Звездочка

Печаль ребенка.

На великом пространстве голубого неба плыла маленькая звездочка, которая светила особенно ярко и лила сладостные лучи на землю. То была добрая звездочка, звездочка несчастных. Странствуя по небосклону, она засматривалась только на горе живущих, и, заглядывая в окна домов, посещенных несчастием, лила свет свой на их обитателей. Ей хотелось утешить их. В прелестную июльскую ночь, совершая обычный путь свой, звездочке удалось навеять живительные сны и счастливые грезы на многих людей, нуждавшихся в утешении. Историю этой ночи и этой звездочки я хочу рассказать вам.

Мириады звезд светили сверху на землю; луна плыла на безоблачном небе. Наша звездочка, будто потерянная между большими и яркими светилами, скромно совершала путь свой, заглядывая то в один дом, то в другой, светя то в одно окно, то в другое. Она отыскивала людское горе, а людского горя не мало на нашей матери земле. И вот вдруг приостановилась звездочка над большим каменным домом. Его окружали со всех сторон высокие стены. Она заглянула в большое окно, сквозь большое, цельное стекло, вымытое так заботливо, что оно светилось будто зеркало или кристалл. Окно это выходило в длинную, длинную залу, светлую, но холодную, чистую, но как будто пустую, хотя в ней стояли рядом все кровати, и кровати, одна как другая, в однообразном порядке и в симметрической расстановке. Длинной вереницей тянулись кровати; на каждой спал мальчик и спало их много, так много, что и перечесть их тому, кто не умеет хорошо считать, было бы трудно. Их было, и кроватей, и мальчиков, не то 30, не то 40. Все они спали. Сколько голов и головок, белокурых, русых, черноволосых, и как лица их были разнообразны. Тут были и красивые, и дурные, и бледные, и краснощекие, и толстые, и худые, и умные, и глупые лица. Ведь и во сне лицо сохраняет свое выражение; ум и глупость, доброта и злость рисуются на нем даже и во время сна. Все мальчики спали, не спал только один из них. Это был белокурый, худенький, бледненький мальчик лет 9, с распухшими от слез глазами. Он лежал ничком, уткнув голову в подушку; глухие рыдание заставляли его вздрагивать, а он старался их заглушить в подушке. Что с ним случилось? От чего он так плакал? Какая печаль его постигла?

Еще два дня назад он был так счастлив! Бабушка, отец и мать его, меньшой брат и меньшая сестра и он сам жили в большом деревянном доме, окруженном тенистым садом; за садом текла быстрая речка, а за речкой, на той стороне, расстилались поля и рощи. Туда бывало ходил он искать грибы и во время сенокоса и жатвы полдничать и рвать во ржи васильки. Как был он счастлив! Бабушка любила его без памяти; он был первый внук ее, сын ее старшей дочери, и она баловала его и нежила. Мать его была добра и ласкова. Ни от бабушки, ни от матери не слыхал он никогда резкого слова. Отец тоже любил его, но иначе: он был серьезен, ласков, но взыскателен. Если скажет что-нибудь, то слово его и правдиво, и твердо. Что сказано, то решено. Он приказывал кротко, но требовал повиновение и особенно любил правду. Сам он не лгал и считал ложь величайшим пороком. Да обо лжи не было и понятие в этой семье. Всякий говорил правду и если случалось нашалить, дети шли к матери и все говорили ей, а мать часто замолвит доброе слово за детей, и отец не бранит детей, а только разумно им выговаривает. Словом, и сказать трудно, как хорошо и счастливо жилось Асе в доме у отца и матери. Он любил маленькую сестру свою Таню, да и какая же была она хорошенькая, милая и добрая. Никогда Ася и Таня не ссорились и жили, как говорится, душа в душу. "Люби сестру, " говаривал отец, «ты мальчик, ты сильнее ее, ты должен во всем помогать ей; а когда выростешь, ты должен лелеять ее, ты на то ей брат, и брат старший. Забывай себя для нее!» И легко было Асе забывать себя для сестры: он любил ее, а всем известно, что любовь и состоит именно в том, чтобы делать все, что от нас зависит для счастья нам милых. В этом счастье другого, нам милого, заключено и наше собственное счастье. Ася любил Таню, и Таня любила Асю. Ася любил и меньшого брата своего Николю, но надо правду сказать, тут не обходилось без ссор. Оба были задорные. Иногда сцепятся спорить и даже, что греха таить, и подерутся.

Тогда прибегала мама, брала на руки обиженного и даже огорчалась. — Как это не стыдно, — говорила она печально, — опять спорите, опять подрались. За что подрались вы? А еще братья!

— Мама, — кричал бывало Николя, — он взял мой мяч и забросил его, посмотри, куда забросил, я не найду его, никогда не найду! — и Николя, всхлипывая, показывал на густую куртину между широкими липами, заросшую крапивой.

— Мой мяч, новый мяч из гуттаперчи, что папа привез мне из города намедни.

— Зачем ты забросил мяч Николя? — говорила мама.

— Да я его не забросил, мама, я играл им, а он попал в крапиву, я нечаянно.

— Зачем ты не играл своим мячом, и брал мяч брата. Это не хорошо обижать меньшого брата. Он маленький.

— Я, мама, не обижаю, — начинал Ася, задорно. — Он сам сказал вчера, что вещи все вместе, а теперь говорит мой мяч.

— Да, я сказал вещи вместе, а все-таки не хочу терять моего мячика, он новенький и хорошенький, а твой старый, замасленный.

— А за то у меня новая тележка. Ведь ты катался в моей тележке. Сказано, вещи вместе, ну так вместе. Я волен бросать твой мяч.

— Нет не волен, нет не волен, — вопил Николя.

— Ан нет, волен, волен, — твердил упрямо Ася и оба, того и гляди, или заплачут, или опять подерутся.

— Ах, Ася, Ах, Николя! — говорила кротко кроткая, белокурая, беленькая, голубоглазая Таня; но братья, оба красные как печеные раки, не слушали ее восклицаний.

А с крыльца сходит папа.

— Что такое, говорит он маме, которая стоит не то печальная, не то недовольная.

Оба брата бросаются к папа и взапуски рассказывают ему свою ссору. Папа ничего понять не может ибо оба кричат, пыхтят, сердятся и перебивают друг друга.

— Погодите, — говорит папа спокойно, — расскажи сперва ты, Ася, а потом ты, Николя.

И Ася принимается рассказывать, спеша непомерно, точно он сейчас лишится языка и сделается нем.

— Сказано было, — говорил он запальчиво, — что вещи вместе, ну я и взял мяч, играл им…

— И забросил его в куртину, — подхватывает Николя. — Новый мяч, папа и…

— Я не забросил, а бросил, — кричал Ася.

— А я в крапиву не пойду, — хныкает Николя.

— И я не пойду, — кричит Ася.

— Кто бросил, тот и должен идти и сыскать мяч, слышите, дети, — произносит отец. — Ася, ты бросил мяч, ты и найди его. Разве ты сам не понимаешь, что это справедливо.

— Да ведь мяч не мой, а его, — говорил Ася.

— Сказано, вещи вместе, — прерывает Николя.

— Вещи вместе для того, чтобы играть ими обоим, а не для того, чтобы один из вас терял или ломал их, — замечает мама.

— Давай делиться, — кричит Ася, поглядывая с досадой на Николю.

— Это ваше дело, — говорит отец, — но чтобы делиться, надо сперва найти мяч. Ася, ты его забросил, ты и ищи его.

— Да там крапива, — вопил Ася.

— Зачем не глядел прежде, куда бросал, — говорит папа. — Теперь поздно рассуждать, рассуждал бы прежде. Ступай, сыщи мяч.

Ася раскраснелся еще более, и хотел уже плакать с досады, но вдруг опрометью бросился в густую крапиву… Что с ним случилось? В крапиве копошилась маленькая Таня. Она втихомолку надела перчатки и, пока братья ссорились, отправилась искать затерянный мяч. За ней пошла и мама. Такая уж мама была добрая, и Таня видно в нее уродилась. Мама не могла видеть ничьего горя, чтобы его не утешить. Со всех сторон приходили к ней бедные и она никому ни в чем не отказывала. Если не могла дать денег, — у кого всегда есть деньги? — то отдавала часто свои рубашки и платья, даже и такие, которые не только бы годились ей, но которые она любила носить.

— Мама, — замечала иногда Таня, — да ты еще вчера говорила, что это платье твое любимое.

— Что ж делать, я не могу отдать другого, другие мне необходимы, а без этого я обойтись почти могу, — отвечала мама просто.

— Не велика заслуга отдать то, что не нравится, — замечал папа. — Себя лишать для неимущих обязанность человека; мама всегда так и делает.

И не одним бедным помогала мама. Она сама ходила за больными, иногда не спала ночи, ухаживая за ребенком или за стариком; она сама учила грамоте бедных ребятишек и вообще слыла в околотке за добрую, предобрую. Отказа от ней никому не было, а если уж помочь не может, то скажет доброе ласковое слово, а ласковое слово, сказанное от сердца, идет прямо в другое сердце и утешает больше золота; доброе слово умиляет и жестокое сердце. За то, как же все любили мама… а об папа и говорить нечего. Он просто души не слыхал в ней. Вот и теперь мама в крапиве вместе с Таней и помогает Асе искать мячик. Даже Николе стало стыдно, все ищут, а он ни с места. Глядел, глядел Николя и полез тоже в крапиву.

«Не для Аси, думал Николя, а для мамы, для Тани, буду искать и я.»

— Вот он! вот он, — кричит Таня и бежит из крапивы с мячиком в руках.

Папа схватывает ее на руки и целует ее, целует и говорит:

— Ах ты моя милочка, ты у меня славная девочка и я люблю тебя.

— Заступница ты моя, — говорит ей мама. Асе немножко стыдно, стыдно и Николе, тем более, что Таня, нагибаясь за мячиком, обстрекала крапивой свою щечку и горит ее щечка огнем и заревом. Ася целует сестру и отдает мяч Николе.

А то бывало праздник. С утра наденут на братьев красные шелковые рубашки и черные плисовые панталоны в сапоги с красными отворотами. Оденется и мама и Таня, на Тане белое платье и розовый пояс. Оденется даже и бабушка, наденет чепец с лиловыми лентами и темное пу-де- суа платье, оставит свое большое кресло у окна и все они пойдут к обедни. В церкви народу множество, обедня длится долгонько, и кажется Асе, что никогда она не кончится. Он слушает внимательно: «Ах, Верую, ну теперь скоро и Отче Наш, а там и конец». После обедни народ валит толпами из церкви, а Ася спешит домой пить чай с бабушкой. И вот он уселся около нее, перед ней столик и на столике чайный прибор и маленькая кастрюлька со сливками и пенками.

— Бабушка, мне пенку, — говорит Николя, — да золотую, жирную.

— Бабушка, мне крендель с солью, — говорит Ася.

— Бабушка, а мне и пенку, и крендель, — кричит смеясь Таня.

— Погодите, потихоньку, — отвечает бабушка, разливая чай аккуратно. — Поспешишь, людей насмешишь.

— Поспешишь, людей насмешишь, — подхватывает Николя, заливаясь громким хохотом.

— От чего же, бабушка, людей насмешишь.

— А вот ты сам рассуди, — говорит бабушка,

— а то по твоему, тебе все разжуй, да в рот положи.

— Фи, какая гадость, можно ли это, бабушка, — замечает Таня.

— Это только так говорится, милочка, — отвечает бабушка.

— Известно только говорится; я хорошо понимаю, что хотела сказать бабушка, — отвечает сестре Ася; но Николя не понимает, и хмурится, а

сознаться, что не догадлив, ему не хочется.

Чай кончен; из гостиной раздается голос дьячка.

— Священник с крестом, — говорит бабушка и подымается, чтобы идти в залу.

Но вот и священник отпел молебен, посидел, побеседовал с папа, мама и бабушкой, закусил и ушел домой. Нетерпеливо ждал его ухода Ася и тотчас подскочил к папе, около которого уж сидела Таня.

— Папа, — начал Ася, — нынче праздник.

— Да, праздник, — подхватила Таня.

— Да, праздник, — вторит папа спокойно, но как-то лукаво. Ну а дальше?

— Дальше… — говорит запинаясь Ася, — ну, а Атласный…

Атласный — маленькая лошаденка, умная, преумная, но злая, презлая и упрямая. Ее купил папа на ярмарке год назад и подарил Асе. Когда лошаденку подвели к крыльцу, выскочила и Таня. Она долго гладила лошадку с прелестной шерстью. Она была точно золотая, яркая, без одной отметинки.

— Ну, вот тебе и верховая лошадь. Учись, брат, ездить, да не трусь, — говорит папа. — Садись… хочешь?…

— Ну, а седло? — замечает мама.

— Зачем ему седло? Разве у него нет рук и ног? Руками возмется за гриву, если почувствует что ноги плохо служат.

— А как ее зовут, папа? — говорит Таня.

— Кого?

— Лошадку.

— Не знаю. Назови как хочешь.

И Таня задумалась, и все гладила лошадку и приговаривала; Атлас! атлас! Не могла она налюбоваться на ее лоснящуюся, золотую шерстку. — Атласный! — вдруг вскрикнула она.

— Атласный! Атласный! — закричали братья, хлопая в ладоши, и с тех пор называлась лошадка Атласным. Оба брата ездили на ней сперва по двору, а потом и в поле. Через год для езды в поле явилось и седло, детское, маленькое, да такое красивое с красным чепраком и серебряною уздечкою.

Но возвратимся к Асе.

— Атласный… — произносит он опять с волнением.

— Да, ты хочешь верхом проехаться, — говорит папа, — но вот в чем вопрос, нынче праздник. Кто работал всю неделю, тот веселится в праздник, а ты что делал?

— И я, папа, учился.

— Ну, много ты учишься. Ты еще и не начинал, а вот скоро начнешь… пора… Но не в том речь. Егор работал всю неделю. Спроси у него, есть ли ему время ехать с тобою верхом.

Ася бежит без оглядки в буфет.

— Егор! Егор! — кричит он.

Но Егора нет. Егор ушел на мызу к жене. Ася возвращается назад.

— Он ушел на мызу.

Мызой называлось место за садом, застроенное конюшнями, скотным и птичным дворами и домиками для женатых слуг, скотников и кучеров.

— Ну, коли ушел, так нечего делать, — говорит папа.

— Но можно послать за ним, — говорит Ася сквозь слезы.

— Можно-то, можно, да хорошо ли? Егор всю неделю работал, теперь пошел к себе отдохнуть, поесть, попить, поспать, с женой и детьми посидеть. Как ты думаешь, хорошо ли его в праздник отрывать от семьи. У него только и есть для себя, что праздники.

Ася чувствует, что не хорошо отрывать Егора от жены, детей, завтрака, круглого пирога… Он верно

ест круглый пирог с курицей… Как-то в прошлый праздник он таким пирогом угощал Асю и Николю, и ели же они! как ели!.. Даже мама выговаривала, что не хорошо жадничать. И задумался Ася … но на выручку подоспела бабушка.

— А разве нельзя, друг мой, — сказала она папа (она всегда так называла папа) — поездить ему одному по двору и по липовым аллеям. Он и один сумеет проехать вокруг сада.

— Что это, маменька, — восклицает живо, струсившая мама, — Атласный брыкается. Пожалуй, еще что случится.

— Разве он не мужчина, — говорит бабушка, бывшая замужем за военным и нисколько не трусливая, — ему пора не бояться Атласного. Ведь это не лошадь, а мышь.

— Мышь! право мышь! — ввязывается Ася. Я, мама, не боюсь. Позволь, мама.

— Как хочешь, говорит мама, поглядевшая на папа и уверившаяся внезапно и почему-то, что опасности нет никакой.

Ведут Атласного за уздечку; запирают ворота широкого двора, отворяют ворота большого итальянского сада с широкими аллеями около дома. Ася в восторге, он садится на Атласного и крупною рысью пускается по двору и аллеям. Ася счастлив безмерно.

Не перечтешь всех благополучий Аси. Он и на лодке катается, и на плоту через реку случается ему переправиться и бегать, бегать до упада по лугам, ходить до поздней ночи в рощах, собирая грибы. Он однажды ходил и в большой лес что за рекой, с няней и Анисимом лесничим. Бродя по лесу, слышал он разговор няни с лесничим. Анисим утверждал, что запрошлой зимою видел медвежью берлогу и хотел ее обойти, но за недосугом не удалось ему, а то бы не сдобровать мишке, был бы он на рогатине. Ася слушает, робко посматривает в кусты, заглядывает за стволы берез и дубов. Чу! что-то шелохнулось… сердце Аси бьется… Не медведь ли? Ах! вскрикивает он. Но в двух шагах от него вспорхнула дикая утка и с криком летит к болоту… И Ася хохочет и над собою, и над своим страхом, и над уткою, и над няней, которая тоже вздрогнула при его крике.

— Ты ее, а она и я, мы тебя испугались, — говорит ему няня, добродушно улыбаясь.

Так-то жилось Асе, жилось хорошо и радостно… Но скоро все изменилось.

Однажды все они пили чай в большой зале. Наступала осень. Желтые листья покрывали аллеи сада, голые, черные ветви лип чернелись на ярком фоне сзади стоявших елок, ярко зеленых; белые стволы берез блестели при последних, слабых лучах осеннего солнца; в воздухе пахло сыростью, и бабушка сидела уж в своей беличьей кацавейке, а мама в ярком красном шотландском пледе.

— Так как же, — сказал папа, обращаясь к мама и медленно наливая густые сливки в свой стакан чая. Реши, мой друг.

— Чтож делать? — отвечала мама сквозь слезы. — Я знаю что надо, что необходимо. На зиму мы поедем в город.

— Да, если я продам хорошо хлеб. Если же нет, поезжай ты одна. Я останусь.

— Одна?.. Ну нет.

— Или он приедет к нам на вакации.

— Кто приедет, папа?.. — говорит Ася.

— Послушай меня, говорить папа, обращаясь к Асе, и говорит как-то медленно, будто не хотя. — Тебе, мой друг, десять лет минуло и пора учиться.

— Но я учусь, папа…

— Послушай меня, — прерывает папа, — учиться тебе пора серьезно. Я не могу ехать в город; мои дела не позволяют мне этого; я не могу также иметь здесь необходимые средства для твоего образования. Вас у меня трое. Я не очень богат, а вы и подавно богаты не будете. Всякий из вас должен обеспечить свое будущее, а это только возможно при помощи образования. Мама и я, мы думаем, что всего лучше вступить тебе в пансион. Через два года вступит туда же и Николя, а когда Таня подрастет, мы приедем и будем жить вместе. До тех пор нам надо расстаться.

Ася залился слезами.

Ехать, ехать одному… Без мама, без папа, без бабушки!

Он не выговорил этих слов, но они как-то чудно сказались сами в глубине его сердца, и оно замерло и сжалось. В это самое мгновение чьи-то руки крепко охватили его и подняли. Это мама. И вот лежит Ася на коленях мама и рыдает. Рыдает и мама, крепко обнялись они; прижался Ася головкой к груди матери и плачет, они оба плачут и целует она его нежно…

Собрали Асю. Сшили ему рубашки новые, сапоги, теплое пальто; подарили разных вещей: портфель и карандашик серебряный, и сумочку, и чернилицу. Таня отдала ему свою любимую коробочку и в нее положила карандаши, перья, облатки и даже свою печатку. Бабушка сама связала Асе теплые шерстяные чулки, а мама — шарф для горла в холод… но эти подарки и ласки всей семьи не радовали Асю… У него одно слово звенело в ушах и щемило сердце… Ехать!.. Расстаться…

Настал и последний день. Уж лучше бы скорее прошел он, до того он был мучителен Позавтракали молча. Даже папа, хотевший пошутить с Таней, не окончил шутки, засмеялся невесело и замолчал… А уж о мама и говорить нечего. Мама плакала видно всю ночь, потому что глаза ее были совсем красные и припухли; бабушка хотя и не плакала, но сидела спокойнее обыкновенного, и посматривала украдкой то на мама, то на Асю и руки ее слегка дрожали, наливая чай. Но вот папа как-то особенно решительно встал из-за стола; стул его отодвигаясь загремел. Он подошел к мама, обнял ее и сказал чуть слышно:

— Пора, душа моя. Лошади готовы.

И в ту же минуту как бы вызванные вражеской силою, застучали, зазвенели колеса старой желтой брички, заложенной четверней. Гремя бубенчиками и стуча копытами, четверка подкатила к подъезду старомодную бричку.

Тут уж Ася порядком ничего и не помнил. Все перепуталось в его головенке: и разумные, но прерывающиеся, отрывистые слова и речи отца, и поцелуи матери, и слезы бабушки, и стоны няни, и всхлипыванья Тани, и испуганные, отрывистые восклицание Николи. Все это казалось ему странным сном, если бы он не ощупывал на шее надетый на ленту образок, которым мама и бабушка благословили его на прощанье, и вдруг бабушка прижала его к себе так крепко, и вдруг зарыдала так горько…

Рыдал и Ася.

А там далекий переезд. Ехали целый день; Ася сидел, прижавшись к мама; мама ласково и заботливо то укутывала его, то прижимала к себе, то подчивала дорожным припасом, к которому ни он, ни она не коснулись… И вот торчит уж перед ними колокольня и недалеко от нее пожарная каланча… бегут бабы с калачами, пестреют лавки… Приехали…

Приехали… куда? Туда где останется Ася один… один…

А на другой день… этот ужасный день… Привезла мама Асю, отдала его какому-то господину важному, в мундире, взглянула, залилась слезами, схватила Асю, поцеловала, перекрестила и ушла… убежала…

Ася один. Он уж не плачет, а стоит в оцепенении и ничего не понимает.

— Пойдем со мною, — говорит ему степенный, важный и строгий господин в мундире.

Помнит Ася, как сквозь сон, как сняли с него его хорошенькое домашнее платье, надели мундир, посадили на лавку между мальчиками и велели слушать учителя и надзирателя. Мальчики кричат, бегают, хохочут, осыпают Асю вопросами, остротами, насмешками, даже толчками… Ася отвечает почти только да и нет, и отмахивается от самых назойливых.

Уж как прошел этот день, он сам не знает… Он рад, что все заснули, чтобы выплакать в подушку свое горькое горе. И вот тогда-то звездочка увидала Асю, и упали на него сладостные лучи ее. Лучи лились и с ними на него сходили золотые, радужные мечты… они утешительной чередой вели за собою ряд картин… Мало по малу, рыдание Аси стихли, слезы перестали литься, мысли роились, летали, воображение разыгралось, сердце затихло.

И казалось Асе, что он принялся учиться с упорством и занятие облегчает ему горе. За уроком, за книгой ему сноснее жить без мама и папа, без родимого дома, без милого гнезда. Уроки он знает; учитель им доволен и чем более он учится, тем ему легче. Подле него, на лавке, сидит мальчик, его лет, такой добрый и ласковый. Он вот и вчера сказал ему так добродушно: не плачьте, скоро, не увидим право, как подойдут праздники. У меня тоже мама, я к ней поеду… Ну и вы тоже верно поедете. Ну вот этот самый мальчик уж не говорит ему вы, а ты, по-дружески, по-братски. Вместе они учатся, вместе делят труды, досуг, радость и горе. Его зовут Ваней; у него тоже и мама, и папа. Когда Ваня получает от мама письмо, он читает его Асе, а когда Ася получает письмо, то бежит к Ване, и весело рассказывает ему, что все здоровы дома, все его любят, все помнят, что снегу выпало много и папа обещал Тане выстроить гору и что на Рождество он поедет домой и будут они веселиться и кататься с гор, и кататься в санках и на коньках, и что Таня пишет, сама пишет, что готовятся ему и подарки и сюрпризы. Только учись хорошенько, голубчик, пишет мама, и мы уж тебя потешим.

И учится Ася, учится прилежно, знакомится с товарищами, многих любит, других не жалует, а уж Ваню любит так нежно, так сердечно, что прежде он и представить себе не мог, чтобы можно было любить так крепко чужого… да какой же чужой ему Ваня… Он ему как брат, названный брат…

Идут дни за днями, однообразные, но невидимо летят они, ибо тому, кто занят, день кажется короток. Учиться становится все легче. Ася обжился, ознакомился. Учителя истории он любит, немца не долюбливает, а француз учитель его забавляет. За то душа человек — это их учитель русского языка… такой добрый, такой милый, сам молоденький, и всегда говорит ласковые слова, а случится, рассказывает им после класса всякую всячину, да такую забавную. Еще вчера принес он баллады Жуковского, и заслушались они чудных стихов и страшных сказок о Вадиме и о Светлане… Словом Ася стремится всей дутой в родимый дом, но уж жить ему сносно, иногда даже больше чем сносно. Его начала занимать наука и ему над уроками порою трудно, но не скучно…

Через два дня Рождество. Сидит Ася на скамье классной и вдруг входит надзиратель и Ася слышит свое имя. Он вскакивает, сердце его бьется, так бьется, что выпрыгнуть хочет. И другое имя произносят… Это Ваню зовут. Выходят они оба и идут за надзирателем к директору.

— За нами приехали, — говорит Ваня надзирателю. — Не правда ли, Карл Федорович, приехали?

— Карл Федорович, скажите, пожалуйста, скажите, — пристает тоже и Ася.

— Seyen Sie ganz ruhig, — говорить Карл Федорович, подвигаясь вперед, по мнению обоих очень медленно.

— Qui vivra, verra [Кто жив, тот будет. — фр.], — кричит им весело старик француз, — выходящий от директора. Но вот они у него… у директора.

— Дети, — говорит он, — собирайтесь; родные прислали за вами лошадей и слуг.

Выходят, или лучше, выскакивают Ася и Ваня в коридор, а там стоит, ожидая Асю, Аким, брат няни, и другой такой же Аким, или Денис, или кто его знает, как его зовут, подходит к Ване.

Ася кидается к Акиму. Ему Аким бесконечно мил и дорог.

— Здравствуй, Аким, — и они целуются. — А мама? а папа? А бабушка, Таня, а Николя, а няня? — сыплет словами Ася.

— Все, слава Богу. А вы, батюшка, скорее собирайтесь, чтобы нам к ужину поспеть домой.

— Как к ужину? — восклицает Ася с удивлением.

— А то как же? Вам папа подставу выслал; как раз доедем.

— Как раз доедем! — повторяет в восторге Ася, и бросается вон из комнаты.

И вот уж он в кибитке, запряженной лихой тройкой, той самой, на которой он приехал, и вот уж они миновали лес сосновый, мигом переменили лошадей и едут дальше… дальше… Не сидится Асе, не терпится.

— Скоро ли? Скоро ли? Аким, скоро?

— Скоро, миленький, скоро.

— А как скоро?

— Часика через три.

— Что ты, Аким, побойся Бога.

— Право так, да и то еще с хвостиком. И вот час прошел, и другой и третий; наступает хвостик третьего часа. Ужасно он длинен и конца ему нет, этому хвостику.

— Ах! — кричит Ася, — наша мельница! наша мельница! и плотина… Ах! дом! дом!..

И сердце так у Аси замерло..

И вот лихая тройка мчится быстрее; под дугой радостно заливается колокольчик; тройка мчит его прямо в широкие ворота родительского дома… На крыльцо, без салопа и платка, в одном платье выскакивает мама.

— Ася!.. — вскрикивает мама и замирает Ася повиснув у ней на шее. Ему сладко, радостно, душно от избытка счастья…

Перевертывается Ася на другой бок и вздохнув засыпает сладко. Звездочка сделала свое дело. Она утешила его, навеяв на ребенка золотые мечты и сладкие сны… Она поплыла далее, заглядывая в окна.

Ася продолжает спать безмятежно… Кто знает, быть может его сны и осуществятся!..