Сельский быт и сельское хозяйство в России

СЕЛЬСКИЙ БЫТ И СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО В РОССИИ

СОДЕРЖАНИЕ

ВСТУПЛЕНИЕ

I. Значение хозяйственных вопросов в наше время

II. Недостаток и сбивчивость сведений о народном хозяйстве

III. Порядок собирания статистических сведений

IV Какие главные признаки бедности и расстройства в сельском быту?

V. Исследование народного хозяйства по подворным описям

VI. Народная помощь и народный кредит

VII. Общественное призрение и народное продовольствие

VIII. Безземельные крестьяне

IX. Малоземелье в крестьянском быту

X. Об улучшении сельского хозяйства в России

XI. Переселения и колонизация

XII. Значение настоящего экономического кризиса в России

XIII. Организация хозяйственного управления в России

ВСТУПЛЕНИЕ

— Все это прекрасно… что же вы намерены делать? — Пахать землю, — отвечал Лаврецкий, — и стараться как можно лучше ее пахать. | Тургенев И. С. Дворянское гнездо.

Я прожил большую часть моей жизни в провинции и в деревне, управлял имениями и занимался хозяйством в разных полосах России, на севере — в Новгородской и Псковской губер., в серединной полосе — в Ковенской губернии на самой границе Пруссии, в черноземной — Тамбовской губ. и в степной части — Воронежской и Саратовской губерниях. Я пережил и времена крепостного права, когда управляющие-агрономы, большею частью из немцев и поляков, вводили силою розог лучшие порядки в русское сельское хозяйство, — и время реформ, когда землевладельцы стали вводить в свои имение вольнонаемный труд и улучшенные культуры, а экономисты и публицисты, радея о народном благосостоянии, — рассуждать об улучшении сельскохозяйственного быта в России.

Но пройдя через эту многолетнюю и разнообразную школу, следя постоянно за всеми публикуемыми сведениями и стараясь всеми силами изучать быт народа, условия хозяйства в тех местностях, где мне приходилось жить и действовать, — я должен, к стыду моему, сознаться, что не мог составить себе полного и ясного понятия о многих таких предметах, которые обсуждаются и разрешаются совершенно категорически и, по-видимому, очень легко разными государственными и общественными деятелями, писателями — в журналах, клубах и всевозможных обществах.

Это меня всегда глубоко смущало и унижало в собственных глазах.

Как это — думал я — вот этот сановник, объехавший в одно лето по железным дорогам половину Российской империи, или журнальный репортер, переговоривший на почтовых станциях с мужичками об их нуждах и пользах, или писатель, никогда не видавший никакого селения, кроме Парголова и Новой деревни, или, наконец, юноша-социалист, пробывший несколько месяцев в какой-либо мастерской, — как это все эти господа, каждый? Правда, со своей точки зрения, успели составить себе в своих кабинетах, вагонах и мастерских ясное представление о народной жизни, — а я никак не мог расследовать в тех небольших околотках, где прожил несколько лет, степень благосостояния или нужды местных жителей, различить притворные жалобы, обманчивые показания от правдивых и составить себе полное понятие о действительном положении местного крестьянского хозяйства.

Правда, на это мне могут возразить, что барину — крупному землевладельцу — крестьянин и простолюдин вообще не высказывает своих задушевных мыслей и желаний, что отчасти и справедливо; но верно также и то, что он их не выскажет и приезжему чиновнику или проезжему писателю и еще менее юному социалисту, переодетому в кузнеца или столяра; поэтому мне казалось, что, находясь в близких и постоянных сношениях с крестьянами, будучи знаком со многими из них лично и с давних пор, я мог бы узнать их положение скорее и легче, чем разные незнакомые им исследователи и в особенности наезжие собиратели сведений.

Как бы то ни было, я, однако, при всем старании и действуя в пределах одного только имения, в известной местности, с большим трудом мог собрать неполные и неточные сведения о таких предметах, о коих публикуются ежедневно подробнейшие сведения и отчеты по целым уездам, губерниям и, наконец, по всей империи. К большому моему смущению, я часто находил необъяснимые противоречия между фактами и числами мне по личному опыту известными и теми, которые печатаются в официальных донесениях и частных сообщениях.

Так, например, мне очень часто случалось читать самые точные вычисления посевов, урожаев, заработков по целым уездам и губерниям, между тем мне никак не удавалось разузнать в ближайших селениях — сколько крестьяне высевают и собирают хлеба и других продуктов. На все мои расспросы они обыкновенно отвечали сбивчиво: «что поля у них неровные: в одном 7 полос на душу, в другом 14-15, что летось (т. е. прошлого года) он, N N, высеял 8 мер ржи, а в нынешнем только 6, что на урожай воля Божья и что этого определить нельзя; что вот третьего года вымолачивал он из копны 4 меры, или из 2-х бабок — 1 меру, а нынче меньше»; а сколько было бабок, суслонов, копен этого он не помнит, потому что не записывал и счета не вел, так как «человек он темный и неграмотный, а грамотных в деревне нет, да и расчеты эти ему „ни к чему“ (не нужны), потому что он хлебом не торгует, а только разве, по милости Божьей, сам им прокармливается».

О заработках и промыслах показания еще сбивчивее: как в северных, так и черноземных губерниях они обильны и выгодны в урожайные годы и, напротив, вовсе прекращаются при дурном урожае, когда в них наиболее нуждается рабочее население.

Если в порыве любознательности мне случалось ставить такие вопросы — что не может ли он, N N, показать мне, хотя примерно, сколько собирает он хлеба, сена, сколько ему остается на продажу или не хватает на продовольствие, и не может ли он определить среднюю приблизительную цифру своих доходов и расходов, — то я замечал на лице моего собеседника насмешливую улыбку. — «Да какая же тут может быть, батюшка, середина, — отвечали православные, — когда сегодня сыт, а завтра голоден; на милость царя да на волю Божью примера нет; какой тут пример вы изволите разуметь, мы не знаем, все мы под Богом и все от Бога — вот это так, а годы у нас неровные и из году в год ничего не сочтешь»....

И только!

После многих таких неудачных попыток я убедился, что собирать сведения о народном хозяйстве дело трудное, а между тем я ежедневно слышал и читал общие рассуждения и исчисления об упадке или развитии сельского хозяйства, производительности и народного благосостояния вообще и разных отраслей хозяйства в частности, остроумные исследования прибылей и убытков землевладельцев и земледельцев, и на основании таких сведений некоторые писатели выводят даже «бюджет крестьянского хозяйства» и таким образом своим умом доходят до ясного сознания народных польз и нужд, средних посевов и урожаев, средней доходности земель, выгодности промыслов, недостатка или избытка крестьянских наделов и т. д. и т. д.

Такие выводы и заключения окончательно меня смущали, потому что, живя в деревне и служа в провинции, я нигде и никогда не замечал, чтобы официальные статистические сведения, требуемые для таких высших и всеобщих соображений, где-либо собирались на местах основательно и добросовестно.

Я видел, что в помещичьих конторах и волостных правлениях пишутся разные ведомости наобум, как попало, полуграмотными писарями, что от губернского начальства и разных ученых обществ высылаются время от времени запросные пункты с непонятными для крестьян выражениями и сбивчивыми графами, что эти таблицы и листки наполняются произвольными, а отчасти и вымышленными цифрами, что никто из сельских жителей и из сельских начальников не придает никакого значения этим исследованиям, что они никем не поверяются; и в то же время я видел, что из этих ведомостей и списков выводятся крупные итоги, которые публикуются во всеобщее сведение, входят даже в отчеты губернаторов и принимаются в руководство для экономических соображений и административных мероприятий.

Как же объяснить такое добровольное, можно сказать, предумышленное ослепление?

Все то, что мы выше сказали о порядке или, лучше сказать, беспорядке собирания сведений, известно всякому сельскому жителю; все знают, что большая часть крестьянских хозяйств ведется без счета, что между землевладельцами очень немногие могут определить доходность своих земель и имений, что пространство разных угодий, пашни, лугов, выгонов изменяется ежегодно на громадный процент от распашки лугов, расчистки лесов, что цены на разные продукты колеблются у нас так, что в урожайные годы их нельзя продать, а в дурной год нельзя купить ни за какую цену.

Как же объяснить, что из этих неизвестных единиц складываются в статистических сочинениях и официальных отчетах тысячные и миллионные суммы, из несчитанных и неизмеримых десятин, четвертей, пудов и рублей — общие итоги разных угодий, урожаев, доходов и промыслов по всей Российской империи и что по заведомо ложным сведениям, в фальшивости коих все убеждены, в достоверность коих никто не верит, правительство и образованные классы считают себя вправе судить и рядить о народном хозяйстве?

Объяснить это можно только тем, что на этом пути статистических и экономических исследований мы были увлечены, как и на многих других, слепым подражанием другим странам, желанием блеснуть благоустройством внутреннего управления, знанием народного быта. Читая точные и подробные вычисления разных отраслей народного богатства в Англии, Франции, Германии, представили себе, что мы должны непременно и как можно скорее составить себе общее, хотя бы поверхностное и ошибочное, понятие о сельском быте и сельском хозяйстве в нашей стране. Мы основали, тому уже около 40 лет, статистические комитеты с одним чиновником на губернию и с бюджетом, в редких случаях доходящим до 3 тысяч рублей в год. Комитеты за неимением средств, разумеется, не могли действовать на пространствах равных территориям целых государств.

Мы поручили собирание статистических сведений полицейским чиновникам, зная наперед, что у них нет ни времени, ни возможности заниматься делом, совершенно выходящим из круга их действий, и сельским начальникам, тоже зная, что они по безграмотности даже не разберут — в чем состоят предъявленные им запросы.

Мы, таким образом, долго и упорно, но сознательно обманывали сами себя, вводя в заблуждение и других.

Губернские администраторы доносили высшему правительству о благосостоянии или упадке той или другой отрасли народного хозяйства по слухам, не имея никаких данных для их поверки, исчисляли недостаток хлеба для продовольствия, убытки от пожаров, падежей, градобитий и т. п. случаев наугад; каждое ведомство публиковало подробные отчеты по хозяйству, им ведаемому, и щеголяло изящным изданием этих отчетов. Экономисты и публицисты делали по ним свои вычисления и соображения, сравнивали одни данные с другими, и все они знали, что тот материал, над которым они так усердно работали, никуда не годен.

Эта обманчивая система исследований, продолжавшаяся долго, продолжающаяся отчасти и в настоящее время, имела очень прискорбные последствия.

О сельском быте и сельском хозяйстве составилось в правительственных сферах и в так называемой русской интеллигенции много, очень много фальшивых понятий, не только неполных или неточных, но и совершенно превратных; возбуждены некоторые вопросы, которых у нас в народном быту вовсе нет, упущены другие, которые издавна составляют коренные нужды русской земли, и — что всего хуже — дана возможность людям празднословным и поверхностным судить о пользах и нуждах народа, о внутреннем быте коего они имеют самые смутные понятия.

Это привело меня к убеждению, что те порядки и приемы, которые введены были в прежнее время и употребляются доселе в нашей официальной статистике для узнания народного быта, едва ли когда-либо приведут нас к желаемой цели; что для статистических и экономических исследований выбираются большею частью такие предметы, такие черты, которые не могут быть в точности исследованы, а потому не дают верного понятия о положении сельских сословий, о состоянии сельского хозяйства; и что поэтому необходимо прежде всего изменить и исправить самый порядок собирания сведений, выработать для них общие основания, общий и верный масштаб, по коему можно было бы делать сравнение между разными местностями и полосами.

Затем я постараюсь объяснить, какие черты нашего сельского быта заслуживают, по моему мнению, особенного внимания и которые, к сожалению должно сознаться, у нас всего менее исследованы и известны.

Впрочем, в последнее время статистические и экономические исследования приняли новое направление и, проникая глубже в строй народной жизни и хозяйства, в сознание образованных людей, дают хотя и не полные, но более верные понятия о сельском внутреннем быте. Замечательные труды профессора Янсона [1], добросовестные и основательные исследования гг. Чаславского [2], Трирогова [3], Орлова [4], Русова [5], Исаева [6], Покровского [7], Борисова [8] и др., открыли и открывают с каждым днем новые стороны, новые черты народного быта, которые еще так недавно вовсе не были разведаны. Исследования, произведенные в Московской губернии г. Орловым, по поручению уездной управы, можно признать первым основательным трудом по описанию внутреннего быта сельских сословий. Кроме московского, земства черниговское, тверское, уфимское и новгородское — также приступили к таким же расследованиям. Ведомство государственных имуществ и центральный статистический комитет издали в последние два года существенно важные материалы для изучения землевладения и хозяйственного быта в России, а географическое и вольноэкономическое общества, благодаря выработанной ими программе, вызвали собирание ценного материала о поземельной общине.

Но чем отраднее такие благие начинания, тем более надо сожалеть, что они до сих пор не организованы и производятся главным образом по почину частных лиц или отдельных ведомств без общего соглашения, без общего плана и руководства.

Точно так, как наши молодые социалисты, прослужив несколько времени в мастерской, в сельской школе, в земской больнице, выходят из них с гордым сознанием, что они изучили народный быт, так и многие государственные и общественные деятели и писатели черпают свои сведения из своих личных наблюдений и впечатлений в том тесном кругу, где им приходится жить или даже только проезжать.

Если б каждый из них заявлял свои мнения с оговоркой, что это основано на данных для такой-то местности, и если бы эти отдельные заявления сравнивались, сводились и поверялись одним общим учреждением, то этим путем можно было бы еще дойти до правильных выводов. Но большею частью в наших совещаниях обнаруживается непримиримое разногласие или даже совершенная противоположность мнений оттого, собственно, что оппоненты не согласились о предмете спора, о месте своих наблюдений и, обобщая свои частные и личные взгляды, возводят их во всенародный вопрос; так что споры продолжаются бесконечно, пока не разъясняется, что противники говорят о двух совершенно различных местностях или видах хозяйства и народного быта.

Чтобы не впасть в ту же ошибку, от коей я предостерегаю и других, я воздержался в предлагаемом труде моем от всяких общих и категорических заявлений о состоянии сельского хозяйства и сельских сословий в России, потому что не нахожу ни в официальных правительственных изданиях, ни в частных статистических и экономических трудах достаточных фактов и данных для таких выводов. Из всех многоразличных нужд и недостатков, на которые ежедневно указывается, из всех разнороднейших экономических и социальных вопросов, которые возбуждаются и агитируются в обществе и прессе, я признаю разрешенным и доказанным только один: что нужно приступить к основательному и последовательному исследованию народного быта и хозяйства и для этого организовать общее управление, центральное и местные учреждения, которые заведовали бы всеми делами сельского хозяйства в полном смысле слова и беспрерывно следили бы за их ходом.

Временные комиссии, частные исследования, отдельные ревизии в этом отношении едва ли принесут пользу, потому что народное хозяйство слагается при таких разнообразных и беспрерывно изменяющихся условиях, что, пока производятся исследования и редактируются доклады и отчеты, большая часть фактов и чисел представляют уже только ретроспективный интерес. Поэтому я думаю, что дело это должно быть поручено особому органу управления, следящему постоянно и последовательно за главными сторонами сельского быта и хозяйства и предлагающему высшему правительству нужные меры к их улучшению.

Князь А. Васильчиков

1880 г.

I. Значение хозяйственных вопросов в наше время

Вопрос о народном хозяйстве приобрел в наше время, именно во второй половине XIX века, такое значение во всех образованных странах, какого он прежде не имел; он отчасти вытеснил, отчасти отодвинул на второй план так называемый либерализм или, вернее сказать либеральное доктринерство, которое придавало преувеличенное значение формам правления и суда, свободе слова, печати, равноправности и свободе труда и торговли. Предполагалось, что этими формальностями при свободном действии просвещения обеспечивается вполне благосостояние народа и культура страны.

Опыт не подтвердил этих предположений: цивилизация процветала, народное представительство было введено в большей части европейских государств, равенство перед законом и судом было везде признано, пресса пользовалась полной свободой, а между тем внутреннее управление все усложнялось новыми вопросами, которые подымались из недр и глуби европейских обществ — вопросами поземельными, рабочими, хозяйственными.

Мы не будем следить за возникновением и развитием этих вопросов в Европе, так как они исследованы в бесчисленных сочинениях и статьях; заметим только, что либеральные учреждения по сие время мало способствовали к разрешению их и что надежды, возлагаемые на благотворное действие либеральной политики дляупрочения благосостояния народных масс, не вполне оправдались. Формы правления и управления имеют действительно существенное влияние на благоустройство страны и косвенное на благосостояние жителей; но сами по себе, как и всякая форма без содержания, не разрешают разных многосложных задач народного быта. Политические вопросы относятся к хозяйственным именно как формы к содержанию; они интересуют народные массы, удовлетворяют их настолько, насколько содействуют улучшению их быта — нравственного и материального. Разуметь под народным хозяйством только последние, материальные интересы так же ошибочно, как и предполагать, что либеральная политика ограничивается обеспечением свободы и равноправности; но очевидно, что благосостояние жителей, известная степень довольства есть краеугольный камень всякого преуспеяния, всякого улучшения, и наоборот, несправедливо, чтобы просвещение и свобода могли служить сами по себе исходной точкой, основанием для устроения народного быта.

Поэтому мы думаем, что хозяйственное управление составляет в общем организме государства такую же важную отрасль, как и политическое, — притом отрасль независимую, самостоятельную, имеющую свой круг действий и не подчиняющуюся безусловно государственным пользам и нуждам.

Но в этом отношении нельзя не признать, что вопросам о народном хозяйстве по сие время придается несравненно менее значения, чем политическим, что они изучаются поверхностно, односторонне по совершенно фальшивым методам, по предвзятым и большею частью тенденциозным мнениям, которые непосредственно переводят эти простые житейские вопросы в область высших политических соображений.

Мы полагаем, напротив, что хозяйственный быт народа имеет более влияния на общественный и политический строй, чем обратно — политика на народное хозяйство. Так, например, мы видим, что при совершенно одинаковых и самых либеральных учреждениях, но при различных хозяйственных условиях Англия и Шотландия процветают, а Ирландия нищенствует и томится в тяжкой кабале. Во Франции, при полном равенстве политических и гражданских прав, средние и высшие сословия получили такой перевес в экономическом отношении, что завладели первые 37 % всех земельных имуществ, вторые 62,5 %, оставив прочим классам, мелким владельцам из всей государственной территории 0,5 %.

Это доказывает, во всяком случае, что хозяйственный быт следует другим законам развития, чем политический, что либеральное правление, какое бы оно ни было — с аристократическим оттенком, как в Англии, или с демократическим, как во Франции, не имеет прямого влияния на народный быт, и из этого также следует, что надо изучать хозяйственные условия, в коих живет каждый народ отдельно, на местах и на практике, не подводя их заранее под политико-экономические теории и ученые доктрины, но, напротив, выводя из добытых сведений и фактов те правила, которые могут быть применены к народному быту.

Большая часть экономических вопросов нашего времени — совершенно новые, не только в России, но и во всех образованных странах; они возникли не далее, как в начале настоящего столетия, и не столько под влиянием политических переворотов, уничтожения крепостной и феодальной зависимости, эмансипации низших классов, сколько по действию естественных, бытовых причин, независимых ни от воли человека, ни от порядков управления.

С тех пор, как существует мир или, по крайней мере, как он нам известен по истории, никогда еще такие массы народа не были стеснены на таких малых пространствах, как в Европе; нигде, разве только в Китае, густота население не достигала таких размеров, каких она достигла именно в настоящем столетии в Англии и в большей части континентальной Европы; если при этом сообразить, что это стеснение совпало с моментом освобождения жителей и провозглашением принципов равенства и равноправности, то надо признать, что задача, предстоящая ныне к разрешению, а именно соглашение так называемых прав на существование с уменьшением средств на пропитание и места для жительства, что задача эта, говорим, новая, небывалая и во всяком случае представляющая громадные затруднения.

Покуда низшие классы пользовались привольем, простором, избытком кормовых средств, они мирились со своим униженным невольным состоянием тем легче, что при низком уровне образованности и потребности их были самые грубые и простые. Но с начала нашего столетия и в особенности после французской революции и наполеоновских войн, последовали один за другим или даже одновременно следующие экономические кризисы: во-первых, густота населения в полосах срединной Европы достигла крайних размеров; во-вторых, народное просвещение, проникая постепенно в низшие слои общества, возвышало и усложняло вкусы и потребности простого народа; в-третьих, естественная производительность, плодородие почвы начали быстро упадать под влиянием грубых, хищнических культур прежних времен; одним словом, народное хозяйство было поставлено между тремя огнями — умножением народонаселения, возвышением потребностей и ослаблением природных производительных сил.

Эти причины, совершенно простые и естественные, породили тот социальный кризис, который ныне смущает Европу и обыкновенно приписывается влиянию политических и общественных обстоятельств. Все они прямо истекают из непреложных законов природы: приращение народонаселения производит в народном быту неизбежно некоторое стеснение, которое не окупается никакими житейскими удобствами и выгодами; просвещение порождает такую массу новых потребностей, что производительности очень трудно следить за этим усиленным запросом продуктов. Плодородие почвы, истощенной последовательно эксплуатациею нескольких поколений, может быть восстановлено только посредством улучшенной культуры, требующей и больших затрат, и больших знаний.

Таким образом, улучшение народного быта вращается в круге, из которого до сих пор не найдено выхода; оно необходимо требует усиленной помощи техники, науки, культуры в самом обширном смысле слова. Но культура, в свою очередь, и цивилизация вообще развивает беспредельно потребности народа, и весь вопрос в том, который из этих двух прогрессов идет быстрее. Если цивилизация далеко опережает развитие материального благосостояния народных масс, то нет никакого повода предполагать, чтобы от этого народный быт действительно улучшился: как бы при этом ни развивались промыслы, заработки, личные способности рабочих, нужды их растут также быстро или еще быстрее и в конце концов сбережение свободных сумм не остается в запасе на черный день. В нравственном отношении также сомнительно, чтобы образование само по себе увеличивало довольство низших классов, смягчало их нравы, вообще улучшало их душевное настроение; при недостатке или скудости материальных средств оно имеет противное действие и внушает смутное, но непреодолимое чувство неудовольствия, зависти и ожесточения. Поэтому мы думаем, что надежды, возлагаемые на цивилизацию для улучшения народного быта, преувеличены или, по крайней мере, односторонни и что это улучшение более зависит от хозяйственных соображений, чем от гуманных предположений о благотворном действии свободы и просвещения. Отрицать пользу либеральных учреждений и образованности было бы, разумеется, безрассудно, но ожидать от них разрешения социальных замешательств нашего времени, воображать, что под охраной свободы и при благом действии просвещения низшие классы будут постепенно сознавать яснее свои нужды и пользы, — это нам кажется опасным самообольщением. Они скорее почувствуют, что те нужды их все более усложняются и что средства их не развиваются пропорционально усиливающимся с каждым днем потребностям благоустройства и культуры.

Этими соображениями определяется, как мы думаем, настоящее значение хозяйственных вопросов, выступающих в наше время на первый план. Покуда народное хозяйство и народное богатство было сосредоточено в руках высших, более или менее образованных классов или составляло, в виде регалий, имущества государства, регламентация хозяйственных отношений могла казаться излишней; можно было предположить, что культурные сословия, располагая большими средствами, сами сумеют поддержать свои интересы, улучшить сельскохозяйственные и другие промыслы. Но с тех пор, как недвижимая и поземельная собственность начала дробиться и переходить в руки мелких, бедных и притом малообразованных сословий, некоторое вмешательство в смысле урегулирования хозяйственных отношений, содействия и помощи со стороны государства или общества — представляется необходимым как для защиты интересов мелких хозяев, так и для поддержания самой производительности страны, которой иначе неминуемо угрожает скорое истощение от грубой, хищнической культуры.

Мечтать о просвещении народных масс для улучшения сельского хозяйства и народного быта, о благом действии образцовых ферм, ремесленных школ и вообще примера образованных хозяйств — это значит, по нашему мнению, откладывать улучшение до того времени, когда они сделаются невозможными или крайне затруднительными. Мелкие владельцы, бедные хозяева, по самому своему состоянию и даже при известной степени образования, не могут придерживаться многих из коренных правил рациональной эксплуатации; им трудно соблюдать долгосрочные обороты плодопеременного хозяйства и еще длиннейшие сроки правильного лесоводства; оставлять большую часть своих полей под травой или в пару для отдыха или удобрения почвы — ожидать в течение 40-60 лет полного роста высокоствольных лесов; они по нужде, по неволе прибегают к кратким оборотам, доставляющим им скорейшее вознаграждение за их труды и затраты, например, к посеву ценных продуктов, наиболее истощающих почву (льна, конопли, проса, мака, белотурки), и к вырубке лесной поросли, когда она еще не достигла полного возраста.

Одним словом, мелкое землевладение, так называемая демократизация собственности, представляя большие выгоды в социальном отношении, имеет, бесспорно, и ту опасную сторону, что развивает хищническую культуру; и если не будут приняты заблаговременно меры к предупреждению этого зла, то, в особенности в России, где считается около 8 миллионов крестьянских хозяйств, нельзя не опасаться полнейшего расстройства народного хозяйства прежде, гораздо прежде, чем обнаружится благое действие гуманных проектов о просвещении народа и улучшении культуры.

Из этого мы выводим заключение, что для попечения о народном хозяйстве при том развитии и усложнении, которые оно получило в наше время, нужно организовать особое и самостоятельное ведомство, имеющее исключительным предметом охранение хозяйственных интересов страны и народа.

II. Недостаток и сбивчивость сведений о народном хозяйстве

Нет предмета, о коем бы рассуждали так много и так утвердительно, как о состоянии народного хозяйства, об относительном богатстве той или другой стороны или того и другого класса жителей; как в публике, так и в ученых и административных сферах редко можно встретить человека, который не считал бы себя вправе отзываться в самых категорических выражениях об упадке или процветании разных промыслов, о расстройстве или улучшении помещичьих и крестьянских хозяйств, о высоком или низком уровне народного благосостояния.

В России при этом, особенно в последнее время, стало преобладать пессимистическое настроение, представляющее наше хозяйственное положение в самом мрачном, почти безнадежном виде, что совершенно понятно, если принять в соображение — из каких источников, отзывов и сведений слагается общее мнение о нашем экономическом положении.

Надо вообще заметить, что в подобных суждениях, как в частных беседах, так и в общественных прениях, голоса людей недовольных раздаются обыкновенно громче, чем другие. Люди трудолюбивые, бережливые, деловые, к какому бы состоянию не принадлежали, вообще по своему нраву более сдержаны и скрытны, чем люди праздные и разгульные; первые, занятые делом, неохотно отрываются от него для речей, заявлений, словопрений, от которых ожидают мало пользы; они вообще не имеют никакого повода объявлять во всеуслышание о своем довольстве, похваляться своими выгодами и прибылями; между тем как люди, потерпевшие убытки, по своей ли вине или по обстоятельствам, от них независящим, непременно заявляют о них, жалуются и ищут вспомоществования, вознаграждения. Эта черта свойственна всем классам, низшим и высшим, и так естественна, что не может быть поставлена никому в вину; но в сельскохозяйственном быту она проявляется еще более резко от причин, присущих самому промыслу земледелия, самой природе и ходу этого промысла. Сельскохозяйственный быт неизбежно стесняется от естественного и непреложного хода вещей, от развития человеческих обществ; по мере приращение населения исчезают прежние простор и приволье: леса вырубаются, земли выпахиваются, выгоны стесняются, старые пашни, мягкие земли не дают более таких урожаев, как целина, новь, подсеки и резы и, во всяком случае, требуют более труда и затрат. В общем итоге производительность, может быть, и усиливается и самый быт земледельца до известной степени и улучшается; но улучшение это для него менее существенно, чем стеснение его прежних удобств и привычек, и когда он вспоминает те блаженные времена, когда стада паслись вольно по чужим лесам и пустые земли беспрепятственно распахивались и засевались, то, несмотря на печальные воспоминания прежнего подневольного положения, он бессознательно жалуется на ухудшение своего хозяйства.

От этого, разумеется, худшая сторона народного быта выступает наружу более ярко, чем хорошая: с одной стороны, голоса людей трудолюбивых, хороших хозяев заглушаются отзывами людей бестолковых, беспечных, с другой — расстройство хозяйства, отчасти происходящее от естественных причин, приписывается исключительно неурядице в общественном строе. Мы не говорим, чтобы многие из этих жалоб не были справедливы, чтобы народное хозяйство в России в настоящий момент не имело много слабых сторон, указывающих на действительный упадок, но только полагаем, что из частных отзывов и мнений нельзя вывести правильного заключения об улучшении или ухудшении народного хозяйств, и что из явлений, приводимых в доказательство расстройства, многие должны быть отнесены к причинам, никакими человеческими силами неотвратимым.

Кроме этих общих соображений, в России представляются еще другие — частные, которые заставляют нас еще более сомневаться, чтобы таким путем, как расспросы и показания местных жителей, можно было собирать верные сведения. Долголетняя, вековая бесправность, среди коей жил русский народ, самовластие крепостных владельцев, взяточничество чиновников, к сожалению, оставили глубокие следы во всех классах, и всякий запрос, всякая справка о хозяйственном положении, от кого бы она ни исходила, от частного лица или начальства, принимается с недоверием, как попытка к обложению обывателей новыми тягостями или, по крайней мере, как докучливое вмешательство во внутренний, домашний быт. Лица, не принадлежащие к высшим сословиям и считающие себя беспристрастными судьями — туристы, репортеры журналов и другие случайные исследователи народного быта, воображают, что они как люди посторонние, не имеющие обязательных и официальных отношений к крестьянам, внушают им более доверия и поэтому наивно передают те сведения, которые им удается собрать при беглых расспросах местных жителей. Но в этом отношении русский простолюдин не разбирает социального положения исследователя и проезжий пришлый человек возбуждает в нем еще более подозрительности, чем знакомый ему барин. Ни тому, ни другому он не раскроет с первого слова своего хозяйственного положения; расскажет, пожалуй, кое-что о своих горях, убытках, несчастиях, но о прибылях и выгодах, если они и были, — умолчит; вообще зажиточный хозяин будет притворяться бедным по простому расчету, чтобы односельцы не обращались к нему за помощью, и чтобы начальство не вздумало обойти его при ссудах из продовольственного капитала и при других подобных случаях, или чтобы мир не обложил его излишними тягостями.

Как ни печальны такие черты, с точки зрения народной нравственности, но они присущи человеческой природе. Если в Англии, при полнейшей свободе и гласности, значительная часть доходов утаивается при раскладке подоходного налога, то едва ли можно надеяться при наших порядках управления получить, хотя бы приблизительно, верные сведения о народном хозяйстве по показаниям самих жителей.

Наконец, надо еще подметить одну черту, присущую всем сельским жителям, но которая как будто не ведается составителями статистических и хозяйственных описаний, — это то, что многие из предметов, входящих в состав хозяйства и составляющих главные статьи прихода и расхода, вовсе не считаются не только в крестьянских, но даже и в некоторых помещичьих хозяйствах за доходные статьи. Большая часть наших мужиков не знает, например, точно своих урожаев; они обыкновенно прикидывают на меры или весы первый умолот в виде пробного и затем, в течение осени и зимы, молотят без счета; если они и считают четверти и четверики, то, не записав счета, через несколько месяцев забывают его; сено они считают копнами, кучами или погонными саженями, в скирдах и стогах, не определяя при том ни вышины, ни толщины кладки; солому, мякину, ботву, огородные овощи вовсе не меряют и не весят; вообще счет, более или менее верный, ведется только тем продуктам, которые поступают в продажу или вывозятся из дома, но домашний расход редко считается, а корм скота и другие мелкие издержки еще реже.

Затем спрашивается, откуда же берутся те разнообразные и подробные сведения, которые печатаются и публикуются в правительственных и частных изданиях о разных статьях хозяйства: о посеве и урожае всяких хлебов и продуктов, о промыслах, заработках, прибылях и убытках земледелия, о бюджете крестьянских хозяйств и всяких статьях производства и потребления? На чем основаны общие выводы и заключения о состоянии народного хозяйства, об упадке или развитии разных промыслов и вообще о благосостоянии или стеснении жителей?

Мы полагаем, что для таких высших и общих соображений не имеется у нас оснований и что правильнее было бы сознаться, что мы ничего не знаем о предмете, о котором так много и так самоуверенно рассуждают.

Во всяком случае, в настоящий момент нашего экономического развития представляется в народном быту много таких фактов, которые противоречат один другому или, представляя настоящее наше хозяйственное положение с разных сторон, весьма затрудняют всякую оценку этого положения.