О Плавте и его значении для изучения римской жизни

Front matter

О Плавте и его значении для изучения римской жизни

Н. А. Добролюбов. Собрание сочинений в девяти томах

Том первый. Статьи, рецензии, юношеские работы. Апрель 1853 — июль 1857

Т. МАКЦИЙ ПЛАВТ

ВСТУПЛЕНИЕ

Замечание об аналогическом отношении, в каком находятся между собою история римская и русская, сделалось почти общим местом. Замечание это применялось и к внешнему расширению границ, и к внутренней администрации, и к бытовым отношениям, и даже к семи холмам, которые у нас заменены семью морями с немолчным плеском и с маленькой натяжкой. Но едва ли где такая аналогия может быть проведена так полно и последовательно, как в отношении к литературе обоих народов. Здесь и там собственные народные начала — в песнях и преданиях нескольких, сплочённых в одно народов, теряются в дальнейшем историческом развитии. Там и здесь отражается эта gravitas, строгость народного характера в соединении с злым остроумием. Там и здесь искусственная литература служит не к выражению внутренних, глубочайших стремлений и потребностей сердца, а для внешне утилитарных целей, — качество, от которого наша литература начинает избавляться только со времени Пушкина и которое в латинской замечено впервые, кажется, г-жою Сталь. В обеих литературах та же подражательность и, наконец, то же развитие преимущественно отрицательного направления в поэзии: комедии и сатиры живы, метки и близки к народному быту — трагедии и поэмы скучны, вялы и заоблачны. Самое развитие комического начала довольно близко сходится в обеих литературах. Начало комедии, как у римлян, так и русских, скрывается в народных праздничных перебранках, о существовании которых в Италии знаем мы по свидетельствам Т. Ливия и Горация и которых остатки у нас доселе видим в наших обрядовых и хороводных песнях. Затем является в Риме этрусская комедия (364 г. до р. Хр.), напоминающая собою первые представления мистерий в России. После этого с быстротою развития, которую находим только в латинской и русской литературе, — через сто лет с небольшим является в Риме (250 л. до р. Хр.) правильная комедия в произведениях Ливия Андроника и Невия, и менее чем через пятьдесят лет после Невия она достигает высшего своего развития в Плавте. Но при всем своем литературном достоинстве комедия не может освободиться от ярма подражательности, и как Плавт, так и непосредственно за ним следовавший комик Теренций — воспроизводят греческие мифы, берут греческие сюжеты, выводят на сцену греческие нравы и лица с греческими именами. И при всем том зрители довольны — зрители узнают в этих переделках самих себя и свои нравы, потому что и нравы-то их были не что иное, как переделка с греческого, более или менее искусная… Кто не увидит в этом близкого сходства с судьбами развития нашей собственной комедии? Кто не заметит этой близости в самом характере подражания, выражающемся в комических произведениях того или другого народа? Наши Сумароковы, Херасковы, Княжнины и т. п. были такими же подражателями в своих комедиях, как и в трагедиях и пиимах (так! — Ред.): но в трагедиях их лица не только на русских, но и ни на каких людей и вообще ни на что не похожи; в комедиях же сквозь французскую форму, дидактические сентенций, классическую постройку с слугами-пролазами, наперсниками, дядюшками и всякого рода богами ex machina4* — сквозь все это мелькают нередко — фразы, сцены, положения, взгляды и нравы, живьем выхваченные из современной, действительной жизни народа. То же самое видим и в римской комедии, которой полнейшим представителем является нам Плавт, а за ним Теренций. Только в отношении к самобытной, народной комедии оказались мы счастливее римлян. Мы имеем Фонвизина, Грибоедова и Гоголя; а у римлян только в самом конце II века до р. Хр. явился вполне замечательный писатель comoediae togatae5* Л. Афраний, да и о том Гораций сказал не без оттенка иронии, вероятно весьма основательной:

Dicitur Afrani toga convertisse Menandro.1

Horatii ер. II, 1, v. 57. Говорят, что тога Афрания хорошо пришлась Менандру.

Афраний, должно быть, как некий славянофил новейших дней, принялся за римскую народность по примеру греческих образцов… Если бы уцелели доныне его произведения, они, вероятно, представили бы поучительный урок некоторым из приверженцев русской тоги, состоящей в армяке и тулупе… Но, к сожалению, вся комедия togata существует теперь только в нескольких незначительных отрывках. И конечно, это недаром. Исчезновейие всех произведений этого рода не могло быть случайно, и лучшее его объяснение, кажется, заключается в том, что этими творениями очень мало интересовались, мало их переписывали, потом совсем забыли и оставили сгнить в пыли и сырости книгохранилищ… Видно, римские правы сами по себе еще менее имели оригинальности, а исторические обстоятельства еще менее способствовали развитию комического начала там, чем у нас, в России послепетровской…

Таким образом, римская народность представляется нашему наблюдению в литературных произведениях латинских только под призмою греческих форм. Мы не можем сказать, чтобы все, что находим в их комедиях, прямо и непосредственно принадлежало к нравам римского общества. Вероятно, многое в латинских переделках осталось таким, каким было в греческих подлинниках. К сожалению, и с этой стороны почти не представляется возможности точно определить, что принадлежит грекам и что римлянам, потому что греческая комедия, служившая источником римским комикам, тоже почти вся погибла… Остается руководствоваться аналогическими соображениями и теми данными, какие представляются в других произведениях латинских писателей, говоривших о нравах своего времени. Я бы не решился принять на себя такого труда, требующего обширного знакомства с литературой не только латинской, но и греческой, если бы этот предмет не представлялся мне уже разработанным в трудах германских ученых. Пользуясь их замечаниями, я только прибавлял к их указаниям те свидетельства о быте и нравственности римского общества, какие находил у Плавта. В этом состояла главная цель, для которой принялся я за изучение знаменитого римского комика. Но, представляя богатые материалы для моей частной задачи, — сам писатель не мог остаться для меня лицом мертвым, не мог не возбудить участия к его личности и сочувствия к его произведениям. Думая, что то же самое чувство может он возбудить во всяком читателе, я почел не лишним и даже нужным — прежде показания общественного значения Плавта представить несколько замечаний о его жизни, литературной деятельности, характере и достоинстве его произведений собственно в литературном отношении и, наконец, о том значении и влиянии, какое имел Плавт в свое время и в последующие века.

I

Биография писателя есть ключ для объяснения его произведений, говорят обыкновенно в наше время. Если это так, то нужно сознаться, что для объяснения сочинений Плавта ключ этот хотя и существует, но весьма мало может оказать помощи. Биография, конечно, может быть весьма полезна для узнания духа писателя, но для этого нужно, чтобы она сама ясно представляла нам дух и смысл жизни поэта. Иначе — метрическое свидетельство и формулярный список автора нисколько не помогут понять его произведений. Опыт истории русской литературы Н. И. Греча8* или даже история чешской литературы Юнгманна9* никого еще не научили и не научат, конечно, литературной оценке поэтических произведений. А о Плавте, к сожалению, остались именно такие сведения, которыми, может быть, остался бы совершенно доволен пресловутый составитель «Опыта русской литературы»… Несколько фактических сведений о внешних переменах в обстоятельствах жизни Плавта мы имеем, но внутреннего значения и связи этих обстоятельств, характера самых побуждений, руководивших поэтом в его жизни, — мы решительно не знаем. Древность не слишком была внимательна к своим литературным знаменитостям, а может быть, еще и не понимала новейших требований от всякой литературной биографии. Оттого, если автор сам не потрудился выразить себя полнее в своих произведениях, то, даже при существовании какой-нибудь древней биографии, характер его все-таки остался чрезвычайно томным. Да и писатели, высказавшиеся сами, все еще подвергаются нередко очень странным толкам и осуждениям, как, например, Гораций, который едва ли не в каждом стихотворении выражает свою душу и о котором, однако, до сих пор еще слышатся самые противоречивые мнения. Тем труднее судить по самым произведениям о драматическом писателе, который, по самому роду сочинений своих, не имеет такой возможности высказаться, как лирик. Следовательно, здесь, с одной стороны, представляется необходимость внешних биографических данных, с другой — недостаток их побуждает опять обратиться к самым сочинениям и из них выбрать все, что возможно. Соединивши то и другое, можем дойти до некоторых результатов относительно жизни и характера Плавта.

Несмотря на громкую и постоянную известность своих произведений, Плавт лично не пользовался известностью в потомстве. По странной случайности, в продолжение двух тысячелетий не знали даже, как звать его. Только в 1841 году неутомимый Ритшель в диссертации своей «De Plauti poëtae nominibus» представил подробные и точные соображения о настоящем имени Плавта. Интересно следить за трудолюбивым ученым в его кропотливых изысканиях, которые приводят наконец к результату вполне удовлетворительному.

До сих пор общее мнение ученых издателей и комментаторов называло римского комика Марком Акцией Плавтом. Никто не думал в этом сомневаться, потому что в известных списках комедий Плавта надписывалось или просто «Plautinae comoediae», или «M. Accii Plauti comoediae». То же было и в свидетельствах древних. Из новых издателей Лямбин первый, по словарю Швейгера, в 1576 году надписал свое издание: «Marcus Accius Plautus ex fide complurium librorum manuscriptorum emendatus». С тех пор имя Марка Акция постоянно повторялось в изданиях как самого Лямбина, так и последующих издателей — Таубманна, Бухнера, Гроновия и др. Иные же, как, например, Боте, ставили просто Plautus. Но, роясь в библиотеках разных стран и везде отыскивая в них кодексы Плавта, Ритшель нашел в Амвросианской библиотеке палимпсест, на котором написаны были комедии не Марка Акция, а Т. Macci Plauti. «Признаюсь, — говорит он (стр. 9), — мне самому странно было заподозрить имя поэта, которого память так известна была в самой древности и потом в продолжение четырех веков, с самого возрождения наук, так твердо установилась и в умах и в книгах ученейших людей, что, казалось, не допускала и тени сомнения». Между тем вышла книга профессора Германа «De L. Attii Didascalicon libris», в которой он приводит его стихи, касающиеся Плавта и сохранившиеся у А. Геллия. Авл Геллий приводит (Noct. At., III, 3) стихи эти из Варрона, говоря: «M. autem Varro in libro de comoediis Plautinis primo Attii verba haec ponit: nam nec Gemini nec Lenones nec Condalium nec Anus Plauti nec Bis compressa nec Boeotia unquam fuit, neque adeo Ἄγροικος; neque Commorientes, sed M. Aquilii». {Однако же М. Варроп в I книге о Плавтовых комедиях приводит следующие слова Аттия: «Ни» «Gemini», ни «Lenones», ни «Condalium», ни «Anus» не принадлежат Плавту, — ни «Bis compressa», ни «Boeotia» никогда не бывали его произведениями, — даже «Ἄγροικος» и «Commorientes» принадлежат не Плавту, а М. Аквилию (лат.). — Ред.} Но в других списках вместо Аквилия стоит Accutici: — лица эти совершенно неизвестны в латинской литературе и им никак не могли принадлежать все исчисленные комедии. Поэтому проф. Герман восстановил по двум спискам (regius и rottendorfianus) слова Аттия таким образом:

Namque nec Gemini lenones, nec Condalium, non Anus

Plauti nec Bis compressa aut Boeotia ejus unquam fuit,

Neque adeo Agroecus, neque Commorientes, sed Marci Titi.1

1 Ни «Gemini lenones», ни «Condalium» <…>, также «Agroecus» и «Com-moriectrs» принадлежат не Плавту, а Марку Титу (лат.) — Ред.

Ритшель прибавил к этому свои соображения: в Ватиканском списке А. Геллия (равно как и в regio и rottendorfiano) нет частицы sed и последнее имя написано Macci Titi. Из этого Ритшель вывел заключение, что здесь Аттий не хотел показать, какому поэту принадлежат исчисленные комедии, а только говорил, что они не Плавта, не Тита Макция… Последний стих восстановлялся при этом так:

Neque Agroecus neque adeo Commorientes fuit Macci Titi.1

1 Ни даже «Agroecus», ни «Commorientes» не были писаны Титом Макцием (лат.). — Ред.

Для того чтобы доказать справедливость своего открытия об истинном имени Плавта, Ритшель должен был, однако, сделать еще много тщательных разысканий для объяснения некоторых свидетельств древних, приводивших имя Марка Акция. Самое важное затруднение представляли два места из комедий самого Плавта, где он говорит сам о себе. Одно из этих мест находится в прологе комедии «Mercator» (ст. 10):

Graece haec vocatur Emporus Philemonis:

Eadem latine Mercator Marci Accii.1

1 Пьеса эта по-гречески называется «Ἐμπορος» («Купец») Филемона, она же по-латыни «Mercator» («Купец») Марка Акция (лат.). — Ред.

Эти стихи приводили в сомнение еще Бентлея, который в комментариях своих по поводу «Андриянки» Теренция (act. II, se. 1, v. 20) утверждал, что у поэтов второго века до Христа не могло быть формы родительного падежа на ü в существительных собственных. Поэтому весь пролог «Купца» или по крайней мере приведенные стихи считали не принадлежащими самому Плавту, а прибавленными впоследствии. Разыскания Ритшеля отчасти подтвердили это предположение, и, кроме того, в разных кодексах он нашел вместо Marci Accii слово — matii, martici, mattici, mactici, и предположил, что первоначальный вид спорного стиха, согласно с мерой стиха и с грамматически правильной формой, мог быть:

Eadem latine Mercator Macci Titi.

Другое место находится в прологе комедии «Asinaria» (ст. 10 <и> след.):

Demophilus scripsit; Marcus vortit barbare:

Asinariam volt esse, si per vos licet.1

1 Демофил написал; Марк перевел с греческого языка на латинский: Он хочет ей дать имя «Ослы», если вы разрешите (лат.). — Ред.

Но и тут оказалось, что Marcus читается только в одном этрусском списке, да и здесь оно поставлено после, вместо прежде бывшего Macrus. В других списках тоже находится Macrus. Грутер нашел в нескольких списках M. Acciùs, и Парей внес это в свое издание, заменивши в некоторых из своих списков форму macus и maccus. Из всего этого Ритшель вывел справедливое заключение, что Marcus вошло в издания Плавта только по привычке издателей к этому имени, но что первоначально здесь могло стоять Maccius.

Столь же учеными и основательными соображениями разрешает Ритшель и другие места древних писателей, упоминающих имя Марка Акция. Таковы свидетельства Варрона в книге «De lingua latina» (VII, 104, VIII, 36), из которых в одном между Marci и Plauti может быть поставлена запятая, не нарушая смысла, а в другом M. Accius может быть слито в Maccius или же вместо собственного имени может кстати прийтись слово mactus. Не привожу подробностей его остроумных соображений, результатам которых можно верить и на слово.

У Авла Геллия в одном месте (I, 24) находим также epigramma M. Plauti. Но, по исследованиям Ритшеля, оказалось, что в древнейших изданиях А. Геллия нет этого M пред именем Плавта и что во всех прочих местах, упоминая об этом комике, Геллий называет его просто Plautus без всякого прибавления другого имени.

Фест в своем лексиконе называет поэта Аттия (Attius), приводя стих из комедии Плавта (Trinummus) и в другом месте объясняя название Plautus. Но в первом случае он мог перемешать Плавта с другим поэтом, Аттием: подобные примеры бывали. Второе же место существует теперь в подновленном виде, подвергшись интерполяции. В подлинном же, дошедшем до нас, тексте остались только последние буквы имени комика. Поэтому Ритшель делает следующее соображение: трудно было предположить, чтобы Фест написал просто Accius; для отличия от другого поэта L. Accius (трагик) нужно было поставить M. Accius. С этим предположением те, которые знали еще древний текст, и ставили M. Accius вместо Maccius; впоследствии же M могло быть выпущено и осталось одно Accius. Так это место и читается в извлечениях из Феста, сделанных Павлом Диаконом.

Вообще вопрос о том, откуда взяли называть Плавта Марком Акцией, разрешается у Ритшеля тем соображением, что слитно написанное Maccius разделяли и писали M. Accius. Объяснение это совершенно вероятно и удовлетворительно для всякого, кто видал средневековые рукописи, особенно не в лучших списках. Частое отсутствие прописных букв, совершенный произвол и беспорядок в расстановке знаков, слияние разных слов в одно на целой строке — чрезвычайно могут способствовать подобному смешению. И в этом случае с Плавтом произошло, только наоборот, то же, что с Авлом Геллием, которого долго звали Агеллием, сливая A. Gellius в одно слово.

Другое, не столь распространенное и установившееся, но также встречающееся во многих кодексах, прозвание Плавта Asinius. По исследованиям Ритшеля оказалось, что это не что иное, как испорченное Sarsinius. Sarsina — умбрийский город, отечество Плавта, называлось у древних писателей то Сарзиною, то Арзиною. В одном из Ватиканских списков Плавта Ритшель нашел «Plauti Arsinii» так, что r было приписано сверху, а на полях еще отмечено: Sarsinatis. На другой странице того же списка говорится о Сарзине: nunc assisium, ut puto id oppidum appellatur, a сверху названия города приписано: sarsi, — таким образом, (sarsi/assisi)um. К этому нужно прибавить, что r и s часто меняются в романских языках и что город Sarsina до сих пор известен под именем Sassina в Италии. Отбрасыванье же начального S было обыкновенно уже и в древности. Таким образом легко выводится, что имя Asinius есть не что иное, как означение отечества Плавта, испорченное Sarsinius, Arsinius, Sarsinas.

Что касается имени Titus, то оно встречается в некоторых манускриптах и может быть принято особенно на основании Амвросианского палимпсеста.10*

Таким образом, стараниями новейшего ученого разрушено вековое заблуждение и Титу Макцию Плавту возвращено его настоящее имя.

Теперь обратимся к его биографии.

Отечеством Плавта была Сарзина, город Умбрии, иначе называемый Арзиною и Сассиною. Парразий называет ее даже Фарсиною — неизвестно, впрочем, на каком основании. Ныне город этот носит также название Бобиума (Bobium). Он лежит на склоне Апеннинских гор, на востоке Средней Италии, в Папской области, почти в равном расстоянии между Римини и Чезеною. Ныне находится он в провинции Романье; имя же Умбрии сохранилось только для небольшого округа Сполетто. Народонаселение Умбрии было галльское. Оно принимало деятельное участие в восстаниях этруссков и сабинцев против Рима (311—307 и 297—295 г. до р. Хр.), и только в 280 году было совершенно покорено и усмирено. Вскоре после этого родился, вероятно, Плавт. О времени его рождения и о его родителях нет никаких положительных свидетельств. Впрочем, неутомимым изысканиям Ритшеля удалось прояснить многое относительно времени жизни Плавта.

Год смерти поэта положительно и несомненно засвидетельствован Цицероном, который говорит, что Плавт умер в консульство П. Клавдия и Л. Порция, в цензорство Катона. Год этот падает на 570 от основания Рима, на 184 до р. Хр. Но он еще не определяет времени рождения Плавта, если мы и примем безусловно свидетельство Цицерона, которому есть противоречие у позднейших писателей. Так, в Евсевиевой хронике находится Иеронимово свидетельство, по которому смерть Плавта относится к 145 олимпиаде13* (553 осн. Рима — 200 до р. Хр.). Но свидетельство это совершенно опровергается тем обстоятельством, что в 562 году явилась в первый раз комедия Плавта «Pseudolus», за которою следовала еще «Bacchides» и, может быть, также другие («Trinummus», «Casina»).

Свидетельство же Цицерона не может быть заподозрено по своей чрезвычайной ясности и определенности. Он упоминает о смерти Плавта, случившейся через двадцать лет после Невиевой. Невий же, по его свидетельству, умер при консулах Цетеге и Тудитане, в квесторство Катона, что было за 140 лет до консульства самого Цицерона. Цицерон же был консулом избран в 63 году до р. Хр. Таким образом, свидетельство Цицерона о времени смерти Плавта не оставляет более ни малейшего сомнения.

Кроме этого, есть у Цицерона еще несколько мест, в которых он упоминает о Цлавте вместе с Невием, представляя их не только современниками, но даже как бы ровесниками. Одно из важнейших свидетельств находится в «Тускуланских вопросах», где он говорит, что Плавт и Невий были моложе Ливия Андроника.

Другое свидетельство в «Бруте», тоже по поводу Ливия Андроника. Цицерон говорит, что при К. Клавдии и М. Тудитане, в 514 году Рима (240 до р. Хр.) в первый раз представлена комедия Ливия в Риме. Поэтому, — продолжает он, — несправедливо написал Акций, что Ливии взят в Таренте Кв. Максимом консулом уже тридцать лет после этого (т. е. в 545 году), а написал первую комедию спустя еще одиннадцать лет (т. е. в 557).10* Если так, то Ливии будет ровесник Энния (потому что Эннию в это время было сорок лет, — а начало литературной деятельности Ливия полагается, конечно, не позже, как в сорокалетнем возрасте). Но в таком случае выходит странное отношение: Ливии, первый представивший комедию в Риме, представится моложе гораздо, чем Плавт и Невий, — которые уже много комедий издали ранее этого времени (т. е. 557 год). Для нас в этом свидетельстве важно то, что Плавт и Невий стоят рядом, как люди одного времени. Тоже самое встречается и еще в нескольких местах. Но именно это частое цоставление Плавта вместе с Невием привело в сомнение Ритшеля, потому что таким образом время жизни Плавта заходило бы слишком далеко в, древность. По свидетельству Авла Геллия, пользующегося словами Варрона, — Невий служил в войске во время Первой Пунической войны.

Она продолжалась от 491—513 (263—241 до р. Хр.), следовательно, даже если Невий служил только в последние годы войны, и тогда год его рождения будет не позже 490 (264), а по всей вероятности еще раньше. Если Плавта считать ровесником ему, то время его рождения нужно будет отнести к концу V века Рима. На это нет положительных свидетельств, но несомненно, что мнение, относящее рождение Плавта к 527 году, несправедливо. Оно повторялось несколькими издателями Плавта, на основании ложно перетолкованного места из Геллия, но свидетельством Геллия же это место и опровергается. Он говорит, что Невий процветал на римской сцене около 519 года. Лет через пятнадцать после того началась Вторая Пуническая война (535—221),17* а вскоре затем процветали — Катон — оратор в государстве, и Плавт — комик на сцене. Спрашивается, мог ли бы Плавт вскоре после 535 года процветать на сцене, если бы он родился в 527? Разве он начал писать комедии лет десяти от роду?.. Цицерон называет Плавта в числе людей, сохранивших всю свежесть ума в старости. Ритшель справедливо замечает, что название Senis дается у Цицерона не иначе, как людям, достигшим уже лет шестидесяти, а между тем, по словам Цицерона же, Плавт, уже будучи стариком, написал комедию Pseudolus, игранную в 562 году (192 до р. Xp.).

Из всего этого выводится, что Плавт родился не позже, как в самом начале VI века Рима, т. е. около половины III века до р. Хр.

Состояние, в котором родился Плавт, было, по всей вероятности, самое бедное, и едва ли не рабское. На низкое его происхождение из Умбрии указывает, между прочим, и самое прозвание Plautus. Вот как это слово объясняется в лексиконе Феста (в «Извлечении» Павла Диакона): «Ploti appellantur, qui sunt planis pedibus. Unde et poeta, Accius (Maccius), quia Umber Sarsinas erat, a pedum planitie initio Plotus, postea Plautus est dictus. Soleas quoque dimidiatas, quibus utebantur in venando, quo planius pedem ponerent, semiplotia appellarunt». Таким образом, видно, что Плавт не имел за собой никакого родового отличия и получил прозвание, общее для жителей своей родины: «quia Umber Sarsinas erat». У Лессинга приводится еще замечание Минуция Феликса (III в. по р. Хр.), найденное Пареем, — что выражение homo Plautinae prosapiae означало человека самого (низкого) происхождения: «Я не знаю, достаточно ли убедительно это свидетельство», — говорит Лессинг. «Впрочем, — прибавляет он тут же, — если судить о роде и воспитании Плавта по искусству и тонкому остроумию, какое видно в его произведениях, то надобно будет отказаться от мысли о его низком происхождении… По крайней мере не без основания можно думать, что он был воспитан между людьми образованными и благородными. Может быть, рано поселившись в Риме, он имел там некоторое время такое же счастие, как и Теренций, обращаясь с знатными людьми… Все это, однако, не более как догадки, не имеющие никакого твердого основания. Судьба могла произвести великий ум — в каком угодно звании, и подобные личности всегда будут являться на удивление мира. Если в первые года своей жизни Плавт был рабом, то слава его только еще более от этого увеличивается. Удивляются Эпиктету, но мне кажется, что гораздо труднее в рабском состоянии сделаться поэтом,, нежели философом. Несчастие часто дает толчок философствованию; но полезно ли оно для поэзии, в этом можно сомневаться — тем более, чем многочисленнее примеры поэтов, которых нищета и унижение привели в бессилие и отчаяние». Нельзя не согласиться с этими рассуждениями знаменитого критика, но едва ли можно оправдать его предположения о воспитании Плавта между людьми просвещенными и особенно знатными (mit dem grössten Leuten seiner Zeit). Сами комедии Плавта показывают, что он был очень далек от общества хорошего тона. Вообще — Лессинг в дальнейшем изложении жизни Плавта довольно произвольно толкует слова Геллия, оставившего нам самое полное свидетельство о жизни римского комика. В третьей книге «Ночей» он посвящает Плавту целую (третью) главу, в которой говорит, между прочим: «Варрон и многие другие передают, что „Saturio“, „Addictus“ и еще третья комедия, которой имени я теперь не припомню, написаны Плавтом на мельнице, когда он, потерявши в торговле все деньги, какие нажил своими трудами при театральных представлениях (in operis artificum scenicorum), — возвратился в Рим бедняком и, чтобы доставать себе пропитание, нанялся к хлебопеку вертеть жернова на ручной мельнице, которые называются trusatiles». Лессинг дал этим словам слишком обширное значение. Именно, он говорит, что Плавт писал сначала комедии, потом пустился в торговлю, разорился и потом, возвратившись в Рим, принужден был наняться к хлебопеку. Но «opera artificum scenicorum» еще не дают права утверждать, что Плавт писал комедии. Ритшель справедливо замечает, что artifices scenici означают не что иное, как histriones, и что даже если бы под ними можно разуметь литераторов, то все-таки из выражения «in operis artificum scenicorum» никак нельзя вывести заключения, чтобы Плавт в ранней молодости писал уже комедии. Заключение, что у него была своя труппа, столь же мало вытекает отсюда.

Если бы Плавт еще ранее своих торговых занятий сделался известен своими комедиями, то, как замечает Ритшель, ему бы не было надобности обращаться к такому неблагодарному и унизительному труду, каков был его труд у хлебопека. Он, конечно, прежде всего обратился бы к тому способу доставать деньги, выгоду которого испытал он прежде. А литературные занятия, особенно комедии, не были в то время совершенно бесплодны. Мы знаем, что Теренций получил за второе представление своего «Евнуха» 8000 сестерций (около 400 р. сер.). Следовательно, литература могла приносить некоторые выгоды. Если же Плавт принялся за тяжелый, механический труд, то, конечно, сделал это потому, что не имел других способов выпутаться из своего стесненного положения. По свидетельству Геллия, он нанялся к хлебопеку — ob victum quaerendum. Несколько иначе говорит об этом Иероним, замечающий, что Плавт propter annonae difiicultatem ad molas manuarias pistori se locaverat.

Лессинг нашел противоречие в этих двух свидетельствах, из которых одно говорит, что поэт принялся ворочать жернова по собственной нищете, а другое — что он принужден был к этому дороговизной съестных припасов. Это противоречие, по мнению Лессинга, может быть примирено следующим образом: легко могло быть истинным и то и другое: Плавт совершенно без денег и без всяких средств мог прийти в Рим, а здесь в это самое время случилась дороговизна. Поэт должен был, по необходимости — pistori se locare… Может быть, это объяснение и справедливо; но может быть также и то, что между свидетельствами Геллия и Иеронима совсем нет никакого противоречия. Annonae difficultatem можно понимать как трудность доставать пропитание в отношении к самому Плавту, а не в значении общей дороговизны припасов.

По поводу работ поэта около ручной мельницы Лессинг делает еще одно соображение, касающееся имени Asinius, придаваемого Плавту. Он приводит мнение Мерзия (Meursius) по поводу Лянгиевых рукописей (G. Langii), — в которых отыскано это прозвище Плавта. Мерзий думает, что Asinius поставлено ошибкою переписчиков вместо Asinus; Asinus же было в народе общее прозвание для тех, которые работали на мельнице вместе с вьючными ослами. Мы уже знаем теперь, благодаря изысканиям Ритшеля, что значит это Asinius, неправильно написанное и еще более — неправильно читанное прежде, вместо Arsinius или Sarsinius. Но в половине прошлого столетия можно было увлечься предположением Мерзия, как весьма правдоподобным на первый взгляд.

Лессинг, однако же, не принял его безусловно, а со всей должной осторожностью заметил, что если подобное прозвание Плавта и действительно существовало, то оно, вероятно, было известно только черни или врагам поэта; потому что никто из древних писателей, говоривших о Плавте, не упоминает о прозвище Азиния.

Работая над жерновами, Плавт принялся и за умственные работы. Во время занятий у хлебопека написаны им три комедии, по свидетельству Геллия, — а Иероним еще прибавляет к этому, что Плавт писал свои произведения в досужные часы, остававшиеся ему от хозяйской работы, и что он продавал свои комедии. Свидетельство это своим тоном привело в сомнение Ритшеля, вообще не доверяющего Иерониму. В самом деле, здесь кажется не совсем уместною форма solitus, и в некоторых списках вместо нее стоит sollicitus.

В этих немногих сведениях заключается все достоверное, что мы знаем о жизни Плавта. Вероятно, были о нем в древности известия более подробные, но они не дошли до нас. Предполагать существование их заставляют нас некоторые намеки и случайные находки, сделанные исследователями. Так, Таубманн, на последней странице первого издания Плавта (1605), сказывает читателю, что, оканчивая печатание книги, он получил новые известия о Плавте от своего друга, какого-то испанца. В известиях этих говорится, что Плавт в молодых летах был и в военной службе, и по морям плавал, и хлебопеком был, и купцом, и выделкой оливкового масла занимался, и портным был, и наконец уже перешел к литературе… «Впрочем, — замечает Таубманн, — если сама древность этого не засвидетельствует, я не поверю».

Ритшель также нашел описание жизни Плавта у Сиккона Полентанского, ученика Иоанна Равенского (XV в.), в сочинении его о славных писателях латинских.

Сиккон пользовался сочинением Светония, но, как видно, очень плохо. У Ритшеля напечатано несколько страниц из его сочинения, заключающих биографию Плавта и Теренция. В них нет ничего нового, но многословие страшное. Вот, например, рассказ о том, как Плавт нанялся к хлебопеку. «Борясь со старостью и бедностью, он дошел до такой нищеты и убожества, что голодом и бесхлебьем принужден был (стыдно сказать) взяться за дело, годное для машины. О, невероятная вещь! О, диво ужасное и неслыханное, которого нельзя видеть без изумления, без благоговения, без плача! Кто бы этому поверил без свидетеля? Кто бы это увидел без ужаса? Я хотел бы лучше молчать, нежели говорить в этом месте. Но самое дело велит и требует, чтобы я сказал, что скажу… Скажу ли? Скажу уж… Самое дело велит и требует… Скажу… К хлебопеку в службу определился поэт. Что я сказал: в службу! Поэт, знаменитый поэт, — нанялся наподобие осла ворочать жернова»… В таком роде можно было исписать целые томы биографией Плавта, но тем не менее она занимает у Сиккона только две страницы мелкого шрифта. Бедность сведений здесь поразительна.

О характере Плавта и об его отношениях к согражданам можно отчасти догадываться из его произведений. Видно, что он был порядочный весельчак и пользовался расположением зрителей, с которыми обращался довольно бесцеремонно. Каждая пьеса оканчивается обыкновенным plaudite, a начинается прологом, исключая немногих, — в котором поэт, чаще всего от лица какого-нибудь божества, говорит с зрителями. Он возбуждает их внимание и иногда говорит им вещи не слишком любезные. Так, в прологе «Амфитриона» Меркурий просит смотреть хорошенько за тем, чтобы не было какого-нибудь тайного заговора между зрителями против пьесы или актеров. В другом прологе он говорит: «В этой комедии много прекрасного и веселого; дело очень смешное; потрудитесь только выслушать благосклонно». {«Asinaria», prol., v. 13—14.

Inest lepos ludusque in hac comoedia,

Ridicula res est, date benigne operam mihi.} Один пролог начинается таким образом: «Прежде всего и с самого начала желаю доброго здоровья — себе, и вам тоже, зрители!.. Я вам несу с собой Плавта — не в руках, а на языке… Прошу вас выслушать благосклонно». {«Menechmi», prol., v. 1—4.

Salutem primum jam a principio propitiam.

Mihi, atque vobis, spectatores, nuncio.

Apporto vobis Plautum lingua, non manu.

Quaesto, ut benignis, accipiatis auribus.} Другой пролог оканчивается приглашением: «Ну же, поджимайте животики, вскакивайте с места, идет на сцену длинная комедия Плавта». {«Pseudolus» prol., v. 24—25.

Exporgi meliust lumbos, atque exsurgier,

Plautina longa fabula in scenam venit.} Об отношениях поэта к своей публике вообще будет еще сказано довольно подробно в своем месте: комедии Плавта, особенно прологи, дают для этого довольно материалов. Теперь я привел несколько примеров единственно для того, чтобы показать, как высказывалась личность самого комика в подобных обращениях к публике. Все они запечатлены характером беспечного и добродушного остроумия и чрезвычайной короткости с массою публики. Ничего нет удивительного поэтому, если Плавт действительно нарисовал свой портрет в комедии Pseudolus. Здесь один из действующих лиц комедии, Гарпакс, описывает приметы человека, которому он отдал письмо, таким образом: «Это — какой-то рыжий человеке большим брюхом, с толстыми икрами; цвет лица у него смуглый, большая голова, вострые глаза, рот совершенно алый, ноги огромные»… Выслушавши это описание, Симон восклицает: «Ну, беда моя, коли и ноги такие — это и есть сам Псевдол». {«Pseudolus», act. IV, se. VII, v. 120 (1194 всей комедии).