Август Людвиг Шлецер

Август Людвиг Шлецер

«Русский Вестник», 1856 год, № 2

I.

Обширные, почтенные труды были совершены в XVIII столетии по русской истории, русскими людьми и чужестранными учеными, призванными на служение русской науке. Поле было необозримое и нетронутое: потребно было изумительное трудолюбие и сила воли, чтоб отважиться на его расчистку, и однако делатели явились, и честно совершили свое поприще. Много было сделано этими неутомимыми работниками, много относительно времени и сил человеческих; но мало относительно обширности предмета. Дело было только еще в начале: собирали материалы, знакомили с их содержанием, останавливались на любопытных эпохах, поразительных явлениях и старались изложить, объяснить их; но вопрос о критике источников не поднимался еще надлежащим образом: для этого явился Шлецер.

Германская наука в первой половине XVIII века дала русской науке для обработания русской истории двух ученых, имена которых всегда будут произносимы с уважением в истории нашей литературы — Байера и Мюллера. Байер явился в Россию уже ученым, приобретшим известность; но к сожалению поприще Байера на Руси было непродолжительно, и незнание языка русского, древнего и нового, позволяло ему касаться только немногих вопросов, при решении которых он мог довольствоваться одними иностранными языками, как например при мастерском своем решении вопроса о происхождении варягов-Руси. Мюллер приехал в Россию двадцати лет, и все силы своей долгой молодости посвятил России, русской науке: от берегов Невы до берегов Амура, в архиве московском и в областных архивах по сю и по ту сторону Уральского хребта неутомимый Мюллер черпал известия о судьбах необозримой страны, так недавно еще открытой для Европы, выписывал, переписывал, собирал, беспрерывно развлекаемый вопросами, сыпавшимися на него со всех сторон; архивариус, профессор, академик, историограф, путешественник, географ, статистик, журналист, Мюллер был вечным работником при громадной машине русской цивилизации. Мюллер работал неутомимо над отысканием, собиранием материалов из разных эпох русской истории, для объяснения той или другой стороны в настоящей жизни Русского народа, а между тем в его старом отечестве, в Германии, наука шла вперед; и когда утомленный Мюллер потребовал у Германии себе помощника, который бы трудился подобно ему, содействовал ему в отыскивании и собирании материалов, в приведении их в порядок, в составлении каталогов, — Германия выслала ему Шлецера, представителя новой науки. Мюллер не понимал уже чего хотел Шлецер; требования Мюллера Шлецер считал странными, унизительными для себя, и двое ученых, хотевшие жить й действовать вместе, скоро растолкнулись двумя враждебными силами, из которых одна называется старым, а другая новым.

Что же нового сделала историческая наука в Германии после Мюллера? Как воспитался Шлецер? Почему он явился с новыми требованиями, которых уже не понимал Мюллер?

Шлецер родился 5 июля 1735 года от сельского пастора в графстве Гогенлое-Кирхбергском, лишился отца на пятом году жизни, и ранняя нужда закалила характер беспомощного сироты, который сам должен был пробивать себе дорогу в жизни. Первоначальное образование получил он в доме деда своего по матери, пастора Гайгольда, потом в городской школе в Лангенбурге; отсюда в 1745 году, следовательно будучи десяти лет, Шлецер написал деду Гайгольду латинское письмо; дед отвечал ему: «Скажи мне сущую правду — ты это письмо не сам написал? Это тебе новый учитель написал? Если же ты сам написал письмо, то тебе нечего больше делать в Лангенбурге, я переведу тебя в Эринген». Но план скоро переменился: Шлецера перевели не в Эринген, а в Вертгейм, где начальником школы был Шульц, муж старшей сестры Шлецера, в доме которого последний мог жить; здесь десятилетний ребенок уже начал сам давать уроки и таким образом с ранней молодости привык добывать себе хлеб тяжелым трудом преподавателя; здесь-то, когда все вокруг его уже спало, ребенок сидел над мелким шрифтом маленьких изданий классиков и приобрел навсегда сильную близорукость. В 1752 году Шульц объявил своему семнадцатилетнему воспитаннику, что ему нечему больше у него учиться, и Шлецер перешел в Виттенбергский университет; здесь он не всретил ни одного преподавателя, который бы имел на него сколько-нибудь сильное влияние; другое было в Геттингене, куда он перешел года два спустя. Здесь он встретил знаменитого Михаэлиса, начинавшего своими лекциями новую эпоху в исторической науке. Михаэлис, при изучении еврейских древностей, впервые начал требовать критики текста, исследования точного значения слов, знакомства с родственными еврейскому языками, с обычаями Востока и его поэзией, воскрешал таким обраэом прошедшее живой обстановкой настоящих отношений. Под влиянием чтений Михаэлиса определился навсегда характер ученой деятельности Шлецера. Как бо?льшая часть живых, любознательных детей, Шлецер давно уже питал страсть к путешествиям; чтения Михаэлиса дали определительную цель пламенным мечтам молодого человека, и путешествие на библейский Восток сделалось заветной думой Шлецера, наполнявшей всю его молодость. Шлецер начал усердно заниматься арабским языком; как он смотрел на свою цель, видно из письма его к матери, которая ничего больше не желала, как видеть сына где-нибудь подле себя деревенским пастором: «Прежде, — пишет ей Шлецер, — действительно не о чем было больше думать; но потом я сам заметил в себе божественное призвание, влекущее мое сердце к предметам высшим. Я принял намерение совершить далекое и дорогостоящее путешествие, и в доказательство, что это намерение есть действительно божественное призвание, Провидение указало мне пути, которые пред глазами всех людей таинственны и совершенно неожиданны. На таком-то пути я нахожусь теперь, и дело, которым я занимаюсь, есть Божие дело. Кто хочет мешать этому делу намеренно, из своекорыстных целей, тому я буду противиться во имя Бога, меня призывающего; кто же будет мешать моему делу по неведению, о том я сожалею и молю Всевышнего, да отпустит ему грех его».

Сам Шлецер называл свое предприятие дорогостоящим; на такое далекое путешествие действительно нужно было много денег, а у него денег не было; для их накопления он должен был еще много и долго трудиться. Михаэлиса просили сыскать домашнего учителя в Стокгольм; он предложил это место Шлецеру, и тот отправился в Швецию; на дороге в Гамбург познакомился с книгопродавцем Хейсом, издателем газеты Postreuter, и взял от него поручение за 25 талеров в год сообщать политические известия из Стокгольма. Эта обязанность корреспондента политической газеты сильно развила в Шлецере любовь к политике, как после сам он рассказывал. Стокгольм оставил Шлецер в 1756 году и отправился в Упсалу, где перед толпой грубых, бедных студентов, сидевших на лекциях в овчинных тулупах, читали Ире, Линней. Шлецер близко сошелся с Ире, изучал готский перевод Евангелия Улфилы, занимался исландским языком. Из Упсалы через год он отправился опять в Стокгольм в дом к богатому купцу Зееле, у которого занимался немецкой корреспонденцией. Здесь Шлецер, среди занятий в купеческой конторе, написал свой первый литературный опыт: «Новейшая История литературы в Швеции»; кроме того не оставлял занятий арабским и финским языками и начал у одного приятеля учиться по-польски. Зееле очень полюбил молодого труженика; по целым вечерам Шлецер должен был ему рассказывать о прошедшем и настоящем; но в этих рассказах любознательного купца всего более занимала история торговли; с особенным любопытством слушал он, что во времена Моисея был народ, производивший обширную торговлю и вероятно посещавший берега Швеции. Это так увлекло Зееле, что он предложил Шлецеру написать на шведском языке историю торговли и вызвался быть издателем книги. Шлецер принял предложение, и в 1758 году выдал «Историю торговли и мореплавания», которая потом в 1761 году была переведена на немецкий язык Гадебушем.

Но жалованье за труды в купеческой конторе и выручка за книгу об истории древней торговли употреблялись для накопления капитала, а капитал этот назначался по-прежнему для путешествия на Восток. Любопытен план, который составлял в это время Шлецер для осуществления своей любимой мысли: план этот покажет нам, какие свединия молодой ученый считал необходимыми для изучения древностей библейского Востока, как во взгляде Шлецера на изучение древностей отразился взгляд Михаэлиса, который на своих лекциях толковал о Линнее и Монтескье, о естественных науках и политике, о земледилии и скотоводстве. Прежде всего Шлецер хотел в Данциге изучить торговые операции и привлечь на свою сторону богатых купцов, которые должны были войти в его виды и дать ему денежное вспоможение; если б это ему удалось, — ехать на год в Германию для изучения сельского хозяйства и промыслов, но два года еще прожить собственно в Геттингене для изучения физических и математических наук и древностей, наковец пробыть несколько времени в Гамбурге для изучения мореплавания. Отсюда хотел он отправиться в Смирну, сыскать место при одной из тамошних купеческих контор, в то же время заниматься арабским языком и выискивать случая обойти пешком соседние страны.

Семилетняя война заставила Шлецера избрать своим местопрнбыванием вместо Данцига, Любек. Здесь он, как следовало ожидать, не нашел людей, которые бы вошли в его планы относительно путешествия на Восток; он занимался здесь преподаванием в разных домах; кроме того приготовил к печати два сочинения: биографии знаменитых шведских мужей и собрание шведских анекдотов; за первое он получил от издателя по два талера за лист, за второе получил двадцать семь червонцев, хотя оно состояло только из девяти с половиной писанных листов; наконец Шлецер продолжал издание своей «Истории шведской литературы». Ошибившись в расчете относительно любекских купцов, Шлецер в апреле 1759 года отправился в Геттинген, откуда в июне писал к одному из своих друзей: «Я в Геттингене и бегаю без устали из одной коллегии в другую; надобно вам знать, что я признал необходимым для моей цели (т. е. для путешествия на Восток) изучение медицины. Пробуду здесь вероятно года два, потом поеду в Швецию на полгода, потом в Бордо, потом в Амстердам, потом в Лиссабон, потом в Египет и Мессопотамию». Но он не отравился ни в Бордо, ни в Амстердам, ни в Лиссабон; отправился прямо на Восток, только не в Мессопотамию, а в Россию.

В декабре 1760 года геттингенский профессор Бюшинг вызван был в Петербург для занятия места пастора при тамошней немецкой церкви Св. Петра. При этом случае Бюшинг получил просьбу от своего родственника и друга Мюллера приискать ему помощника для ученых занятий и вместе домашнего учителя. Бюшинг обратился с этой просьбой к Михаэлису, и тот, зная задушевную мысль Шлецера, счел своей обязанностью предложить место ему: Михаэлис представлял Шлецеру, что из Роосии может он совершить путешествие на Восток, и новость пути придаст этому путешествию большой интерес; путешествие может быть совершено покойнее и безопаснее, потому что, без сомнения, русская академия, а, быть может, и само правительство, будут ему покровительствовать, и русское влияние при константинопольском дворе доставит ему такие выгоды, какими не пользовался еще ни один европейский путешвественник. «Совершить далекое путешествие, имея в виду еще дальнейшее — кого больше меня могло прельстить подобное предложение? — говорит сам Шлецер. — Предложение Мюллера быть у него домашним учителем за сто руб. в год считал я для себя столь же мало унизительным, как мало унизительным считал для себя в романах молодой маркиз находиться в услужении у отца своей возлюбленной дамы».

Но здесь уже видим мы начало тех недоразумений, которые необходимо должны были повести к вражде между Мюллером и Шлецером: Мюллер вызывал студента, домашнего учителя, который должен был также помогать ему и заниматься тем, что он сам ему укажет; Шлецер же не считал себя студентом только, но известным писателем, которого знали и уважали ученые знаменитости Германии; он смотрел на место у Мюллера не как на цель, но как на средство для достижения другой цели; видел, что условия для него унизительны, а между тем принимал их. Он видел в отдалении только место невыгодное, но временное и ведущее к желанной цели; видел преимущественно эту цель, исполнение своего желания, видел одного себя, и позабыл о другом человеке, о Мюллере, у которого были также свои цели, свои желания; одним словом, вражда Мюллера с Шлецером произошла из того же источника, из которого происходят обыкновенно все столкновения и вражда человеческая, из стремления видеть везде только одного себя, а в других видеть только или орудия, или препятствия при достижении своих целей, не признавать в других одинакового с собой права, права иметь свои цели, свои желания. Как обыкновенно также бывает, обе стороны считали себя правыми. Шлецер считал себя в праве утверждать, что поступил с Мюллером добросовестно: он писал к Мюллеру о своем плане путешествия на Восток; и Мюллер отвечал, что для осуществления этого плана в России легко можно найти случай. Но старик разумеется улыбнулся над мечтой студента и не захотел, в наказание за эту мечту, лишить его места и возожности выгодно устроить свою судьбу в России.

Щлецер принял место у Мюллера, как влюбленный маркиза принимал место слуги у отца своей дамы; но допустив причину, он не хотел допускать следствий: согласившись быть у Мюллера домашним учителем за сто рублей в год, он начал досадовать на него, зачем он смотрит на него как на домашнего учителя, приглашенного за сто рублей в год. Он просил у Мюллера выслать ему денег на путевые издержки; тот прислал ему десять дукатов; Шлецер обиделся: «Петербургский сапожник не выслал бы меньше подмастерью, которого выписывал из Германии!» Но путевые издержки должны были соответствовать годовому жалованью; сапожник мог быть гораздо богаче Мюллера и подмастерье мог получать у него больше ста рублей. Так начались уже неудовольствия, досады прежде личного свидания. Самолюбие одного из самых самолюбивых, самых желчных и самых жестких людей было оскорблено.

Однако первое впечатление, произведенное на Шлецера Мюллером, его семейством и домом, способно было изгладить прежние неприятные чувства. У Мюллера был большой каменный дом на Васильевском острове, в 13-й линии, на набережной; все обличало здесь не роскошь, но довольство; у Мюллера был хороший немецкий стол, был свой экипаж, он получал 4700 рублей жалованья и не имел долгов. Сам Мюллер, имевший 56 лет от роду во время первой встречи с Шлецером (в 1761 году), был чрезвычайно красивый мужчина, поразительно высокого роста и крепости. Эти физические качества также немало содействовали к его переселению в Россию из отечества, Прусской Вестфалии, потому что прусские вербовщики не давали ему покоя; даже после, когда он, уже в звании русского профессора, путешествовал по Германии, то везде в Пруссии предлагали ему вопрос, не хочет ли он вступить в военную службу. Но всего любопытнее для нас выслушать отзывы Шлецера о нравственном характере Мюллера: «Это был остроумный, находчивый человек; из маленьких его глаз выглядывал сатир. В образе мыслей его было какое-то величие, справедливость, благородство. Горой стоял он за честь России, несмотря на то, что тогда держали его еще в черном теле; в суждениях о правительстве был чрезвычайно воздержен. Достоинства Мюллера не были как должно оценены, потому что, во-первых, он не мог пресмыкаться; во-вторых, ему чрезвычайно много вредила по службе его горячность. От этого природного недостатка не могли излечить его гонения, претерпеваемые им в академии по возвращении из Сибири; напротив он усилился в нем еще более от глубокого чувства своего собственного достоинства и от сознания ничтожества гонителей. Он нажил себе множество врагов между товарищами от властолюбия, между подчиненными от жесткости в обращении. Он в литературном деле был то же самое, что Мюних в военном. Будучи сам неутомимо трудолюбив и точен во всем, требовал и от других обоих этих качеств в одной степени».

Мы не имеем возможности поверить это изображение. Трудно заподозрить Шлецера в пристрастии, потому что изображение чрезвычайно лестно для Мюллера. Правда, в изображении Мюллера, которое написано Бюшингом, родственником, другом и почитателем его, мы не найдем указания на те недостатки, о которых говорит Шлецер; но неужели Мюллер был без недостатков? Причиной его служебных неудач и гонений оба, и Бюшинг, и Шлецер, полагают неумение ползать, искать. Шлецер прибавляет еще горячность, но тут же говорит, что эта горячность увеличивалась от сознания собственного достоинства и ничтожества гонителей, а далее говорит, что этот чрезвычайно вспыльчивый человек не позволил себе с ним, Шлецером, ни разу ни одной вспышки, значит Мюллер был горяч с Шумахерами, Таубертами, не мог удержать себя там, где видел несправедливость, оскорбления, а в других случаях, как говорит Бюшинг, был застенчив, робок, особенно там, где нужно было искать, выставлять себя.

Семейство Мюллера состояло из жены и четверых детей. Прислугу составляли: кучер — русский; экономка — шведка; крепостная служанка — чухонка (русских крепостных иностранцы, кроме фабрикантов, не могли иметь) и несколько других русских служанок. В доме жили двое пансионеров, братья Кондоиди с своим гофмейстером, двое немецких студентов, к которым присоединился теперь третий Шлецер, и скоро потом четвертый, известный Бакмейстер. В это время множество немцев приезжало в Петербург искать мест и счастья. Многие приезжали не только без всяких рекомендательных писем, но даже без гроша денег в кармане, и до приискания места должны были жить в городе, где жизнь была очень дорога. В такой крайности они обращались к известному по своему великодушию Мюллеру, и жили у него иногда месяца по три. Мюллер же доставлял им места домашних учителей. В доме у него слышались постоянно четыре языка: немецкий, русский, финский и шведский, и часто пятый, французский.

Расположившись у Мюллера, Шлецер задал себе три дела: во-первых, выучиться по-русски; во-вторых, помогать Мюллеру в издании его «Руского Исторического Сборника» (Sammlung Russischer Geschichte), что можно было делать и не выучившись еще по-русски, потому что у Мюллера было множество немецких манускриптов; в-третьих, заняться источниками русской истории, читать летописи, для чего нужно было еще изучение церковно-славянского языка. Учителя русского языка, какого нужно было Шлецеру, он не нашел. Надобно было заниматься одному. Другой грамматики он не мог достать, кроме той, которая приложена к Вейсманову немецко-латино-русскому лексикону; лексиконом служить Cellarius; но гораздо более помогал живой лексикон — Мюллер; первая русская книга, которую Шлецер стал переводить, было изданное Мюллером описание Камчатки, Крашенинникова. В один месяц сделаны были такие успехи, что Мюллер стал рассказывать о них, как о чуде. Однако Шлецер сам признается, что русский язык достался ему гораздо труднее, чем все пятнадцать языков, которые он изучал прежде. Первое затруднение состояло уже в том, что при изучении этого нового языка он должен был изучать новый алфавит. Здесь впрочем помог ему греческий алфавит, из которого копты и славяне заимствовали свои алфавиты. Шлецеру была знакома уже и русская буква ш, в которой он узнал одну из букв еврейского алфавита: «Изобретатель славянского алфавита, — говорит он, — в этом заимствовании показал себя гораздо умнее изобретателя немецкого алфавита». Греческий язык помогал Шлецеру не только при чтении русских слов, но даже и при понимании их. Но всего более помогала ему охота за корнями, как он выражается, охота, в которой он упражнялся с одиннадцатого года своего возраста; зная сто корней в каком-нибудь языке, Шлецер уже легко усваивал себе четыреста производных слов. Потом, при изучении нескольких языков, он увидал, что из десяти коренных слов почти всегда девять было таких, какие можно найти и в другом каком-нибудь языке, а иногда в двух, трех языках вместе, и первоначальное тождество этих слов в разных языках можно было доказать по верным правилам, без детски-натянутых словопроизводств. В это время словопроизводства, основанные на одном только внешнем сходстве звуков, словопроизводства, которыми прославились Рудбек за границей, Тредьяковский у нас, возбуждали отвращение и смех в ученых, каков был например Мюллер; сравнительная же этимология, как наука с верными правилами, только что начиналась. Мюллер не имел никакого понятия об этих новостях, говорит Шлецер, и хотя он признавался, что nach, natt, nox, notte, nuit, vuss, neigth, ночь, что ego, io, je, iyw, ich, ek, iag, я и проч. одно и то же слово, и что сходство между греческим оре и славянским гора не может быть случайным, хотя он признавал это и удивлялся, как сам прежде не заметил, что славянин идею нахождения выражает точно так же как и пимлянин: in-venio на-ити, однако когда Шлецер начинал уверять его, что viel и plurimus, finster и tenebrae происходят из одного корня (первое через посредствующие слова ?ό???; и шведское fiere, второе через древнее германское ihimsier и славянокое тьма), то этого Мюллер уже ни как не мог понять и начинал бранить нового филолога Рудбеком. Шлецер приставал к Мюллеру с вопросом: что означают вообще русские окончания: ость, тель, ив, ший; тот не понимал вопроса, потому что, говорит Шлецер, в его студенческие годы еще не существовала философия языка. В пример, как он прилагал новые, неизвестные Мюллеру хитрости при изучении русского языка, Шлецер приводит изучение слова: всемилостивейшему: а) корень: мил, mil, mild во всех немецких диалектах, несомненно греческое μυλ, μςίλία, μςίλχος, μςίτχία, и проч. б) формация: от миль существительное милость, отсюда прилагательное милостив (ср. латинскую форму ivum); с) декомпозиция: все от весь, греческое πας; д) флексия; ейший, ейшему правильная превосходная степень (s везде знак превосходной степени: clemeti-ss-imus, gnadig-s-ter, χατί-σ-τος; ему дательный мужского рода единственного числа (ср. ву-ь, шр-ь, древнешведское herrano-m).

Вторым занятиемь Шлецера, как мы видели, было помогать Мюллеру при издании его «Русского Исторического Сборника». Русская география и статистика были главным содержанием разговоров между Мюллером и Шлецером, и здесь было иное дело, чем в филологических разговорах: здесь уже Шлецер был приводим в изумление громадными познаниями Мюллера и громадным собранием рукописных сочинений по всем возможным предметам. Часто, говорит Шлецер, когда за чаем или за обедом заходил разговор о Бухарии, или о реке Амуре, или о горных промыслах, Мюллер брал меня в свой кабинет, вытаскивал рукописи одну за другой, то русские, то немецкие, и приговаривал: «Здесь работа и для вас, и для меня, и для десятерых других на целую жизнь». — «Но когда я, — продолжает Шлецер, — умолял его, чтоб позволил мне взять какую-нибудь рукопись с собой, то он мне говорил: „Не горячитесь, еще будет время, не должно торопиться“. В семь месяцев, проведенные мной у Мюллера, я получил от него только четыре рукописи».

Но что всего больше лежало на сердце у Шлецера — это русские летописи: это была, по собственному признанию, вторая заветная мечта его жизни после восточного путешествия. Перед ним было нетронутое поле, которое он первый должен был обработать; его прельщала честь быть первым издателем, первым объяснителем летописей народа, первого по своему могуществу в Европе. Он уже изучил грамматику древнего славянского языка (Москва, 1722 года), чтоб понимать язык Нестора. Когда он потом читал жития святых и переводы творений греческих святых отцов на церковно-славянском языке, то изумлялся богатству, великолепию и силе последнего в звуках и выражениях. В составлении слов ни один язык, кроме греческого, не может с ним соперничать, по мнению Шлецера; Гомер, переведенный на церковно-славянский язык, будет лучший перевод.

Страсть к занятиям и умение заниматься, обнаруженные Шлецером, заставили Мюллера еще в 1762 году толковать о помещении своего домашнего учителя в академию, сначала в звании адъюнкта. Но место адъюнкта не удовлетворяло Шлецера. Вот как он сам рассуждад о своих достоинствах и соответственных им претензиях: «Я должен был заниматься русскими летописями, критикой их. Что были за люди, которые славились тогда своими познаниями в русской истории? Люди безо всякого ученого образования; люди, которые читали только свои летописи, не зная, что внеРоссии существовала история; люди, которые не знали никакого другого языка, кроме своего отечественного: Татищев знал только по-немецки, князь Щербатов только по-французски. Но я, по крайней мере, был ученый критик, четыре года учился в школе Геснера, Михаэлиса, Ире. Я был в этом отношении единственный человек в России; я уже с 1755 года был автором, и мои сочинения не подверглись ни одной неблагосклонной рецензии. Большая часть тогдашних членов Санкт-Петербургской академии конечно не могли стыдиться моего товарищества. Как адъюнкт, я должен был получать триста рублей жалованья. Слишком мало! Мюллер говорил: я начал с двумястами рублей. — Я отвечал ему: вы начали на двадцатом году вашей жизни, а мне уж скоро будет двадцать семь лет, я уже давно начал, и не на русские деньги». Других условий Шлецер также не хотел принять, не хотел заключать и обычного контракта с академией на пять лет, тогда как Мюллер толковал об обязательстве не оставлять никогда русской службы, потому что ученому, занимающемуся русской историей, могут быть вверены государственные тайны, и нельзя потом позволить ему уехать за границу и обнародовать их: сам Мюллер был связан таким обязательством.

Мюллер рассердился на упрямца, не хотевшего, по его мнению, собственного счастья и, говоря с ним в последний раз об адъюнктстве в академии (май 1762 года), кончил так: «Ну так ничего не остается больше вам делать, как с первым кораблем отправиться назад в Германию». — "Эти слова, — говорит Шлецер, — показались мне неблагородными, несправедливыми. Целые полгода с большими усилиями работал я на совершенно новом для меня поле; самые тяжелые приготовительные работы были уже кончены, до вершины горы оставалось мне пройти менее половины; и вот, когда только что я начал с удовольствием и выгодой пожинать посеянное в поте лица, мне говорят: ступай домой! В эти шесть месяцев я изучил много, узнал то, о чем ни один немецкий ученый не имел понятия: какая польза из всего этого выйдет для моих будущих ученых занятий? Какая польза для меня и в финансовом отношении? Капиталец, приготовленный для путешествия на Восток, я не только не увеличил, но еще значительно истратил. Но что всего более меня оскорбляло, так это то, что я был еще завлечен (gelockt) надеждой, которую мне подал письменно честный человек, надеждой, что он будет помогать моему любимому плану, но теперь честный человек называет этот мой любимый план прямо мне в лице вздором (Grille)! Тут в первый раз покинуло меня счастливое юношеское легкомыслие, поддерживавшее меня до сих пор. Я открыл, что вступаю в двадцать восьмой год моей жизни; это открытие было для меня ново и ужасно. Я потерял целый год, и двадцать седьмой год моей жизни: драгоценный год! неоценимая потеря для человека в том возрасте, когда настает время думать о верном будущем, особенно для человека, который хотя и не заносится вверх, однако и не может выносить застоя! Чтоб не потерять этот драгоценный год безвозвратно, я принял намерение прожить еще год в России. Я понимал по-русски; у меня были две летописи: вот уже у меня был в руках материал, который я мог издать в Германии для первого опыта, и потом восполнить пробел средневековой русской истории, от 1050 до 1450 года, хотя и не из самых летописей, но по русским же пособиям (auctoribus secundariis) — вот какой был мой план; но чтоб привести его в исполнение, мне необходимо было еще год жить и работать в Петербурге.

«Но жить целый год на свой счет в Петербурге, где все так дорого, было мне нельзя. Я стал просить Мюллера достать мне на один год место домашнего учителя, обязываясь давать уроки четыре часа в день за 200 рублей с квартирой и содержанием, тогда как многие французские парикмахеры имели места домашних учителей за 400 и за 600 рублей. Этот год, говорил я Мюллеру, хочу я употребить на переводы с русского, и также помогать ему, Мюллеру, в издании его „Исторического Сборника“. Но Мюллер остался глух к моим просъбам. Однажды он пришел ко мне с предложением ехать при русском посольстве в Пекин. Но что я стал бы делать в Китае, где все иностранные посланники содержатся как невольники, где без сторожа нельзя сделать шага из дому? Потом, что бы я стал делать в Китае не зная по-китайски? Начать же учиться по-китайски одному, или при помощи китайского переводчика Разсохина — для этого уже было мало времени. Я отказался от Китая, и просил опять о месте домашнего учителя, но все понапрасну! Я был точно оглушен. Неужели, думал я, этот человек не хотел исполнить моего желания за то только, что я не хотел служить слепым орудием для выполнения его плана? Ибо исполнить мою просьбу, найти мне место домашнего учителя было для него так легко. С первого раза могло показаться, что он поступает так из мщения: но этого в настоящем случае слишком мелкого чувства я никак не мог согласить с обычной возвышенностью его мыслей и поступков; нет, это не было мщение; это было другое чувство, которому часто поддаются и благородные характеры, это было ученое тщеславие, соперничество, зависть. Русскому историографу, который до сих пор, как историограф, сделал очень мало (хотя отчасти и не по своей вине), было очень неприятно заграничное издание русской истории. Видя, что я успел сделать в шесть месяцев, он легко мог заключить, что я в состоянии был сделать в следующие двенадцать месяцев: то есть то, чего историограф не сделал в двадцать лет и никогда не мог сделать. Теперь я понял, почему этот деятельный человек стеснял мою деятельность, почему он не позволял мне работать, не давал своих рукописей? Почитатели Мюллера извиняли его здесь тем, что он смотрел на меня, как на человека, который не останется в России, но, собравши материалы о ее истории и настоящем состоянии, уедет издавать их в Германию. Так как тогда в России, вследствие поступка Гмелина, смотрели подозрительно на таких людей, то Мюллер боялся через меня нажить себе неприятностей. Но, во-первых, почему Мюллер не позволял мне обрабатывать своих бесчисленных рукописей под своим надзором, для себя, для своего „Исторического Сборника“? Во-вторых, разве я был тогда единственный иностранный собиратель материалов в Петербурге? Разве не собирал их также прилежно Бекман и еще больше Бюшинг, которому сам Мюллер сообщал их столько для напечатания за границей? В-третьих, из множества статей о России, которые я потом издал, есть ли хоть одна, которую бы я приобрел в Петербурге непозволительным образом? Ясно, что единственной причиной, по которой Мюллер теперь и после еще раз в 1764 году, хотел моего совершенного удаления из России, была не боязнь, что я обнародую государственные тайны и навлеку этим на него неприятности, ибо он меня вызвал, но он чувствовал свою старость, свою слабость в слоге, свое незнание иностранных литератур; он не хотел, чтоб что-нибудь было издано по русской истории не под его именем».

Так рассуждал Шлецер о своих отношениях к Мюллеру после шестимесячного знакомства с ним; эти отношения в короткое время уже успели определиться: они были явно враждебные или, по крайней мере, казались Шлецеру такими. Ложное положение обоих в отношении друг к другу началось еще, как мы видели, в Геттингене, началось оно с десяти дукатов. Мюллер вызывает Шлецера как домашнего учителя для детей и помощника для ученых трудов своих: Шлецер едет в Россию только для того, чтоб удобнее отправиться на Восток. Мюллер, видя способности и трудолюбие молодого человека, предлагает ему место адъюнкта в академии с известными условиями: Шлецер не соглашается на условия и выставляет на вид путешествие на Восток; Мюллер, не понимая, как можно предпочитать аравийские степи академическим креслам, называет план Шлецера вздорным; говорит, что если человек, с такой охотой желающий заниматься русской историей, не хочет быть академиком, то зачем же ему оставаться в России, пусть с первым кораблем отправляется назад в Германию. Шлецер оскорбляется еще более, находит эти слова неблагородными и несправедливыми: сам Мюллер завлек его в Россию надеждой на осуществление любимой мечты, а теперь гонит назад, когда Шлецер, по его собственным словам, только что начал пожинать плоды своих занятий русским языком. Мюллер предлагает ему самое лучшее средство пожинать эти плоды, стать членом С.-Петербургской академии; но Шлецер не соглашается, говорит, что хочет ехать в Аравию. Начать с таким жаром заниматься русским языком и летописями, оказать при этом такие большие успехи и ехать продолжать эти занятия, пользоваться плодами этих успехов в Аравии — этого Мюллер уже понять никак не мог, не мог удержаться от рокового слова: вздор, которое так оскорбляло, раздражало Шлецера. Шлецер просит у Мюллера место домашнего учителя на один год; Мюллер не доставляет ему такого места; Щлецер обвиняет его в нежелании исполнить его просьбу, тогда как ему так легко найти место; но можем ли мы в том положиться на слова Шлецера, что Мюллеру было так легко найти ему место? Из нескольких условий, предложенных Щлецером, не забудем одного: он требовал места на один год. Много ли Мюллер мог найти отцов, которые бы соглашались взять к своим детям учителя только на год? Положим, что кто-нибудь согласился бы взять Шлецера на год, но мог не согласиться на другие условия относительно часов или денег; вспомним, что от иностранца-учителя требовалось обыкновенно, чтоб он был и гувернером, на что не соглашался Шлецер. Кроме того могли быть и другие причины, почему Мюллер не хотел рекомендовать Шлецера в домашние учителя: нам известен тяжелый характер Шлецера, особенно в близких отношениях; что этот характер высказывался очень неприятным образом во время пребывания Шлецера в доме Мюллера, свидетельствует Бюшинг в своей биографии Мюллера: можно ли было требовать от последнего, чтоб он решился рекомендовать такого домашнего учителя?