходил, думая рассеяться, в театр или в трактир; если же эта история начиналась дома — одевался и бросался из дома, куда глаза глядят. Но тоска проходила и, по свойственной человеческой природе легкомысленности, он также внезапно о ней забывал, как внезапно она на него находила. Если бы Семена Яковлевича спросили в эти скоропреходящие, но мучительные минуты, что именно он чувствовал — он, конечно, бы затруднился ответить. Он сознавал лишь одно, что это была тоска, от которой следовало поскорей как-нибудь отвязаться и что ни до чего другого в эти минуты ему не было дела или, вернее сказать, все остальное становилось ему в эти минуты безразлично противным: жена, дочь, знакомые, редакция, писание фельетонов и посещение театров и клубов. «Почему» становилось все это противным — он не вдумывался, да вероятно бы и не стал вдумываться, если бы приступы этой странной тоски за последнее время не начали повторяться все настойчивее и чаще и не начали наконец мешать его обычным занятиям. И вот, когда они начали мешать и как бы врезались поперек порядка его жизни, он невольно стал вдумываться и в один прекрасный день открыл почему. Открытие это произошло, как мы уже упомянули, совершенно случайно и при обстоятельствах самых незначительных, можно сказать до смешного незначительных сравнительно с таким важным открытием.

Сидел он однажды утром у себя в кабинете, за стаканом чая, сосал сигаретку и апатично пробегал свеже-распакованный нумер газеты. Газета была большая и скучная, а передовая статья, которую он начал читать, тоже большая и тоже скучная: О прогрессивном обмелении наших рек. Бог знает почему, в середине статьи его внимание остановили пять, шесть совсем шаблонных строк: «По мере истребления лесов, наша почва все более высыхает, почвенные воды все более и более оттого убывают и много глубоких источников в бывших лесистых местностях на наших глазах вовсе исчезли». Семен Яковлевич перечел эти строки несколько раз подряд и, проследив глазами ниже, натолкнулся на опечатку: вместо «вода убывает» стояло душа убывает… Эта пустяшная опечатка странным образом навела его на целый ряд совершенно неожиданных мыслей.

Сначала явился вопрос: может ли душа убывать, т. е. может ли убывать в человеке живая нравственная вода, подобно тому как убывает речная вода в земной почве и если может и убывает, то что же является этому причиной? Реки, очевидно, убывают оттого, что исчезают вековые леса, питавшие их своей влагой, а души убывают оттого… ну, вероятно, оттого, что исчезают старые вековые устои, высшие нравственные идеалы, питавшие человечество своею священною влагой!.. И не оттого ли сердца делаются все суше, люди все эгоистичнее и жизнь с каждым годом становится все бесцельнее и тоскливее?! И однако же люди живут и не замечают грозящей опасности?.. Ну что ж, и он жил и тоже не замечал!..

Семену Яковлевичу сделалось вдруг как-то жутко удивительно, что он не замечал до сих пор такой простой и ужасной вещи. Да, люди не замечают и живут, но как живут? Как он сам живет, Семен Яковлевич, — думал ли он когда-нибудь об этом? Думал ли он — он, вышучивающий каждое воскресение в своих фельетонах людские слабости и пороки — как он живет, для чего пишет, отчего тоскует?..

Предательская газета выскользнула из рук Прозорова, он порывисто встал с места и принялся ходить взад и вперед по кабинету…

В жизни каждого человека бывают очень неожиданные и вещие моменты, когда, точно озаренное молнией, все его прошлое и настоящее выглянет ненадолго во всей своей обличительной наготе. Такой момент подобен внезапно выросшему на перепутье заблудившегося странника сказочному столбу и зачастую решает дальнейшее будущее человека: погрязать ли в прежней жизни или начать новую?

Такой именно момент переживал теперь Семен Яковлевич Прозоров, когда он попытался под этим новым углом оглянуть свою жизнь: его одновременно ужаснуло — и ее ошеломляющая пошлость, и позднее озарение и свое полное душевное бессилие.

Теперь его опять охватила тоска, но уже не прежняя тревожно-сверлящая и скоропреходящая тоска, а какая-то новая — жутко-холодная и безнадежно-медлительная, точно неотвратимое предчувствие близкой смерти.

Прозоров наскоро оделся, схватил шляпу и вышел на улицу в состоянии близком к умопомешательству.

Это был первый день, что он не обедал дома.

III

Всю остальную половину этого дня, до самого вечера. Семен Яковлевич провел в дешевом трактире, на Гороховой, в отдельной комнате. Он полулежал в углу дивана с газетой в руках и как индийский факир неподвижно уставился глазами в одну точку, ту роковую черную точку, с которой отныне его жизнь преломлялось в самых отталкивающих очертаниях. На столе перед Прозоровым красовалось блюдо с майонезом и бутылка пива; то и другое больше для виду, потому что бутылка была полна, а майонез не тронут; для виду же очевидно держалась в руках и газета, чтобы всуе не смущать изредка наведывавшегося в номер лакея. Семен Яковлевич рассеяно скользил по чуждым и мертвым для него строкам какого-то ремесленного рассказа, прозревая между них другие — невидимые, живые и жестокие строки своей собственной жизни.

И вот что он читал в них:

В Петербурге, в «Измайловском полку», в самом верху высокого каменного дома проживает семейство Прозоровых. Квартиру они снимают большую, обставленную с комфортом, почти богато. Семья состоит из мужа, жены и дочери. Муж — Семен Яковлевич Прозоров — сотрудничает в одной из самых распространенных Петербургских газет, в «Жизнерадостной Газете», зарабатывает до четырехсот рублей в месяц и пользуется репутацией человека талантливого и вполне порядочного. Жена — Ольга Петровна Прозорова — состоит деятельным членом «Танцевально-артистического кружка», одевается моложе своих лет, но со вкусом, пудрится в меру и называет своего мужа при чужих «Simèon». Дочь Зина благополучно окончила пансион и, по желанию матери, недавно поступила на частные музыкально-драматические курсы Клименталя. У Прозоровых обширный круг знакомства и изредка устраиваемые ими вечера отличаются многолюдством, пестротой и веселием. Словом, семья как семья… в Петербурге многие теперь завидуют такому семейному благоустройству! В особенности же завидуют писательской известности Прозорова, его участию в «Жизнерадостной Газете»…

Лицо Семена Яковлевича болезненно передернулось, он перевернул газетный лист и прочел далее…

«Жизнерадостная Газета», в которой вот уже десятый год сотрудничает Прозоров, как нельзя более оправдывает свое название. Эта одна из тех милых новейших газет, в которых о дебюте непотребной девицы Адели печатается всегда обстоятельно и крупным шрифтом, а о землетрясении на юге и неурожае на севере — мелким и вскользь; в которых описанию железнодорожного обеда и артистического ужина отводится по два столбца, а железнодорожному крушению и самоубийству от голода две строки; в которых ежедневно на первой странице, под видом переводного романа, посвящается целый фельетон для опоэтизирования проделок ловкого мазурика, а подвигам добродетели уделяется место раз в неделю, на последней странице и петитом, в числе корреспонденций из заглушья — и т. д. и т. д.

Что же делает в этой милой газете «талантливый» Семен Яковлевич?

Талантливый Семен Яковлевич пишет в ней, под характерным псевдонимом «Анчара», еженедельный воскресный фельетон. «Анчар», т. е. древо яда, воспетое Пушкиным в известном стихотворении, есть очень тонкий намек на злокачественность писательского яда. И, в самом деле, разве это не тлетворнейший из ядов — эти еженедельные воскресные фельетоны г. Прозорова, где высокие поступки и мошеннические проделки, пикантная сплетня и общественное бедствие, имя подвижника и прозвище популярной кокотки — все безразлично сваливается и смешивается, как в винегрете, в одной беспечальной фельетонной миске и заправляется в конце концов, в утешение читателя, той благодушно-индифферентной и бесцельно глумливой петербургской иронией, которая претендует возместить собой недостаток юмора и сердца. О, это предательская вещь это беспечальная фельетонная ирония — она, как червь, подъедает в самом корню благороднейшие человеческие порывы и незаметно делает читателей, такими же благодушными индифферентами, каковы сами писатели… каков сам он, Семен Яковлевич Прозоров!..

А помните ли, Семен Яковлевич, еще в последнем классе гимназии, с каким, бывало, пафосом декламировали вы некие негодующие строфы…

Да, самый гибельный разврат,

Какого в мире нет гнуснее —

Разврат пера — когда вредят

С недобрым умыслом идее!..

Семен Яковлевич отшвырнул газету и закрыл лицо руками… У него даже нет оправдания, как у других поскользнувшихся: «Помилуйте, жена, дети!..»

К дочери он равнодушен, а его жена… что такое собственно его жена?..

Прежде всего Ольга Петровна «петербургская жена», т. е. жена, которая переменчива в своих настроениях как петербургская погода, которая никогда и ничем не довольна и в своих желаниях и требованиях не знает ни меры, ни совести. Конечно, ее бы могла сдержать немного религия, если бы у ней была какая-нибудь религия, кроме одной — жить в свое удовольствие. Принадлежность же к православной церкви у Ольги Петровны выражается лишь в том, что она делает в год два лишних платья — к причастию и к заутрене и раздражается в это время на свою портниху более обыкновенного. Семейные обязанности Ольги Петровны… гмм?! Действительно, она всегда присутствует за обедом, за котором вымещает на муже все неприятности, скопившиеся за день, а когда допускает его вечером в свою спальню, то на утро непременно выклянчит какую-нибудь подачку в виде уплаты по магазинному счету. Дочь Зину она, положим, любит, но тоже как-то по-петербургски, то есть шныряет вместе по модным магазинам, читает ей мораль у витрин ювелиров и таскает с собой в «кружок» на репетиции… Словом, приготовляет миру вторую Ольгу Петровну. Завидная семейная картина!..

Но как же он женился на ней в таком случае, где были у него глаза? Боже мой, женился… как все нынче женятся — зря, случайно, по первому толчку польщенной чувственности, без малейшего проблеска идеального исканья. Ну, и пожал что посеял: чувственность угомонилась и за один нечистый порыв он теперь расплачивается всю жизнь!

Ведь и с литературой вышло почти то же — зря, случайно он в нее ввязался, без всякого признака тех неотвязно настойчивых внутренних толчков, выдающих истинное призвание… Смерть отца застала его в стенах университета и поставила в очень затруднительное положение: продолжать прежнюю беспечальную студенческую жизнь оказалось неудобным и пришлось изыскивать заработок на стороне. Прозоров кстати вспомнил о данной ему в гимназии кличке «Анчара» за его злые насмешки над начальством и учителями и решил попытаться применить этот дар на практике. Он стал носить по редакциям маленькие заметки на злобы дня, рецензии о клубных спектаклях, подслушанные в гостиных и за кулисами анекдоты и т. п. Эти пробы пера, пропитанные столь любезною г. редакторам петербургско-индифферентной иронией, принимались более чем благосклонно и в короткое время в мурье мелкой прессы Семен Яковлевич сделался заметным человеком. А затем университет пошел побоку, как мешавший «литературным занятиям», завязались связи, явились новые вкусы и привычки и Семен Яковлевич не успел осмотреться, как увидел себя женатым, обеспеченным… и искалеченным.

Подумаешь, как иногда легкомысленно просто завязываются те роковые «Гордиевы узлы», которые отравляют потом всю жизнь и разрешаются только со смертью человека!

О, теперь неотразимо ясно, отчего его душа убывает и откуда эта неотвязная тоска! Все его лучшие убеждения давно «вырублены», и на дне души осталась одна ложь — и вот тянуть «барку жизни» становится все тяжелее и невыносимее — увы, слишком поздно он это понял! С Прозоровым произошло почти то же, что случилось с бурлаком, который тянул на лямке пустую барку по убывавшей реке и не мог понять, отчего ему тяжело, пока не оглянулся и не увидел, что барка готова стать на мель. Эх, лучше бы было не оглядываться!

Что ж ему теперь делать?

Беспечальная ирония, которой он до сих пор отмахивался от смысла жизни, теперь ему уж не поможет, не поможет, конечно, и позднее душевное озарение. На шее жена и дочь и, хотя бы он открыл, что вскоре «убудет» весь мир, — жену и дочь все же надо поить, кормить и наряжать, надо платить за квартиру и следовательно… продолжать писать в «Жизнерадостной Газете». Попробовать писать иначе, со своей новой точки!.. Но, во-первых, его сочтут сумасшедшим, а, во-вторых, перестанут печатать. Бросить к черту всякую литературу и искать «места»? Но ведь и на новом месте будет та же ложь, ежели не порвать совсем с прежнею жизнью… Легко выговорить: порвать совсем… на сорок седьмом году от рождения?!. А набалованная годами натура, все эти въевшиеся как клопы разные житейские привычки и мелочи, наконец, временные вспышки чувственности — позорные и неистребимые вспышки, роковою нитью привязывавшие его к давно чуждой по-видимому женщине? О, да будут прокляты все эти новейшие философы, так настойчиво тыкающие на вопиющую изнанку современности — «узла» ведь все равно не распутают, а жизнь человеческую отравят!

Господи, что же делать? Неужели же нет никакого выхода из петли? Разумеется, есть один, очень простой и скорый — это… Семен Яковлевич запнулся, поспешно налил себе пива и выпил стакан залпом. Он отлично знал что это такое, но не решился договорить страшного слова. И неужели же нет другого выхода, кроме этого, спросил он себя. Он опять не договорил, хотя ясно понимал, что нет и, чтобы отогнать от себя мелькнувший призрак, громко позвал лакея. Лакей вошел, Семен Яковлевич расплатился и вышел из трактира.

Он решил пока больше «об этом» не думать и стал думать о постороннем: что сказать жене, почему он не обедал сегодня дома, что в редакции без него, вероятно, вышла путаница и корректуру передовой статьи ему обязательно доставят на дом и т. д. Дорогой Прозоров встретил двух, трех знакомых, которые издали дружелюбно почтительно его приветствовали. Семен Яковлевич сухо с ними раскланялся: то что прежде ему льстило — теперь становилось невыносимым. Право, ему было бы гораздо легче, ежели б один из них подошел бы к нему и дал пощечину. Дескать, вот вам, Семен Яковлевич, за все ваше талантливое блудодейство!.. А то ведь руки жмут, улыбаются, заискивают… Фу, мерзко!..

Он ускорил шаги и через десять минут был у подъезда своего дома. Тяжело дыша поднялся он в пятый этаж и, остановившись пред дверью с ярко начищенною медной доской «Семен Яковлевич Прозоров», потянул за звонок. Но ему не отворяли, Семен Яковлевич подумал, что, вероятно, жена с дочерью куда-нибудь уехали, а горничная Аннушка по обыкновению заспалась — и, спустя минуты две, позвонил во второй раз и стал ждать. Так как ему опять долго не отворяли, он прошелся по узкой площадке и заглянул через перила вниз, в швейцарскую. При тусклом газовом освещении, пролет, образуемый крутизной лестницы, казался бездонным колодцем, зловещим и мрачным, как отверстие могилы. В уме Прозорова вдруг мелькнуло: «Как можно бы легко развязать узел, если б сейчас!» Он вздрогнул и круто отвернулся. Но он почему-то тут же решил про себя, что раз это случится, то непременно вот так — а пока надо подождать. Чего ждать — он и сам не знал; тем не менее оставаться долее на площадке одному делалось жутко и он почувствовал у себя на лбу капли холодного пота. Семен Яковлевич сильно, почти с отчаянием рванул звонок в третий раз и через минуту за дверью послышалось звяканье предохранительной цепочки.

Ему отворила «Аннушка», испуганная и растрепанная и с первых же слов стала извинятся: барыня с барышней уехали на театральную репетицию, кухарка ушла к куме, а она прилегла отдохнуть и заспалась.

— Никого не было? — перебил ее Прозоров.

— Никак нет-с. Ах, виновата-с, — вспомнила она, — «карикатуру» из редакции принесли, я ее в кабинете на стол положила!

Семен Яковлевич молча кивнул, сбросил шинель и, не снимая бобровой шапки, запорошенной снегом, прошел к себе в кабинет. Он едва дошел до письменного стола, как плюхнулся в кресло совершенно расслабленный. Никогда еще не было на его душе так безотрадно одиноко, как в этот раз. Лампа с модным «донберовским» абажуром зажжена была аккуратно на своем месте, оконные гардины предусмотрительно спущены, посереди стола лежал пакет с корректурой и все вещи на столе, как всегда, были в образцовом порядке. Но этот всегдашний внешний порядок, как противоречие с внутренним беспорядком, царствовавшем в душе его, казался теперь Семену Яковлевичу постылым и ненужным. Медленно закурил он папироску и уставился потухшим взглядом на стоявшую прямо пред ним раскрашенную кабинетную фотографию в резной ореховой раме. Фотография изображала хорошенький и уютный дачный уголок. На первом плане в кресле-качалке полулежал брюнет с сильною проседью, в щеголеватом летнем костюме, с изящно-подстриженною бородкой, с лицом бледным и утомленным; на коленях у него лежала книга, и он делал вид, что читает. За креслом брюнета стояла белокурая дама — красивая, полная, жизнерадостная, в дорогом китайском капоте, с опахалом в руке. Одной рукой она нежно обвивала шею брюнета, а другой, вооруженной опахалом, с кокетливою заботливостью его обмахивала. В ногах брюнета сидела молоденькая кукольно-миловидная девушка с голыми руками и распущенной косой и, закинув головку грациозно вверх, изображала на своем кукольном личике, как она неизъяснимо счастлива, что находится в сообществе черного мужчины и белокурой дамы…

Это была, так сказать, фамильная фотография Прозоровых, снятая несколько лет тому назад, когда они жили на даче в Павловске. Казалось бы, только смотреть и любоваться, какая редкая, какая завидно-счастливая семья!

Семен Яковлевич усмехнулся.

Подумаешь, сколько в Петербурге таких завидно-счастливых семей… на фотографиях разумеется!..

В передней звякнул звонок. Это жена и дочь вернулись из кружка. Прозоров спохватился, что он в шапке, снял ее, отряхнул и принялся усиленно рассматривать присланную корректуру.

IV

И вот с этого дня началась пытка. Надо было жить, то есть писать постылые фельетоны, спорить за обедом с женой и дочерью, выслушивать в редакции редакционные сплетни и разговаривать со множеством людей о разных вздорных вещах, показывая вид будто серьезно всем интересуешься. А между тем, ко всем этим вещам и лицам он теперь потерял всякую привязку и не знал, как лучше отделаться от них, чтобы остаться наедине с самим собою. Отсюда неизбежным образом и явились в его обиходе те докучливые странности, которые возбудили супружеское неудовольствие Ольги Петровны и повлекли за собою известный визит доктора Гавриленко.

Но после докторского визита все как бы вошло в свою колею. Ольга Петровна теперь не только успокоилась, но даже нашла, что эти странности имеют свою хорошую сторону: муж меньше прежнего мешался в ее театральные дела и предоставлял ей репетировать сколько угодно, где угодно и с кем угодно. С своей стороны Семен Яковлевич тоже был доволен, что его наконец оставили в покое и стал подниматься с постели позже и обедать дома реже. Всегда прежде умеренный в отношении спиртных напитков, Семен Яковлевич стал позволять себе теперь всякие излишества и особенно налегал по вечерам на пиво, которое действовало на него снотворно… «Забыться и заснуть» стало как бы главным девизом его существование и, когда в восьмом часу утра он все-таки по привычке просыпался, на него находил продолжительный столбняк от страшного сознания, что вот скоро надо вставать, жить и действовать. Это был, так сказать, «испуг жизни» — леденящий и непреодолимый, от которого он не знал, куда спрятаться. И Семен Яковлевич прибегал каждый раз к совсем детскому приему: он натягивал на себя одеяло с головой, чтобы ничего не видеть и не слышать малейших звуков за стеной, напоминавших о жизни — и в таком положении, неподвижно, с замершим духом и боясь пошевельнуться, пролеживал час, иногда два. Но, в конце концов, все-таки надо было вставать и идти в редакцию. Это была самая мучительная процедура во все продолжение дня. Дома он еще кое-как отругивался когда становилось чересчур нестерпимо, но там нужно было сохранять личину и выказывать посильное удовольствие при сообщении, что девица Адель имела вчера «в сцене опьянения» шумный успех или проект Власьева о налоге на кошек в Думе провалился. Прозоров вздыхал облегченной грудью, когда мог наконец выбраться вон и уединиться в своем излюбленном трактирчике на Гороховой. Тесная комнатка с вишневыми обоями, в которой он обыкновенно с тех пор уединялся, представлялось ему как бы маленькой судебной камерой, где впервые были обнаружены изъяны его жизни и где он, Семен Яковлевич, был одновременно — судьей, подсудимым, адвокатом и присяжным. Но с каких сторон не переворачивалось на этом интимном судбище дело об «убыли души» у дворянина Семена Прозорова, история выходила совсем дрянь: судья — совесть был неумолим, нервы — присяжные ему вторили, а адвокат — разум сбивался и не мог придумать ловкого выхода. Очевидно окончательный приговор суда был не за горами.

Действительно, продолжать жить такой двойственной жизнью становилось с каждым днем все невыносимее и надо было наконец решиться… Все дело, казалось, остановилось за пустяком: Семен Яковлевич никак не мог отметить подходящего событию дня и все отодвигал числа. Но как всегда в жизни, вдруг все сложилось неожиданно само собою…

Утром 10 февраля, когда Семен Яковлевич уже совсем одетый сидел у себя в кабинете и докуривал папиросу, приготовляясь отправиться в редакцию, в кабинет вошла Ольга Петровна. Она имела озабоченный, почти деловой вид и молча опустилась на низенькое кресло возле стола, что предвещало неминуемость какого-нибудь серьезного сообщения. Появление ее очень удивило Семена Яковлевича, так как накануне вечером между супругами произошла очень крупная сцена по поводу все тех же злополучных вечно репетируемых «Нищих духом». Хотя женская чисто кошачья забывчивость для Прозорова не была новостью, но на этот раз он раздражился более обыкновенного.

— Надо решительно не иметь совести, — заговорил он дрожащим голосом, — чтобы после вчерашнего, как ни в чем не бывало, являться в кабинет. Тем более, сколько раз я просил вас не беспокоить меня по пустякам! — Прозорова покойно поправила оборку на своей юбке и поджала свои пухлые губы с таким видом, который как бы говорил, что дело, с которым она пришла, выше личных интересов.

— Это как ты хочешь, — спокойно начала она (т. е. сердись или не сердись — мне все равно!), — но я пришла тебе напомнить, что через два дня 13 февраля… — Прозоров сразу не сообразил в чем дело. — Ну да, — добавила она уже почти строго, — 13 февраля — твои именины.

Семена Яковлевича точно озарило. Его именины и через два дня? А он про них-то именно совсем и забыл. Знаменательнее дня для этого трудно придумать! И, чтобы звуком своего голоса заглушить овладевшую им тревогу, произнес:

— Как, мои именины?

Жена подняла на него свои большие бесчувственные серые глаза.

— Разумеется, тринадцатого февраля, в пятницу… В этот день Симеона Столпника или какого-то там «Стратилата» — уж хорошенько не знаю. Ну, словом, в этот день у нас всегда собирается чуть не весь Петербург и надо решить сегодня же — справлять или не справлять?

Семен Яковлевич опять подумал про себя, что удачнее дня лучше нельзя подобрать, выйдет совсем в древнеримском вкусе: широкий пир, толпа гостей, а затем… О, разумеется, справлять!

— Разумеется, справлять! — повторил он вслух.

Лицо жены теперь приняло сосредоточенное выражение и, немного помолчав, она задумчиво протянула:

— Рыбу, я думаю, можно будет заказать на Сенной, а вот свежую икру надо непременно взять у Стрекалова.

— Разумеется, у Стрекалова!.. — совершенно машинально подтвердил Семен Яковлевич и одновременно решил, что эти именины надо постараться справить возможно шире и шумнее.

— А закуску и вина, ты будешь сам закупать, как всегда? — спросила Прозорова.

— Сам, сам, как всегда! — торопливо проговорил Прозоров, стараясь не смотреть в глаза жены и поднялся с места. Ему стало противно долее играть эту комедию.

— Куда ты?

— Пора в редакцию…

Прозорова ничего не сказала и тоже встала. Она была удивлена, что вопрос об именинах, возбуждавший всегда столько финансовых пререканий, разрешился так легко и просто.

Семен Яковлевич был уже в шубе и шапке и готовился уходить, когда жена явилась на пороге передней, делая знаки, чтобы он подождал. Она хотела воспользоваться спешкой и расположением мужа и заодно решить еще один щекотливый вопрос, который на пороге сделать было гораздо удобнее, чем внутри комнаты.

— Simèon, еще одно слово насчет именин, — заговорила она знакомым ему невинно-сомнительным тоном. — Я думаю, надо будет пригласить Кольмана и Баташева?.. Они столько хлопочут для меня в кружке. Я им так обязана!.. — И, не договорив, пытливо взглянула на мужа.

Прозоров отлично знал, в чем было дело, но чтобы не расстраивать задуманного именинного плана, отрывисто ответил:

— Хоть ламповщика и бутафора… Я в твои театральные дела не мешаюсь!..

И хлопнул дверью.

О, он отлично знал, в чем было дело! Кольман был молодой, красивый гвардейский офицер, который тоже толкался в кружке и явно ухаживал за его женой, а Баташев был его товарищ, который ухаживал за дочерью и из чувства товарищества отводил глаза от мамаши.

— Удивительные, право, господа эти офицеры! Стоят горой за честь своего полка, а до чужой, семейной чести им как будто и дела нет… как будто на свете две чести и можно быть в одно и то же время и подлым и честным. Впрочем, Бог с ними совсем! — подумал он про себя, быстро сбегая вниз по ступенькам. (Последнее время Прозоров всегда быстро сходил с лестницы, а вечером возвращался с черного хода). — Бог с ними… теперь всюду и во всем такая путаница, что ничего не разберешь — где белое, где черное. Вот пусть бы женился — тогда бы увидел, какое сокровище навесил себе на шею! — И Семен Яковлевич стал вспоминать о разыгравшейся вчера вечером супружеской сцене.