Мисс Бронте, ее жизнь и сочинения (Тур) — ДО

МИССЪ БРОНТЕ, ЕЯ ЖИЗНЬ И СОЧИНЕНІЯ.

The Life of Charlotte Brontё by Mistriss Gaskell.

Jane Eyre, Shirley, the Professor, Villette, romances by Correr Bell.

Вѣроятно, всѣ еще помнятъ появленіе Дженни Эйра и впечатлѣніе, произведенное этимъ романомъ на публику. Имя Корреръ Белль, стоявшее на его заглавіи, не было извѣстно; никто не подозрѣвалъ въ немъ псевдонима, никто не сомнѣвался въ томъ, что это произведеніе вышло изъ-подъ мужскаго пера. Когда, спустя нѣсколько лѣтъ, имя миссъ Бронте пріобрѣло извѣстность, вѣсть о ея преждевременной смерти возбудила всеобщее сожалѣніе. Теперь появилась книга г-жи Гаскель, въ которой она подробно описала жизнь Шарлотты Бронте, жизнь интересную во многихъ отношеніяхъ и сложившуюся оригинально подъ особыми, исключительными условіями.

Прежде нежели попытаемся, на основаніи многочисленныхъ данныхъ, приведенныхъ г-жею Гаскель, передать нашимъ читателямъ подробный разказъ объ этой замѣчательной писательницѣ, намъ хотѣлось бы познакомить ихъ съ тою отдаленною провинціей Англіи, гдѣ родилась и провела свою жизнь Шарлотта Бронте. Въ наше время желѣзныя дороги сократили разстояніе, и въ Англіи, меньше чѣмъ гдѣ-нибудь, можно встрѣтить такой уединенный городокъ или селеніе, въ которомъ нѣсколько семействъ прозябаютъ въ глуши, безъ интересовъ общественныхъ, безъ просвѣщенія, даже безъ необходимыхъ потребностей образованной жизни. Не таково было положеніе страны сорокъ лѣтъ назадъ, въ то время, когда отецъ Шарлотты поселился въ одномъ мѣстечкѣ Йоркшира, отдаленномъ отъ населенныхъ центровъ, гдѣ не существовало еще дорогъ, и гдѣ часто зимою, застигнутые снѣгомъ, путешественники должны были жить по цѣлымъ недѣлямъ въ уединенномъ трактирѣ, едва не умирая въ немъ съ голоду и ожидая возможности продолжать путь. Деревушка Гевартъ, въ которой г. Бронте былъ пасторомъ, построена на холму и окружена со всѣхъ сторонъ мелкимъ кустарникомъ и болотами; почва ея такъ неблагодарна, что, несмотря на неимовѣрные труды земледѣльца, давала скудную жатву. Печаленъ видъ ея полей, окруженныхъ каменными стѣнками, между которыми виднѣются кое-гдѣ высокія трубы выстроившихся въ послѣдствіи Фабрикъ; трубы эти вѣчно дымятся, коптятъ воздухъ и распространяютъ смрадъ на бѣдныя лачуги поселянъ и работниковъ и на полуразвалившіяся старыя Фермы. Картина не заманчива, ничто не прельщаетъ въ ней воображенія, и здѣсь-то суждено было Шарлоттѣ Бронте провести почти всю жизнь свою. Она родилась въ пасторскомъ домѣ, построенномъ внѣ деревни, противъ церкви, на самомъ кладбищѣ. Кладбище окружаетъ его съ трехъ сторонъ, и только одинъ передній Фасадъ дома обращенъ къ небольшому садику и церкви. Если мѣстность не имѣетъ въ себѣ ничего заманчиваго, то нравы и обычаи ея жителей еще менѣе привлекательны. Они отличались энергіею, но вмѣстѣ и грубостію. Это было въ началѣ нынѣшняго вѣка; родовая месть господствовала тогда въ этой глухой мѣстности въ томъ же самомъ видѣ, какъ она господствуетъ я теперь на островѣ Корсикѣ. «Положи камень въ карманъ, говоритъ йоркширская поговорка, береги его семь лѣтъ, ощупывай еще семь лѣтъ, чтобы быть наготовѣ пустить его во врага, когда онъ подойдетъ къ тебѣ.» Мщеніе считалось добродѣтелью и многія выходки не только простаго народа, но и тогдашнихъ джентльменовъ сочлись бы въ наше время преступленіемъ. Пьянство было повсемѣстно; никто не упускалъ случая предаться ему особенно на похоронахъ. Когда усопшаго опускали въ могилу, всѣ присутствующіе приглашались въ сосѣднюю таверну, гдѣ угощеніе не рѣдко превращалось въ оргію, оканчивавшуюся весьма часто жестокою дракой и кулачнымъ боемъ. Кто не лежалъ на полу мертво пьянымъ, тотъ долженъ былъ принять участіе въ бою, и часто избитый падалъ рядомъ съ пьяными. Все было грубо въ нравахъ и привычкахъ жителей; понятно, что и семейныя привязанности страдали тою же грубостію; непреклонность характера, спартанскій элементъ равнодушной стойкости преобладали въ нихъ.

Отецъ Шарлотты, пасторъ Патрикъ Бронте, былъ тоже человѣкъ спартанскихъ нравовъ, во всякомъ случаѣ онъ былъ нрава угрюмаго, воли упорной и стойкой. Лишенія, которыя онъ выносилъ съ самой юности, закалили его еще больше, и онъ слѣдовалъ истинно-спартанскимъ правиламъ въ своихъ отношеніяхъ къ женѣ и дѣтямъ. Съ сосредоточенностью Англичанина онъ соединялъ пылкость Ирландца (онъ родился въ Дублинѣ и былъ родомъ Ирландецъ), но умѣлъ скрывать это послѣднее свойство и выражалъ свой гнѣвъ такъ оригинально, что во всякой другой землѣ могъ бы прослыть за сумашедшаго. Такъ напримѣръ, разсердившись, онъ уходилъ въ кустарникъ, окружавшій домъ, и стрѣлялъ тамъ изъ пистолета до тѣхъ поръ, пока не укрощалъ своего гнѣва; иногда онъ поступалъ еще страннѣе: кидалъ въ огонь коверъ и спокойно смотрѣлъ, какъ онъ догоралъ въ каминѣ, распространяя нестерпимый смрадъ по всей комнатѣ; въ другой разъ принимался пилить задки стульевъ, превращая ихъ такимъ образомъ въ табуреты. Единственное его развлеченіе состояло въ дальнихъ прогулкахъ по окружающимъ полямъ, болотамъ и холмамъ, покрытымъ мелкимъ и частымъ кустарникомъ; онъ выходилъ изъ дому не иначе, какъ съ заряженными пистолетами, — эту привычку усвоилъ онъ со вреічени возмущеній рабочихъ и сохранилъ до преклонной старости. Г. Бронте, какъ и другъ его Робертсонъ, былъ на сторонѣ Фабрикантовъ и потому не пользовался общественною любовію. Впрочемъ, нѣсколько лѣтъ спустя, при новыхъ смутахъ между работниками и Фабрикантами, ему показалось, что работники были правы, и онъ тотчасъ передался на ихъ сторону, несмотря на всѣ представленія и просьбы богатыхъ Фабрикантовъ. Мы замѣтили уже, что г. Бронте управлялъ своимъ семействомъ такъ же неограничено, какъ и прихожанами. Система воспитанія, принятая имъ, была очень строга. Его дѣти должны были ѣсть самыя простыя кушанья, большею частію только овощи, и одѣваться больше чѣмъ просто. Однажды, вошедъ въ кухню, онъ увидѣлъ передъ огнемъ рядъ ботинокъ, которыя были приготовлены для дѣтей, собиравшихся гулять; не говоря ни слова, г. Бронте бросилъ ботинки въ огонь, находя что они слишкомъ для нихъ нарядны. Въ другой разъ, жена его забыла на столѣ своей спальни ключъ отъ комода, въ которомъ берегла подаренное ей шелковое платье; сшить и носить его, она не осмѣливалась. Сидя внизу, она услышала, что кто-то ходитъ въ ея спальнѣ; вспомнила объ оставленномъ ключѣ, и опасаясь за свое платье, бросилась на верхъ. Увы, — было уже поздно; платье было изрѣзано въ мелкіе куски.

Изъ этого не надо заключать, говорятъ г-жа Гаскель и за нею г-нъ Монтегю, авторъ блестящей статьи о Шарлоттѣ въ Revue des deux Mondes, что г. Бронте былъ домашнимъ тираномъ; этотъ суровой и гнѣвный человѣкъ былъ добрымъ отцомъ и добрымъ мужемъ, доказательствомъ чему служатъ слѣдующія слова, произнесенныя умирающею его женой: «Не должна ли я быть ему благодарна? онъ никогда не сказалъ мнѣ гнѣвнаго слова.» По нашему мнѣнію, слова эти ничего не доказываютъ. Г-жа Бронте была не только покорна, но еще и робка, и мы знаемъ, что она никогда не пыталась бороться или роптать на свое положеніе и исполняла въ точности всѣ приказанія мужа, не отступая отъ нихъ ни на шагъ. Женщины слабаго характера, задавленныя, сокрушенныя могущественною волей мущины не только не сознаютъ своего рабства, но еще любятъ его, и если называютъ его зависимостью, то совершенно естественною, обыкновенною, мало-того — необходимою. Онѣ не грызутъ своей цѣпи, и несутъ ее съ тою непонятною покорностію и даже иногда любовію, съ какою преданный своему господину негръ несетъ безсознательно свой собачій ошейникъ. Надо, впрочемъ, прибавить, что если находятся еще женщины, которыя подражаютъ неграмъ и мыслятъ, какъ рабы, доказывая необходимость и прелесть рабства, то число такихъ неразвитыхъ, не сознающихъ своего человѣческаго достоинства созданій уменьшается всякій день. Какъ бы то ни было, г-жа Бронте не долго выносила свое счастіе и умерла послѣ семи лѣтъ замужества, оставивъ мужу пятерыхъ дочерей и сына. Женское хозяйство, женскій надзоръ за малолѣтними дѣтьми казался необходимымъ г-ну Бронте, и онъ просилъ сестру своей жены, старую дѣвицу Бренуэль переѣхать къ нему и поселиться съ нимъ. Она не снискала однако дѣтской привязанности, и пользовалась только ихъ уваженіемъ, за многія качества своего характера, особенно за свою преданность, кротость и строгое исполненіе долга; для нихъ она должна была покинуть собственное семейство, друзей, небольшой, но пріятной кругъ знакомства, живописную и прелестную природу южной Англіи, чтобы поселиться въ глуши забытаго селенія съ угрюмымъ и эксцентрическимъ зятемъ и маленькими дѣтьми покойной сестры, въ домѣ, двери котораго не отворялись ни для одной живой души, гдѣ не знали, что такое семейная радость, что такое удовольствіе или сообщеніе съ людьми. Мудрено ли, что миссъ Бренуэль возненавидѣла Йоркширъ, вздыхала о югѣ? И несмотря на то, она осталась вѣрна принятому долгу и провела всю жизнь свою въ Гевартѣ, съ тѣмъ покорнымъ мужествомъ, которое составляетъ характеристическую черту всего семейства Бронте. Дѣйствительно жизнь эта была невыносима. Г. Бронте былъ лицо недоступное: онъ никого не принималъ и не былъ знакомъ ни съ кѣмъ, сидѣлъ въ своемъ кабинетѣ большую часть дня и даже обѣдалъ одинъ. Ко всему этому надо прибавить недостаточность состоянія, разныя матеріальныя лишенія, и мы будемъ имѣть понятіе о той нестерпимой скукѣ, которая царила въ Гевартѣ, тѣмъ болѣе что миссъ Бренуэль, несмотря на всѣ свои домашнія добродѣтели, была, повидимому, не слишкомъ развита, не обладала ни замѣчательнымъ умомъ, ни чувствительнымъ сердцемъ, и могла похвастать только тѣмъ, что была отличная хозяйка. Такимъ образомъ маленькіе Бронте были предоставлены самимъ себѣ и стали развиваться преждевременно. Въ продолженіе болѣзни матери, которая длилась очень долго, имъ запрещено было громко говорить, бѣгать и играть, потому что всякій шумъ могъ потревожить бѣдную, угасавшую женщину; послѣ ея смерти привычка сторожить за каждымъ словомъ и движеніемъ сохранилась, и никогда мрачный пасторскій домъ не оглашался дѣтскимъ звучнымъ смѣхомъ, или радостною бѣготней и рѣзвыми играми. Все было тихо, мрачно, угрюмо какъ самъ хозяинъ, малютки дѣти сидѣли тоже за книгами, преждевременно знакомясь съ тоскою безрадостной жизни, и стараясь коротать долгіе часы дня и вечера, въ такіе годы, когда для другихъ дѣтей время летитъ такъ быстро, что они не могутъ отличить одного года отъ другаго. Какія же книги читали дѣти и кто выбиралъ ихъ? Никто объ этомъ не заботился. Библіотека, доставшаяся по наслѣдству, была имъ открыта; она состояла изъ нѣсколькихъ латинскихъ и греческихъ книгъ, которыя были имъ недоступны, и изъ Фанатическихъ проповѣдей и разказовъ сектантовъ, полныхъ мрачнаго мистицизма, сверхъ-естественныхъ явленій, ниспосланныхъ свыше для обращенія грѣшниковъ. Мы можемъ судить о странномъ, скажемъ даже болѣзненномъ настроеніи дѣтей Бронте, изъ письма отца ихъ къ г-жѣ Гаскель; надо замѣтить, что старшей изъ нихъ было тогда десять лѣтъ, а меньшой четыре года.

Вотъ отрывокъ изъ этого письма.

«Я началъ съ самой меньшой, съ Анны, и спросилъ у нея, что въ особенности необходимо ребенку; она отвѣчала: лѣта и опытность. Потомъ я обратился къ Эмиліи и спросилъ у ней, что мнѣ дѣлать съ Бренуэлемъ, когда онъ непослушенъ; она отвѣчала: вразумить его, разсуждая съ нимъ, а если это не поможетъ, то высѣчь его. Я спросилъ у Бренуэля, какимъ образомъ можно опредѣлить разницу между умомъ женщины и мущины; онъ отвѣчалъ: по разницѣ, которую можно усмотрѣть въ сложеніи ихъ тѣла. Я спросилъ у Шарлотты, какая книга всѣхъ лучше? Она отвѣчала: „Библія“. А послѣ Библіи? „Книга природы“. Я спросилъ у Елисаветы, какое воспитаніе лучше всего для женщины? „То, которое научаетъ ее хорошо управлять домомъ“. Наконецъ я спросилъ у старшей дочери Маріи, какое лучше препровожденіе времени? Она отвѣчала: „То, которое приготовляетъ насъ къ вѣчности“. Быть-можетъ я употребляю не тѣ самыя слова, которыя они употребляли, но увѣренъ, что въ точности передаю вамъ ихъ мысли и не удаляюсь отъ истины, именно потому, что отвѣты дѣтей моихъ сдѣлали на меня глубокое и сильное впечатлѣніе. Смыслъ ихъ отвѣтовъ буквально вѣренъ.»

Дѣйствительно эти отвѣты оригинальны, и каждый изъ дѣтей выразилъ ими особенность своего характера; по изъ этого не надо заключать, что дѣти Бронте были одарены необычайными способностями; напротивъ, многіе изъ нихъ, достигнувъ совершенныхъ лѣтъ, не были особенно замѣчательны. Такова Анна, умъ которой былъ самый обыкновенный, и взглядъ на вещи самый незатѣйливый, если судить о ней по ея повѣсти Агнеса Грей. Вообще, по нашему мнѣнію, раннее развитіе большею частію неестественно и нисколько не служитъ задаткомъ будущаго; очень часто бываетъ оно слѣдствіемъ уединенія, затаенныхъ страданій и преждевременныхъ заботъ или вѣчнаго страха наказаній. Въ романахъ прошлаго вѣка, будто наперекоръ дѣйствительности, описываютъ дѣтскіе годы какъ день беззаботнаго смѣха, невинныхъ радостей и плѣнительной безпечности; эти картины были также вѣрны дѣйствительности, какъ и сцены Геспера, гдѣ аркадскіе пастухи и пастушки, вѣчно молодые, прекрасные и счастливые, плетутъ вѣнки до гробовой доски, съ любезною подругой жизни. Въ эту эпоху жизнь дѣтей была не завидна, и литература нашего времени, помня старые годы, очень живо воспроизводитъ картины жестокости и съ неукротимымъ негодованіемъ возстаетъ противъ того деспотизма, который тяготѣлъ надъ воспитаніемъ. Не говоря уже объ англійской литературѣ, гдѣ съ такимъ искусствомъ и такъ живо описаны эти лѣта мученій всякаго рода, которыя зовутся счастливыми лѣтами дѣтства, не забудемъ и нашу родную литературу, которая представляетъ подобныя же картины и сцены. Но все это давнопрошедшее, и не такова участь нынѣшняго молодаго поколѣнія: оно не знаетъ и не подозрѣваетъ, что оно отчасти обязано своимъ настоящимъ счастіемъ тѣмъ, кто сошелъ уже въ могилу или еще продолжаетъ, доживая вѣкъ свой и нося на себѣ неизгладимые слѣды рано вынесенныхъ страданій, казнить перомъ и словомъ прежнюю систему воспитанія. Въ нашъ гуманный, просвѣщенный вѣкъ не забыта эта сторона жизни, и упрочено быть-можетъ навсегда счастіе и благополучіе дѣтей. Взглянемъ ли мы на школы? Жестокія наказанія, истязанія всякаго рода, муки физическія и нравственныя, суровый деспотизмъ замѣнились ласковымъ обращеніемъ, благоразумною свободой и разумнымъ ученіемъ. Заглянемъ ли въ семейства? Просвѣщенные, или по крайней мѣрѣ увлеченные общимъ потокомъ, отцы семействъ укротили нравъ свой, и не играютъ роли великаго могола, а ищутъ въ женѣ и дѣтяхъ друзей и опору въ старости; жена имѣетъ голосъ въ семейныхъ дѣлахъ, обладаетъ если не умомъ, то развитымъ сердцемъ, нѣжность котораго — залогъ семейнаго счастія. Дѣти растутъ въ семействѣ свободно и вольно, подъ заботливою сѣнію домашняго крова, гдѣ родители не ломаютъ ихъ во имя произвольныхъ теорій, а только помогаютъ имъ развивать въ себѣ добрыя наклонности. Если встрѣчаются исключенія, а они встрѣчаются вездѣ, то большинство не задумывается осуждать ихъ. Не такова была судьба бѣдной Шарлотты и сестеръ ея. Если жизнь въ уединенномъ и мрачномъ домѣ суроваго отца не была завидна, то она сдѣлалась невыносимою, когда ее помѣстили вмѣстѣ съ двумя старшими сестрами въ школу Кауэнъ-Бриджа; пребываніе ея тамъ оставило на ея душѣ неизгладимыя и тяжелыя впечатлѣнія, о которыхъ она говорила въ послѣдствіи съ невольною нервическою дрожью въ тѣлѣ, и которыя такъ мастерски описаны ею въ Дэюешш Эйръ. Школа Кауэнъ-Бриджа была основана богатымъ пасторомъ Уильсономъ частію на его собственный счетъ, частію по подпискѣ, и предназначалась для воспитатанія дочерей бѣдныхъ пасторовъ. Г. Уильсонъ былъ человѣкъ честный, но самопадѣянный и крайне суровый и холодный. Онъ взялъ на себя всѣ заботы по школѣ, и исправляя должность директора, занимался и хозяйственной частію, о которой не имѣлъ никакого понятія и которую предоставилъ повару, долгое время жившему въ его домѣ. Онъ требовалъ отъ него самой разчетливой экономіи, и такъ какъ поваръ, соблюдая ее, не забывалъ собственнаго кармана, то результатъ оказался плачевнымъ для дѣтей. Ихъ кормили испорченнымъ мясомъ, прокисшимъ молокомъ, затхлымъ хлѣбомъ; самыя тарелки и блюда, пропитавшись этимъ запахомъ, распространяли въ столовой зловоніе и нестерпимую атмосферу. Дѣти, буквально, едва не умирали съ голоду; кромѣ того холодъ въ комнатахъ былъ ужасный, ихъ вовсе не топили, а дѣтей одѣвали очень легко. Двѣ англійскія мили раздѣляли церковь отъ школы, и несмотря на дождь, холодъ, или слабое здоровье, дѣти должны были пѣшкомъ отправляться туда всякое воскресенье. Ко всему этому надо прибавить, что съ ними обращались грубо и часто жестоко, и желая внушить имъ христіанское смиреніе, внушали имъ только гордость и негодованіе, напоминая имъ безпрестанно, что они воспитываются Христа ради, на счетъ доброхотныхъ дателей и почтеннаго Уильсона. Такимъ образомъ къ физическимъ страданіямъ присоединялись нравственныя униженія. Всего этого было слишкомъ достаточно, чтобы разстроить здоровье дѣтей, не говоря уже объ искаженіи ихъ ума и сердца; такъ и случилось: въ школѣ открылась повальная болѣзнь, которая принудила закрыть ее на нѣсколько времени. Миссъ Бронте не заразилась ею, но за то двѣ старшія сестры возвратились домой въ злой сухоткѣ, которая очень скоро свела ихъ въ могилу.

Въ послѣдствіи, въ своемъ романѣ Дженни Эйръ, Шарлотта яркими красками изобразила намъ и школу эту и ненавистную ей и всѣмъ другимъ дѣтямъ фигуру Уильсона; подъ именемъ Елены Бернсъ она описала страданія сестры своей Маріи, которую особенно притѣсняла надзирательница, выведенная на сцену въ возмущающемъ душу лицѣ Миссъ Скечердъ. Мы не можемъ пройдти молчаніемъ описаніе сцены, случившейся между Маріей Бронте и ея притѣснительницей. Однажды утромъ, едва оправившись отъ недавней болѣзни, Марія Бронте чувствовала себя особенно слабою и просила позволенія остаться въ постели. Надзирательница не согласилась, и несчастный ребенокъ, дрожа отъ холоду, приподнялся и силился обуться. Надзирательница, недовольная этою медленностію, схватила дѣвочку за руку, стащила ее съ постели на средину комнаты и принялась бить ее кулаками въ бокъ, который былъ растравленъ и еще не зажилъ. Негодованіе и ужасъ Шарлотты были безмѣрны: двадцать лѣтъ спустя, она описала эту самую сцену въ Дженни Эйръ, описала со всею страстію, къ которой была способна, и никогда не могла говорить о ней безъ содраганія.

Послѣ смерти Маріи и Елисаветы, Шарлотта сдѣлалась старшею въ семействѣ, и съ этихъ самыхъ поръ, говорятъ всѣ знавшіе ее, слабый лучь дѣтской веселости, таившійся въ ней, несмотря на безрадостную жизнь, потухъ навсегда. Мало-по-малу она становится такою, какою мы видимъ ее въ продолженіе всей ея жизни: созданіемъ, страдающимъ съ спокойствіемъ и стойкостію истиннаго героя, съ гордостію и сосредоточенностію Фанатика, исполняющаго непреложный долгъ свой. Она возвращается въ Гевартъ, и долгіе, тяжкіе, невыносимо скучные годы тянутся для нея; она растетъ вмѣстѣ съ двумя меньшими сестрами и братомъ, безъ всякаго живаго лица, безъ руководителя, безъ учителя, который могъ бы внести одушевленіе въ этотъ унылый домъ, пропитанный воздухомъ могилъ, среди которыхъ онъ построенъ. Могилой пахнетъ и въ нравственной атмосферѣ семейства, изъ котораго вырастаютъ четыре несхожихъ между собою лица, одинаково запечатлѣнные трагическимъ характеромъ. Но прежде чѣмъ мы будемъ говорить о нихъ, намъ хочется сказать нѣсколько словъ о старой Тобби, служанкѣ, вынянчившей съ нѣжносгію няни и грубостію крестьянки Шарлотту и сестеръ ея и теперь занимавшей въ пасторскомъ домѣ различныя должности, отъ домоправительницы до кухарки. Дѣти растутъ, они ужь вступаютъ въ юношескіе годы; но Тобби попрежнему бранитъ ихъ, ворчитъ на нихъ, и балуетъ едва ли не болѣе прежняго. Сама Тобби лицо оригинальное, и даже поэтическое: она предана семейству Бронте, считаетъ его своимъ собственнымъ и требуетъ, чтобъ отъ нея не было никакихъ тайнъ. Ей однако мудрено повѣрять ихъ. Тобби глуха, и Шарлоттѣ приходится кричать на весь домъ, чтобъ успокоить ея ревность и знакомить ее съ семейными дѣлами. Но признанія, сдѣланныя такимъ образомъ, становились тотчасъ же общимъ достояніемъ; чтобъ избѣгнуть этого, Шарлотта уводила Тобби въ поляны и болота, и тамъ уже одна одинехонька съ нею могла безъ опасенія передавать ей все то, что возбуждало ея участіе: за то и Тобби въ свою очередь была своего рода сокровище и помогала безрадостно жившимъ дѣтямъ проводить долгіе зимніе вечера: она мастерски разказывала сказки, исторіи и преданія. Память ея была свѣжа, — она живо помнила, что и какъ видѣла въ тѣ поры, когда она была молода; въ то время въ Йоркширѣ не было еще Фабрикъ, и шерсть пряли не машинами, а руками; тогда въ Черкмойрѣ водились добрыя Феи; Тобби знавала людей, которые ихъ видѣли сами, своими глазами. Феи покинули Йоркширъ тогда только, когда выстроилась первая Фабрика, и не бродятъ уже теперь, какъ, бывало, бродили прежде, вдоль ручьевъ и по полянамъ и болотамъ при золотистомъ лучѣ мѣсяца. Да, теперь все не то, все перевелось. Да и не однѣ Феи, а все старое, все былое. Она сама знавала многихъ людей, которые теперь сгнили въ могилѣ, даже дѣти ихъ померли, и родъ ихъ перевелся, — она знала подробно всю жизнь ихъ и разказывала дѣтямъ цѣлыя трагедіи и драмы, разказывала по своему рѣзко, энергично, грубо быть-можетъ, но за то оригинально. Тобби вѣрила твердо существованію оборотней, привидѣній, и смѣшивая въ своихъ разказахъ были съ небылицами, передавала дѣтямъ свои впечатлѣнія и вѣрованія. Страхъ сверхъестественныхъ явленій, мрачное и мистическое настроеніе поражаютъ въ Эмиліи и замѣтны въ Шарлоттѣ, которая никогда, несмотря на лѣта, опытность, образованіе, не могла совершенно освободиться отъ нихъ. Больше чѣмъ кто-нибудь другой, Шарлотта могла бы привыкнуть къ зрѣлищу смерти и всей обстановкѣ, ее окружавшей; она жила противъ церкви, окна ея комнаты выходили на кладбище: сколько похоронъ видѣла она въ теченіе года; — но все это только еще больше усилило въ ней невольное чувство страха, и она до конца жизни не могла видѣть спокойно могилу и гробъ. Однажды посѣщая съ г-жею Гаскель какой-то соборъ, она едва не упала въ обморокъ, потому что кто-то сказалъ ей, что она ступаетъ по могильнымъ плитамъ. Такимъ образомъ впечатлительность сильно развивалась въ этихъ дѣтяхъ, и поэтическій элементъ, къ воспринятію котораго онѣ были такъ склонны, воплотился для нихъ въ Тобби, этой живой поэмѣ мрачнаго Геварта. Вѣтобби было материнское къ дѣтямъ сердце: она одна, несмотря на свою внѣшнюю суровость, любила ихъ, и была искренно любима ими; слушая ея разказы, дѣти привыкли записывать ихъ и вести каяідый свой дневникъ. Шарлотта вела его чрезвычайно акуратно и исписывала каждый день огромное количество бумаги. Скоро дневники перестали удовлетворять ихъ, и они затѣяли нѣчто въ родѣ журнала, который назвали магазиномъ: они были издатели, авторы и читатели этого журнала, который наполнялся трагедіями, повѣстями, и сказками маленькихъ Бронте. Г-жа Гаскель даетъ подробной отчетъ объ этихъ дѣтскихъ сочиненіяхъ и замѣчаетъ, что главную роль играетъ въ нихъ партія тори. Всѣ дѣти и особенно. Шарлотта были яростные тори, такъ же какъ и отецъ ихъ, отъ котораго они конечно заимствовали свои политическія мнѣнія. Шарлотта обожала герцога Веллингтона; онъ былъ ея героемъ въ дѣтствѣ, и до конца ея жизни остался идеаломъ всего великаго, сильнаго и прекраснаго, предметомъ ея любви и уваженія. Желѣзный герцогъ играетъ главную роль во всѣхъ дѣтскихъ произведеніяхъ Шарлотты; г-жа Гаскель и г. Монтегю придаютъ нѣкоторое значеніе этому раннему политическому настроенію дѣтей и говорятъ о ихъ мнѣніяхъ, какъ о чемъ-то серіозномъ. Мы не соглашаемся съ этимъ. Дѣти, если только они заключены въ тѣсную сферу замкнутаго домашняго круга, не имѣя ни разсѣянія, ни сверстниковъ, ищутъ исхода для пытливости своего ума, для жажды сердца, изнывающаго въ скукѣ, монотонности, и прилѣпляются къ чему-нибудь, чтобъ утолить жажду и это броженіе. Понятно, что при этомъ, появленіе ежедневнаго журнала есть происшествіе, чтеніе его — наслажденіе, споры по его поводу — истинная находка. Это не есть убѣжденіе, не есть и простое влеченіе къ политикѣ, а не болѣе, какъ исканіе интересовъ, исканіе возможности наполнить чѣмъ-нибудь дни и вечера, разнообразить монотонную жизнь, нагоняющую скуку. Еслибы политическія мнѣнія серіозно привились къ Шарлоттѣ съ дѣтства, она бы взросла съ ними, они бы пустили глубокіе корни въ ея сердцѣ, она не была бы равнодушна къ нимъ въ зрѣлыхъ лѣтахъ. Кто однажды принялъ истинное, искреннее участіе въ судьбахъ міра или отечества, тотъ навсегда останется связанъ съ ними и съ годами только съ возрастающею страстію будетъ прилѣпляться къ той или другой партіи. Политическія мнѣнія маленькихъ Бронте жили столько времени, сколько они помогали имъ наполнить ничѣмъ не наполняемую пустоту и монотонность ихъ жизни. Позднѣе этотъ интересъ уже не удовлетворяетъ ихъ, и всѣ, даже жившіе до тѣхъ поръ одною жизнію, раздѣляются и избираютъ каждый свою дорогу; Анна, кроткая и тихая, покоряется обстоятельствамъ и смиренно прозябаетъ въ Гевартѣ, выражая изрѣдка робкое желаніе взглянуть, что дѣлается на Божьемъ свѣтѣ, и такъ ли живутъ всѣ другіе, какъ она и ея семейство. Но это не болѣе, какъ несбыточная мечта, и Анна предается ей какъ мечтѣ, безъ ропота на дѣйствительность, безъ негодованія на судьбу. Эмилію разгадать трудно, не только въ эту эпоху, но и позднѣе, когда мы будемъ говорить о ней подробнѣе. Она становится все суровѣе, все молчаливѣе, все диче, и принимаетъ привычку бродить одна по окрестнымъ полямъ и болотамъ; самое общество сестеръ тяготитъ ее порою. Бренуэль, напротивъ, тайкомъ отъ отца составляетъ знакомства и связи, и безпрестанно, при первой возможности исчезаетъ въ деревушку Гевартъ, гдѣ по своей веселости, забавному складу ума дѣлается любимымъ гостемъ сосѣднихъ Фермеровъ, у которыхъ пирушка не можетъ состояться безъ этого живаго, любезнаго юноши. Что сказать о Шарлоттѣ? Шарлотта впадаетъ въ мистицизмъ, въ мрачную тоску и хандру; она придаетъ самымъ незначащимъ обстоятельствамъ какое-то особенное значеніе, сверхъестественный колоритъ, и готова видѣть какія-то предупрежденія и намеки свыше, для спасенія своей погибающей, грѣшной души. Вотъ для примѣра выписки изъ ея журнала.

«Странное происшествіе случилось у насъ 22 іюня 1830 года. Папа былъ нездоровъ, лежалъ въ постели и былъ такъ слабъ, что не могъ приподняться безъ посторонней помощи. Тобби и я, мы сидѣли вдвоемъ въ кухнѣ, когда въ 9½ часовъ поутру, услышали стукъ въ наружную дверь. Тобби вышла и отворила ее. Въ ней появился старикъ и, не переступая черезъ порогъ, спросилъ у насъ: здѣсь ли живетъ пасторъ?

Тобби. "Да.

Старикъ. "Я желаю видѣть его.

Тобби. "Онъ боленъ и лежитъ въ постели.

Старикъ. "У меня есть къ нему посланіе (message).

Тобби. "Отъ кого?

Старикъ. "Отъ Господа!

Тобби. "Отъ кого?

Старикъ. "Отъ Господа. Онъ приказываетъ мнѣ извѣстить его, что женихъ грядетъ, и что мы должны быть готовы принять его; канаты порваны, золотой сосудъ разбитъ, и чаша лежитъ У ручья.

«Онъ окончилъ рѣчь свою этимъ словомъ и исчезъ. Когда Тобби затворила за нимъ дверь, я спросила ее, знаетъ ли она, кто онъ такой? Она отвѣчала, что никогда его не видывала, и никого, кто бы былъ похожъ на него. Хотя я была увѣрена, что это былъ какой-нибудь энтузіастъ и Фанатикъ, человѣкъ быть-можетъ безвредный, но уже навѣрное незнакомый съ настоящимъ благочестіемъ, я однако не могла удержать слезъ при мысли о странныхъ словахъ его и особенно въ такую минуту.* Это мистическое настроеніе было однако нѣсколько пріостановлено перемѣною жизни Шарлотты. Ей было пятнадцать лѣтъ, и отецъ рѣшился еще разъ послать ее въ школу;она, конечно, знала многое, прочла не мало книгъ, но въ то же время была невѣжда въ такихъ вещахъ, которыя знакомы десятилѣтнимъ дѣтямъ. Къ счастію, въ этотъ разъ Шарлотта попала въ добрыя руки; директорша школы миссъ Вуллеръ, была добрая и милая женщина, которая искренно любила небольшое число своихъ воспитанницъ, и обращалась съ ними дружески; вскорѣ она особенно привязалась къ Шарлоттѣ и послѣ разлуки вела съ нею постоянную переписку. Утро было занято уроками, а вечеръ былъ посвященъ прогулкамъ, въ продолженіе которыхъ миссъ Вуллеръ разказывала своимъ молодымъ спутницамъ разныя мѣстныя легенды, происшествія и старинныя были. Она была одарена замѣчательнымъ талантомъ разказа и будто назначена судьбою дополнить для Шарлотты свѣдѣнія, почерпнутыя отъ Тобби, о жизни прежнихъ сквайровъ, объ устройствѣ первыхъ Фабрикъ, о страданіяхъ народа во время Французской имперіи, о мятежахъ и возстаніяхъ работниковъ. Миссъ Вуллеръ не забыла и о томъ знаменитомъ въ лѣтописяхъ Йоркшира Робертсонѣ, о которомъ упоминается въ началѣ этой статьи, о томъ, какъ Фабрика нѣкоего Картрейта была, въ буквальномъ смыслѣ, осаждаема народомъ. Все это не было потеряно для Шарлотты, и мы увидимъ въ послѣдствіи, какъ она искусно воспользуется этимъ матеріаломъ. Пока перемѣна мѣста и жизни была во всѣхъ отношеніяхъ благодѣтельна для Шарлотты. Она не только могла значительно усовершенствовать свое воспитаніе, но еще нашла то, о чемъ не имѣла ни малѣйшаго понятія, и лишеніе чего кладетъ особенную печать на всякое лицо: мы разумѣемъ общество. Шарлотта не была нечувствительна къ нему, и заманчивая прелесть дружескихъ связей стала ей знакома. Она сошлась со многими дѣвицами и подружилась съ одною изъ нихъ, которая играетъ главную роль въ перепискѣ Шарлотты и означается въ ея біографіи буквою Е. Эта переписка съ нею, не слишкомъ частыя свиданія и тѣсная дружба длились до самой смерти Шарлотты. Все въ эту пору жизни Шарлотты улыбалось ей, — самая природа была здѣсь свѣжа и живописна, и Шарлотта могла бродить по окрестнымъ рощамъ и полямъ, вспоминая поэтическія ихъ легенды, сильно волновавшія ея живое воображеніе.

Не надо однако заключать, чтобы Шарлотта, очутясь въ обществѣ молодыхъ дѣвушекъ, тотчасъ сблизилась съ ними и искала бы съ жадностію въ ихъ обществѣ удовлетворенія потребностямъ ума и сердца. Думать такимъ образомъ значило бы вовсе не понимать склада ея характера, на которомъ въ 15 лѣтъ отъ роду легла уже печать прошлой томительной жизни. Шарлотта однако не была искажена ею совершенно и если вначалѣ не искала общества сверстницъ, то и не удалялась отъ него съ упорствомъ и ничѣмъ непобѣдимою дикостію. Вотъ какъ г-жа Гаскель описываетъ Шарлотту въ это время. "Пятнадцати лѣтъ, говоритъ она, Шарлотта была такою, какою осталась на всю жизнь; она была не задумчива, а молчалива и угрюма, любила уединеніе по привычкѣ и по выбору, а не по склонности и влеченію. Гнетъ обстоятельствъ надломилъ уже ее, и когда въ послѣдствіи въ ней стали пробуждаться мечты и думы, въ нихъ было что-то грустное и жалобное, что-то надрывающее душу. Она была не хороша собою, мала ростомъ, но сложена правильно и красиво. Темные волосы ея были мягки и густы, свѣтлокаріе глаза были хорошо прорѣзаны; ихъ обыкновенное выраженіе было спокойное созерцаніе, но лишь только что нибудь трогало Шарлотту, какъ они загорались и блистали яркимъ огнемъ, что внезапно освѣщало всю ея физіономію. Никогда не видѣла я такого выраженія ни у кого другаго. Что касается до остальныхъ чертъ ея лица, то онѣ были не красивы, неправильны и несоразмѣрны. Руки и ноги ея были необычайно малы; одѣвалась она всегда просто, но безукоризненно; пріемы ея были тихи и плавны, полны того достоинства, которое мы замѣчаемъ въ старинныхъ портретахъ древнихъ венеціанскихъ фамилій. Она усвоила себѣ эти пріемы съ дѣтства, съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ смерть Маріи и Елисаветы, оставивъ ее старшею въ семействѣ, наложила на нее долгъ занимать но возможности мѣсто матери для сестеръ и брата.

Окончивши свое воспитаніе въ школѣ г-жи Вуллеръ, Шарлотта отправилась домой и должна была воротиться опять въ школу въ должности надзирательницы и привести съ собой Эмилію, которая въ свою очередь должна была окончить тамъ свое образованіе Это приведено было въ исполненіе, но Эмилія осталась только три мѣсяца въ школѣ г-жи Вуллеръ, и мы воспользуемся этимъ случаемъ, чтобы сказать о ней нѣсколько словъ. Изъ всѣхъ дѣтей Вройте, Эмилія кажется намъ наиболѣе страстною и оригинальною; на ней отразилось сильнѣе, чѣмъ на другихъ, та страшная судьба, которая тяготѣла надъ всѣмъ семействомъ Бронте. Къ сожалѣнію, до насъ дошло мало свѣдѣній о внутренней жизни и складѣ ума Эмиліи, и чтобы дать нѣкоторое понятіе о ней, мы должны пользоваться не только разрозненными Фразами изъ переписки Шарлотты, но даже и романомъ ея Шерли, въ которомъ, по собственному признанію, она очертила сестру свою въ лицѣ героини.

Данныя эти весьма неудовлетворительны, и не всегда вѣрны, потому что Шарлотта обожала Эмилію, и говоря о ней, всегда находилась подъ вліяніемъ этого чувства, такъ же какъ и г-жа Гаскель, которая въ свою очередь, составляя біографію Шарлотты съ неимовѣрною любовію, смотритъ на многое, почти на все, глазами своей умершей пріятельницы. Эмилія училась не много, да и то урывками и безъ всякой послѣдовательности. Она любила мечтать и бродить и была одарена воображеніемъ, необузданнымъ, мрачнымъ, дикимъ, доказательствомъ чему служитъ ея повѣсть Высерингскія высоты, о которой въ послѣдствіи мы поговоримъ подробнѣе. Любимое чтеніе Эмиліи, исключая поэзію, были книги сектантовъ, полные ненависти къ землѣ, стремленія къ другой жизни и сверхъестественныхъ о ней откровеній, словомъ всего того, что пугаетъ юное воображеніе, и что во всякомъ случаѣ даетъ ему уродливое направленіе. Жажда дѣятельности пожирала ее, и такъ какъ ей не было исхода въ тихомъ и скучномъ Гевартѣ, то потребность ея страстной души обратилась на нее самою и нанесла послѣдній ударъ ея уже и такъ искаженной натурѣ. Такимъ образомъ гордая и страстная Эмилія, подъ гнетомъ окружающихъ ее обстоятельствъ, не борется съ ними, а сама помогаетъ имъ подавить въ себѣ все живое, все дѣятельное, и тратитъ свою энергію не на разумную и достойную уваженія борьбу, а на терзаніе самой себя. Она какъ-то умышленно, за одно съ обстоятельствами и жизнію, подавляетъ въ себѣ всякое проявленіе воли и чувства. Она создаетъ для себя какія-то странныя правила, какую-то неумолимую теорію, вслѣдствіе которой въ уединенномъ Гевартѣ находитъ средство уединиться еще болѣе, и не позволяетъ ни сестрамъ, ни даже любимому брату заглянуть въ жизнь своего ума и сердца, Она страдаетъ одна въ гордомъ молчаніи, страдаетъ до тѣхъ поръ, пока не падаетъ подъ бременемъ, съ истинно стоическимъ величіемъ, совершенно впрочемъ безполезнымъ. Этотъ же самый стоицизмъ дѣлаетъ ее рѣзкою, суровою и вскорѣ эгоистичною. Безжалостная къ себѣ, она безжалостна и къ другимъ; вся любовь ея сердца тратится на привязанность къ мѣсту, къ этому мрачному и унылому Геварту и его болотамъ, а первоначальная нѣжность и изліянія, такъ свойственныя молодой женщинѣ, дѣвушкѣ, не обращаются на сестеръ, достаются на долю животныхъ. Всякій разъ какъ Эмиліи приходится покидать Гевартъ, она сохнетъ и таетъ и принуждена немедленно возвращаться домой; привязанность къ мѣсту, доходящая до такихъ предѣловъ, нестественна, носитъ на себѣ печать болѣзненности и походитъ на привязанность краснокожихъ къ дымному, непривлекательному вигваму. Въ эту привязанность не входитъ чувство красоты природы; это нѣчто въ родѣ привычки, граничащей со страстью, привычки, составляющей отличительную черту всѣхъ дикихъ племенъ. Такова Эмилія; она не развита, умъ ея бродитъ, воображеніе работаетъ безплодно, разумъ блуждаетъ во мракѣ изувѣрства, софизмовъ и разныхъ нелѣпыхъ теорій. Она не замѣчаетъ даже и того, что стоицизмъ и сила ея духа вовлекаютъ ее, мало-по-малу, въ безпощадный эгоизмъ. Она внушаетъ сестрамъ столько же страха, сколько и любви, сама же она не выказываетъ любви ни одному изъ членовъ семейства; всѣ привязанности ея сосредоточились на болотахъ, окружающихъ родной домъ, да на страшной огромной собакѣ. Собака эта была изъ свирѣпой породы бульдоговъ и называлась Киперъ. Если съ ней обращались кротко и ласково, она была смирна, но лишь только ей угрожали, какъ она бросалась съ яростью на горло противника и старалась задушить его. Киперъ взялъ привычку приходить на верхъ, въ спальню миссъ Бронте, и ложиться на ихъ чистыхъ, бѣлыхъ постеляхъ. Привычка эта приводила въ ужасъ и старую щепетильную дѣвицу Бренуэль, тетку миссъ Бронте, и Тобби; на постоянныя, краснорѣчивыя ихъ жалобы Эмилія объявила однажды, что въ первый разъ, какъ Киперъ расположится на постелѣ, она берется положить конецъ этому и отвѣчаетъ, что это уже не возобновится. Вскорѣ послѣ того, Тобби явилась въ гостиную и вполовину торжествуя, вполовину дрожа отъ страха, сказала Эмиліи, что страшный Киперъ опять улегся на ея постелѣ. Эмилія поблѣднѣла, глаза ея загорѣлись, сжатыя губы были искажены тою странною улыбкой, которая по словамъ Шарлотты придавала лицу ея суровость, неподвижность и безчувственность камня. Выраженіе это было таково, что ни одна изъ сестеръ не осмѣлилась сказать ей ни слова. Волнуемыя страхомъ, поспѣшили онѣ за Эмиліей, которая пошла прямо на верхъ. Шарлотта, Анна и Тобби остались въ темномъ корридорѣ, который былъ въ эту минуту еще темнѣе отъ наступавшихъ сумерекъ. Скоро онѣ увидѣли, что Эмилія сходитъ съ лѣстницы и тащитъ за собою Кипера, который упирается изъ всѣхъ силъ, скалитъ зубы и рычитъ неистово, подъ сильно сжимающею его горло рукою. Шарлотта и Тобби не осмѣлились произнести ни слова, боясь, чтобъ Эмилія не взглянула на нихъ, и тѣмъ не отвлекла своего вниманія отъ разсвирѣпѣвшаго животнаго. Сойдя съ лѣстницы, Эмилія выпустила изъ рукъ собаку, и не давая ей времени опомниться, принялась бить ее изъ всѣхъ силъ кулакомъ по головѣ и мордѣ. Собака пыталась защищаться, но удары сыпались на нее съ быстротою молніи, и вскорѣ животное, полоумное отъ боли, полуослѣпшее отъ текшей по глазамъ крови, покорилось и поползло къ госпожѣ своей, ласкаясь и моля о пощадѣ. Съ этихъ поръ Киперъ безпрекословно повиновался Эмиліи, которая страстно любила его и имѣла обыкновеніе, сидя на немъ верхомъ, класть руку на его широкую грязную морду. Но не одного Кипера любила Эмилія; всѣ сильные и свирѣпые звѣри пользовались ея симпатіей, но за то она не обращала ни малѣйшаго вниманія на добрыхъ и тихихъ. Часто, видя бѣгущую мимо дома собаку, съ повисшею внизъ головой и поджатымъ хвостомъ, собаку, которую можно было заподозреть въ бѣшенствѣ, Эмилія выходила и подносила ей воды. Однажды, гуляя одна, она была укушена такою собакой; все заставляло думать, что она была бѣшеная. Эмилія не сказала никому ни одного слова, но поспѣшила въ кухню, и холодно и спокойно прижгла себѣ рану добѣла накаленнымъ желѣзомъ. Единственное удовольствіе Эмиліи состояло въ прогулкѣ; она бродила цѣлые дни по болотамъ, окружавшимъ Гевартъ, и по чахлымъ кустарникамъ, покрывавшимъ окрестные холмы. Когда отецъ послалъ ее въ школу миссъ Вуллеръ, она отдалялась отъ всѣхъ, томилась и молча изнывала въ тоскѣ по полямъ и болотамъ Геварта. Вотъ что пишетъ объ этомъ Шарлотта. «Всякое утро, лишь только она просыпалась, воображеніе рисовало ей отцовскій домъ, родные кустарники и поля, и это видѣніе омрачало ей весь день. Никто кромѣ меня не зналъ, что волновало ее; за то я знала это слишкомъ хорошо. Въ борьбѣ этой, здоровье ея сильно страдало, она худѣла, блѣднѣла, силы ея гасли, и все заставляло опасаться близкой катастрофы. Я чувствовала, что она умретъ, если не возвратится домой, и обратилась къ отцу, у котораго выпросила для нея это позволеніе.»