Мазепинцы

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Федеративность и московская политика. — Мазепа как поляк. — Народ малороссийский против Мазепы. — Малочисленность мазепиной партии. — Лебедин. — Суд и расправа над мазепинцами. — Опоченок. — Дубяга. — Лохвицкий сотник Яременко. — Гамалея и Мартосенко. — Данило Таращенко и Яков Кудин. — Поп Мловский. — Сельский поп из Лубенского полка. — Люди Ломиковского. — Городецкий и Пекалицкий. — Миргородский полковник и другие переходят обратно от Мазепы к Петру. — Полтавский полковник Левенец. — Гамалея и Андрей Горленко.

В предшествовавшей исторической монографии «Мазепа» было указано, что замысел изменить царю Петру и перейти на сторону его неприятелей не вырабатывался и не созревал в течение многих предыдущих лет, а возник уже незадолго до события, так громко и вместе так позорно обессмертившего память Мазепы. Этот малороссийский гетман был по своей натуре эгоист; он был искренно верен царю Петру до тех пор, пока Петр был силен, пока Петру не угрожал могучий враг, в многолетней борьбе с ним достигший таких успехов, что уже можно было, казалось, смело пророчить ему скоро окончательное торжество. Он уже уничтожил в прах польского короля Августа, Петрова союзника, и готовился расправиться с последним своим врагом — с русским государем. Вся Европа посылала шведскому герою поздравления и пожелания дальнейших успехов. Сам Петр уже терял надежду на успех и просил мира; но гордый победитель не хотел мириться иначе, как на условиях, унизительных для России. Ничто не допускало опасаться, чтоб слава шведского короля скоро затмилась. Шведский король заранее объявлял поставленному от него польскому королю Станиславу, что намерен, победивши Петра, возвратить Польше отнятые от нее Россией области. В числе таких областей была и Малороссия, где управлял Мазепа в звании гетмана войска запорожского. Легко было рассудить, что вместо невольного присоединения к Польше, лучше было заранее изъявить желание соединиться с нею добровольно. У тогдашних культурных малороссиян, получавших все задатки образованности не иначе, как из Польши или через Польшу, давно уже засели в голове принципы знаменитого гадяцкого договора с его неудавшимся русским княжеством, с его самостоятельностью Украины, федеративно связанной с Польшею. Народ украинский не принял этого договора, потому что от него отвращала каждого истого малороссиянина одна мысль о каком бы то ни было единении с поляками, заклятыми врагами; заключивший этот договор гетман Иван Выговский был изгнан, а его сотоварищ и, как нам кажется, истинный автор этого договора, Юрий Немирич, заплатил за него жизнью. С своей стороны и тогдашние поляки находили этот договор невыгодным для своей шляхетской Речи Посполитой и сами, при самом зачатке, содействовали его неосуществимости. Впоследствии, однако, поляки сознали свою ошибку и стали понимать, что этот договор представлял наилучший способ удержать в связи с Речью Посполитою отходившую от нее южную Русь и тем предохранить свое отечество от неминуемого и скорого разложения, так как уже тогда видно было, что если уже начали от Речи Посполитой отпадать одни области, то со временем станут отпадать и другие и, наконец, придет тот страшный час, когда вся Речь Посполитая разобьется вдребезги. В видах предотвращения от своего отечества грядущих бед, поляки стали мирволить козацкому желанию самостоятельности в федеративной связи с другою страною, хотели только, чтоб эта страна была Польша и выставляли козакам гадяцкий договор желанным идеалом для Украины, а когда приходил случай снова близкого осуществления этого идеала, то старались оставить в этом договоре только то, что было удобно для них самих, и выкинуть из него то, что им было не по душе. Так сделалось при Дорошенке, когда, согласившись с последним на примирение на основании гадяцкого договора, они предпочли сойтись с соперником Дорошенка, Ханенком, который соглашался мириться, выбросивши из гадяцкого договора то, что поляки считали неудобным. Правду сказать, суть этого гадяцкого договора, т. е. федеративная самобытность Украины, по духу не была противна малороссиянам. Богдан Хмельницкий, освободивший Козаков от шляхетского господства, не только не был противен федеративной идее, но полагал ее в основу будущим политическим стремлениям Украины. Если мы припомним, каковы были- требования Богдана Хмельницкого, предъявленные послам Речи Посполитой, прибывшим к нему после первых успехов его над поляками, то найдем, что они были очень умеренны и представляли в очертании то, что оформилось более выпукло в гадяцком договоре. Последующие события научили Хмельницкого и всех вообще малороссиян не верить полякам и искать союза и опоры у других, но принцип в основе лежал все тот же. Малороссияне легко понимали, что ни их внутренние силы, ни географические условия положения их края и их соседства не дадут им возможности образовать из себя самобытно отдельного, ни с кем не связанного государства, но их самобытность может держаться только в связи и в постоянном союзе с другою державою, так, чтоб этот союз поддерживался обоюдною выгодою для двух сторон находиться в таком союзе. Такой державы не находилось, и независимость Украины в федеративной связи с другим политическим телом осталась .только идеалом и Хмельницкого и после него на долю всех его соотечественников, которым дозволял их умственный кругозор думать о политическом строе их отечества. Хмельницкий делал попытки устроить федеративную связь то с Турциею, то с Московским Государством, то даже с тою же Польшею, если б только эта Польша могла сколько-нибудь измениться. Невозможность уладить дела ни с турками, которых малороссияне боялись, ни с поляками, которым малороссияне не верили, заставляла их предпочитать связь с Московским Государством и с его народом, для украинцев единоплеменным и единоверным. Если бы Московское Государство сочувственно и притом искренно отнеслось к федеративному идеалу малороссиян, то, без сомнения, оно в понятии украинцев не нашло бы себе опасного соперничества ни в Польше, ни в Турции и, вероятно, ни в какой иной державе. Но московская политика не допускала такого идеала, и присоединение Украины к Московскому Государству понимала не иначе, как в смысле обращения вольных козаков в царских холопей, — так, чтобы народ южнорусский усвоил себе народность северорусскую и слился с народом Московского Государства до потери собственного личного бытия, чтобы не представлялось разницы ни в администрации, ни в задачах внутренней общественной жизни, чтобы всякие этнографические особенности изгладились. Таков был идеал московской политики по отношению к Украине после присоединения последней к Московской державе, — идеал, часто по благоразумию скрываемый, но почти всегда прозрачно видимый и всегда противный малороссиянам всех званий и состояний. Против этого-то московского идеала стоял, так сказать, ребром другой своеобразный идеал, выработанный предшествовавшею историею Украины, — идеал федеративной связи. Но с кем возникнуть могла такая связь после того, как Московская держава, принявшая Украину в свое лоно, не хотела знать того, чего желала Украина? Конечно, с тем, кто бы согласился принять Украину с искренним намерением уважать ее политический федеративный идеал. Но такого союзника не было; приходилось терпеть московскую власть, особенно, когда она была сильна.

Успехи Карла XII заставляли думать, что сила московской власти скоро пошатнется и сама судьба стечением обстоятельств укажет Украине, что наступает час подумать самой о себе. Для Мазепы, как для бывшего покоёвого при дворе польского короля Яна Казимира, который посылал этого покоёвого в Украину в качестве королевского агента, когда шел вопрос об удержании так или иначе Украины под властью Речи-Посполитой — какой идеал мог быть желаннее соединения Украины с Польшею на основаниях более или менее близких к гадяцкому договору! Но в своих тайных сношениях со Станиславом Лещинским и его покровителем, шведским королем, уступая Украину Польше, а себе выговаривая удельное княжение в Белоруссии, Мазепа должен был скрывать это от малороссиян, а между тем возбуждать их против Московской державы, чтобы, когда придет время, найти их готовыми пристать к его замыслу. Он манил их призраком независимости. Немало было способных увлечься таким призраком, по крайней мере, в кругу тогдашних генеральных и полковых старшин и войсковых товарищей, составлявших в крае интеллигентный класс, для которого был доступен политический кругозор. С самого вступления своего в гетманский сан Мазепа старался расположить к себе этот класс, — и за то во все продолжение двадцатидвухлетнего его гетманства не терпели этого гетмана простолюдины, бедняки, всегда ненавидевшие знатных и богатых по общей человеческому существу завистливости: Мазепу считали покровителем и потатчиком своевольства значных и их гнета над людьми простыми и убогими. Никто из гетманов не надавал столько универсалов на маетности, подтвержденных потом царскими граматами, никто, как Мазепа, через это не наплодил в Украине столько так называемых панов, отдавая им в распоряжение живущих на их землях посполитых. Во многих своих отписках в Приказ гетман Мазепа часто обвинял простой украинский народ (поспольство) в склонности грабить панов и вообще зажиточных людей, и тут же отвергал справедливость слухов, будто паны, владельцы маетностей, делают живущим на их землях крестьянам какие-то насилия и угнетения. Как бы в отместку Мазепе, малороссийское поспольство заявило себя против него в самые критические для него минуты. В 1708 г., как только разнесся в народе слух, что гетман изменяет царю и переходит к царским неприятелям, в разных местах начались бунты против старшин и посягательства грабить и бить значных и богатых людей. Между прочим, так произошло в Полтаве. Полтавский сотник Зеленейский привез в Полтаву известие о переходе Мазепы к шведам. Тотчас стали в городе скопляться мужики из окрестных сел и деревень и кричать, что вот, наконец пришла пора обдирать старшин и всех значных и богатых; от этого все, что было там значного и богатого, бежало искать себе спасения в иных местах. Так убежало тогда из Полтавы семейство Герциков. Люди значные, сыновья бывшего некогда полковником полтавским, владельцы маетностей в Полтавском полку, Герцики убежали от разъяренной толпы черного люда за Днепр, с намерением укрыться в Корсуне, где у них был собственный двор, но когда доехали до Чигирина, оттуда по настоянию соумышленников Мазепы, Гамалеи, Кандыбы и Мокиевского, последовали они снова на левую сторону Днепра и очутились в Ромнах при Мазепе. Таких во всей Гетманщине явилось бы, может быть, гораздо более того, сколька их набралось тогда, если бы Мазепе не пришлось иметь дело с государем великого ума и непреклонной энергии, каким был Петр Первый. Но партия Мазепы не могла разрастись еще и оттого, что Мазепа не прилагал старания, чтоб дать возможность разрастись ей. Мазепа, как все эгоисты, был труслив за свою шкуру, крайне осторожен и не твердо уверен в осуществимости своей цели, в действительности избранных средств. Да и времени у него было мало, так как и замысел изменить Петру возник у него не раньше года до события. Мазепа в свои планы посвятил только немногих, почему-либо стоявших близко к нему, преимущественно своих родственников и свойственников. Многие старшины генеральные и полковые не знали о его замысле. От этого и число соучастников отпадения от царя оказалось невелико. Правда, мы почти не в состоянии произнести о таком числе хотя бы самый приблизительный приговор, тем более, что те, которые заявили себя его соучастниками, а потом попадались в руки царского правосудия, или сами заранее прибегали к царскому милосердию, обыкновенно выставляли себя не знавшими истинных замыслов Мазепы, а винились только в том, что повиновались гетману и должны были следовать туда, куда он вел их или посылал, не смея у него допрашиваться о дальнейших его намерениях. Были и такие, что с первого раза с сочувствием пристали к замыслам своего гетмана, но после, заметивши, что нельзя надеяться на удачу предприятия, впору припрятались и показывали вид, что не знали ни о чем и нимало не сочувствовали тому, что было противно царю-государю. Само собою разумеется, никто не в силах теперь открыть таких, а таких-то было, без сомнения, очень много. Можем, следовательно, говорить только о тех, которые, ставши соумышленниками и соучастниками гетмана Мазепы, бежали вместе с ним после полтавского боя, или же о тех, которые сами сознались в своем соучастии с Мазепою — добровольно или невольно. О таких только лицах мы и сообщим теперь сведения, почерпнутые из официальных и частных архивов.

Мы упомянем прежде всего об одном соумышленнике Мазепы и притом, как можно думать, немаловажном, умершем во время стоянки Мазепы с Карлом XII в Ромнах и этой смертью избежавшем вероятной возможности понести жестокую кару от московской власти. Это был Згура, родом грек, или молдаванин, вообще кто-то из христиан Балканского полуострова. Он уже давно поселился в Украине и был неоднократно посылаем гетманом в турецкие владения с разными поручениями. Мазепа выставлял его московской власти, как человека сметливого, ловкого и преданного царю.

Но втайне Згура пристал к замыслу Мазепы и тогда исполнял такие поручения, о которых сам не посмел бы нигде заикнуться. Незадолго до прибытия шведских войск в Украину Згура был посылаем к сераскиру-паше. Хотя в донесении Мазепы говорится о посольстве этого человека в видах пользы для московского правительства, но так как в это время Мазепа уже был окончательно готов встречать в Украине врагов Петра, то очень может быть, что Згура у сераскира исправлял от Мазепы поручения, полезные более для шведского короля, чем для русского царя. Подобные поручения возлагались и на какого-то болгарского экс-архиерея, передававшего известия от Мазепы шведскому королю и Станиславу Лещинскому и привозившего известия от них к Мазепе. Не знаем, что сталось с этим экс-архиереем.

Из открытых соумышленников гетмана Мазепы более известными нам стали те, над которыми производились следствие и суд. Это происходило в Лебедине, где была главная царская квартира в конце 1708 и в начале 1700 годов. В Истории Русое, приписываемой белорусскому архиепископу Георгию Конискому, рассказывается, будто в Лебедине происходили страшные казни и погибло множество малороссиян, не только действительно виновных, но и невинных, казненных по одному подозрению. Это известие принадлежит к разряду таких, о которых можно сказать, что хотя они вероятны, но неверны. Это известие вполне совпадает с суровостью Петра, без всякого сострадания казнившего государственных преступников и своих недругов; но это известие встречается только в одном источнике, не современном и чрезвычайно мутном, преисполненном невероятностями и позднейшими выдумками; оно не подтверждается никакими другими, более достоверными источниками.

Кроме того, в Истории Русов казненных хоронили на особом кладбище, которое в народной памяти осталось с названием Гетманцев. Если бы тут была какая-нибудь правда и если бы в народной памяти местность, где погребены были казненные, носила такое название, то оно бы удержалось у местных жителей в тридцатых годах текущего столетия, между тем в этих именно годах мы встречали старожилов лебединских и спрашивали о том, что начитали в знакомой нам тогда еще по рукописи Истории Русов. Нам отвечали, что ничего подобного не знают и ни о каких гетманцах, погребенных где-то в Лебедине, не слыхали. Если старики тридцатых годов XIX столетия, проведшие юность свою в конце XVIII, не слыхали о том, что выдается нам за народное предание о событиях, совершившихся не ранее начала XVIII века, то как не усомниться в существовании когда-либо такого воспоминания у народа?

К большому сожалению, мы не имели под руками всех дел, производившихся в Лебедине; быть может, они где-нибудь и сохранились, но ожидают счастливца, которому суждено будет открыть их. Нам известны только отрывки из показаний некоторых из судимых там лиц и приговоры над этими лицами, сохранившиеся в делах Архива Юстиции и в делах Архива Иностранных Дел.

В числе лиц, ранее других поступивших в Лебедин на расправу за участие в измене Мазепы, были: войт Шептаковской волости Опоченок и канцелярист Дубяга.

Шептаковская волость подарена была царем гетману Мазепе в потомственную собственность и находилась в его владении уже восемнадцать лет. Управителем или наместником владельца был там Быстрицкий, поляк по происхождению, родственник или свойственник гетмана. В октябре 1708 года носился в народе страх скорого вступления неприятельских войск. Заволновались обыватели Шеп-таков. Управитель Быстрицкий призывает к себе войта и говорит: «Войдут к нам шведы, они делать худого народу не будут; объяви же мужикам, чтоб не боялись шведов; пусть остаются у себя в домах и сидят спокойно; разорения никому не учинят». Сказавши это, Быстрицкий уехал в Стародуб по какому-то делу. Прошло после того дня два, — и вот, в среду, вступает в Шептаки шведский конный отряд. Опоченок ушел в Новгородок-Северский известить новгород-северского сотника о вступлении шведов. По его показанию, данному в Лебедине при допросе, сотник, выслушав донесение шептаковского войта, хотел отправить в Шептаки отряд Козаков, но тут с войтом шептаковским встречается служитель Быстрицкого, по прозвищу Усович, и говорит: «Вот приходят москали с Меншиковым, они будут поопаснее шведов». Далее Опоченок на суде показывал, что после того он воротился в Шептаки и застал там Быстрицкого, уже успевшего воротиться из Стародуба. У Быстрицкого увидал он шведского генерала и Быстрицкий сказал войту: «Проведи генерала на большую дорогу, а сам ступай в Новгородок-Северский и скажи сотнику: пусть не велит стрелять по шведам, а когда придет московская пехота, путь велит ее рубить». Войт, прибывший в Новгородок-Северский, передал приказание Быстрицкого тамошнему сотнику через городничего, сотник отправил войта к черниговскому полковнику, а тот отослал его к русскому фельдмаршалу.

Снявши с Опоченко такое показание, усомнились в его искренности и подвергли его два раза пытке. Под пытками он сознался, что, явившись в Новгородок-Северский, он кричал по улицам, чтоб люди не боялись шведов, а потом добавил, что и сотник новгород-северский в соумышении с Мазепою. Опоченка казнили смертью.

В один и тот же день снимали показание с канцеляриста Дубяги. Он показал, что находился за три мили от Батурина в селе и там услыхал, что гетман едет к царю в Новгородок-Северский и намерен переправиться через Десну у Оболони. О шведах носились слухи, что они пошли к Чернигову. «По всем этим вестям, говорил Дубяга, я поехал в Батурин. Там начальствовали сердюцкий полковник Чечел и гарматный асаул Кенигсен. Они сказали, что гетман уехал к государю, а им двоим поручил надзирать над Батурином и не велел пускать в замок великороссийских ратных людей, потому что они чинят великое разорение малороссийскому народу. Я тогда же хотел уехать из Батурина, но меня они не пустили: сказали, что уже вечер и скоро настанет ночь, а гетман приказал никого не выпускать из города в ночное время. Так я пробыл в Батурине до утра; утром выпустили меня, я намеревался догнать гетмана и направился на Короп. Там сказали, что гетман уже переправился через Десну и поехал другим берегом в Новгородок-Северский к государю. По таким слухам я поехал к Оболонской переправе, а там схватили меня и доставили к генерал-майору Беку».

Неизвестно, как поступлено было с Дубягою.

В тот же день, когда происходил допрос двух вышепоказанных лиц (то было в одном из первых чисел декабря 1708 года), подвергнут был допросу запорожский атаман Тимофей Полугер, который со ста товарищами сечевиками перешел за Десну с Мазепою, а потом послан был гетманом с письмом к Скоропадскому, которого Мазепа хотел склонить на свою сторону. Полугер попался и был приведен в Лебедин на расправу. Он в сделанном ему допросе не показал ничего особенно важного, кроме того, что указал ничтожность сил козацких, перешедших с Мазепою за Десну к шведам: с гетманом было не более тысячи из трех охотницких полков — Кожуховского, Андриаша, Кгалагана, да человек двести из трех городовых полков: Прилуцкого, Лубенского и Миргородского с полковниками этих полков. Неизвестна судьба, постигшая Полугера.

Замечательно дело, производившееся 3 декабря 1703 года о Лохвицком сотнике Яременке. Из этого дела мы узнаем, что некоторое время жители городков Лохвицы, Прилук, Варвы, Лубен находились во власти шведского войска, занявшего этот край. Старшины вообще склонялись на сторону Мазепы, а простой народ стоял за царскую власть. Сотника Яременка схватил и доставил в Лебедин атаман местечка Сенчи, в то время, когда этот сотник разъезжал по селам своей сотни и собирал провиант на шведов. Подвергнутый допросу, этот сотник сознался, что по зову гетмана Мазепы он вместе с другими сотниками и атаманами: лубенскими, лукомскими, чигрин-дубровскими, пирятинскими, чернухскими, сенченскими — был в Ромнах у Мазепы. Гетман приказал им всем собрать для шведских войск провиант: 24. 000 волов, 40. 000 свиней и сто тысяч осьмачек муки; но исполнить такого приказания было невозможно, потому что при вступлении шведов в малороссийский край народ разбегался, покидая жилые места. В Лохвицу вступил шведский генерал Мейерфельд с четырьмя тысячами шведского войска и послал сотника собирать для своего отряда запасы. Сотник приехал в Сенчу, где не застал в домах почти никого из обывателей. Там его задержали и препроводили к царскому генералу князю Волконскому, стоявшему в местечке Сорочинцах, а князь Волконский отправил его в Лебедин за караулом.

Порешили этого сотника сослать в каторжную работу в Петербург. Неизвестно, привлечены ли были к ответу сотники и атаманы, ездившие с Яременком в Ромны к Мазепе. Вероятно, если и они бывали в Лебедине, то их постигла та же участь.

Разом с делом о сотнике лохвицком Яременке в Архиве Иностранных Дел сохранился другой документ, касающийся того же города Лохвицы. Это челобитная обывателей этого города к царю, в которой челобитчики заявляют свою верность во время бывшей смуты. Там рассказывается, что генеральный асаул Мазепы Гамалея прибыл в Лохвицу вместе с лохвицким сотником Павлом Мартосенком, и они уговаривали народ послать значных людей в Ромны поклониться пану гетману Мазепе; а когда в Лохвицу пришла царская увещательная грамота — они ругались над нею, приказали посадить в тюрьму тех, которые привезли эту грамоту, грозили даже отрубить им руки и ноги и повесить. «На завтрее день» — рассказывается в челобитной — обыватели «в церкви стояли и в службы (у обедни) были, и ведомо нам учинилося, что хотят нас бить смертным боем и повешать. Божиею помощью з церкви под час тайн христовых втеклисьмо и чрез килька дней крылись з домов наших, покамест после нас и жоны наши з детми з домов наших поутикали, оставя все пожитки свои. И они, асаул Гамалея да сотник Мартосенко, приказали разорить всю нашу худобу нажитков наших; и разорено все до конца, и мы, утекаючи через степы и поля пахотные до войска его царского величества, на дороге встретили двох зменников Мазепы шпежников и един з межи их от нас утикал, а другого поймалисмо и отвели в Сорочинцы ко князю Григорию Семеновичу Волконскому».

Из двух документов, относящихся к одному и тому же городу Лохвице, видно, что там происходили быстрые смены начальства. В декабре являются два лохвицких сотника — Яременко и Мартосенко. Второй был, как видно, временно послан в Лохвицу, быть может, после выбытия Яременка, потому что этот самый Павло Мартосенко был полковым обозным лубенским и в сентябре того же 1709 года подписался на повинной челобитной к царю от всего Лубёнского полка. В Гетманщине нередко назначались временно для управления полками лица из генеральных старшин, а для управления сотнями из полковых. Здесь, вероятно, был такой же случай.

Укажем еще на несколько дел, более или менее характеристических, из производившихся в Лебедине. Вот два человека из черкас, то есть малороссиян: глуховской обыватель Данило Таращенко и челядник писаря Черниговского полка Булавки — Яков Кудин. Последний давал в Лебедине такое показание: "Сошлись мы в Глухове с Данилом Таращенком дней назад тому семь или восемь и стояли вместе. Приходит челядник Данилов и говорит: «жители бегут, Москва везде грабит и наших людей разоряет». Данило на такую речь сказал: «Москва Батурин разорила и людей тамошних перебила, даже и малых детей не пощадила; за это и мы не зарекаемся в московской крови по колена бродить, потому что за разорение Батурина вся Украина встанет». Яков показывал, что он, Яков, заметил тогда ему, Данилу, что такие речи непристойны, а Данило стал его, Якова, бить по щекам, и Яков ушел от него, но потом, когда Яков снова воротился, Данило приказал его связать вожжами и связанного бросить в погреб и говорил ему при этом: «Коли никому не скажешь, что я про Москву говорил — выпущу тебя, а станешь доносить — велю голову отсечь!» Яков будто бы не захотел дать обещания никому не рассказывать того, что сейчас слышал, и Данило приказал вытащить его из погреба, снова бить вожжами и запереть в пекарной избе. Яков ушел из своего нового заключения и явился с доносом к князю Меншикову. Призванный по этому поводу к ответу Данило Таращенко заперся во всем, что на него показывал Яков Кудин и объяснял все дело, бывшее у него с этим человеком, в таком виде: «Я увидал, что Яков в нетрезвом виде бесчинствует и приказал запереть его, чтоб тогда, как он проспится, объявить о нем его господину Булавке».

Чем кончилось это дело, — нет известия, но оно достаточно показывает нам вообще, какого рода дела в то время производились в Лебедине.

Любопытно по чертам того времени показание прилуцкого попа Мловского от 6 декабря о том, как шведы вели себя, установившись на постое в городах Гадяче, Лохвице, Варве, Прилуках. «Я видел, — говорил этот поп, — как прилуцкий полковник привел в свой полк шведского генерала Крейца с его отрядом, и шведы наложили собрать с Прилуцкого полка 12.000 волов, 17.000 свиней, 20.000 баранов, 30.000 осьмачек овса и ржаной муки, до 7.000 бочек соли, все это на один месяц, а на другой приказывали изготовить столько же всего этого». «Я видел, — говорил тот же поп, — как в доме мещанина Лихопеки на образ Пресвятыя Богородицы шведы своя ветхая испражняли и тот образ выкинули». Прилуцкие жители ходили жаловаться шведскому командиру, находившемуся в Прилуках, а тот им сказал, что поступать таким образом с деревом нет греха. Другой поп — из одного села в Лубенском полку, — в Лебедине, на сделанном ему допросе показал, что лубенский полковник Зеленский, у которого в полку жил священник, вызвал его к себе в Ромны, где сам тогда находился при гетмане Мазепе. Священник застал у него генерального асаула Максимовича. Зеленский спрашивал попа: «ну, что мои маетности, целы ли? Не разграбила ли их Москва?» «Ах, коли б только Днепр скорее стал и поляки подоспели бы к нам. Тогда мы скоро бы разогнали московские войска!» — «Не хвались, — заметил сидевший с ним Максимович. — Бог один ведает, что вперед станется». — Поп присовокупил, что лубенский и прилуцкий полковники, живучи в Ромнах, оба как-то «зело смутны». На дворе, где жил полковник лубенский, стоит шведский караул. Челядники лубенского полковника говорили попу, что после ухода миргородского полковника их господин хотел было, по примеру миргородского полковника, и сам уйти, да шведы, подметивши, что у него есть такое намерение, поставили караул в сенях его помещения, никуда его не выпускали, а когда приехала к Зеленскому жена его вместе с женою Максимовича, то их обоих стали выпускать, только жен разом с мужьями не выпускали, когда же выходили со двора жены, то мужья должны были оставаться дома. И у прочих старшин стояло по два человека шведов на карауле. Мазепа «зело болен». Дальнейшая судьба этого попа, как и прилуцкого попа Мловского, неизвестна.

Был в том же Лебедине допрос людям Ломиковского, которые ушли от своего господина из Ромен. Их показания были во многом схожи с показанием попа из Лубенского полка. — Мазепа зело болен, — сообщали они, — лечит его шведский аптекарь. У Максимовича и Зеленского поставлены шведские караулы и за ними шведы политично присматривают, потому что вслед за миргородским полковником и они думали уйти. К Мазепе теперь близки: их господин Ломиковский, судья Чуйкевич, бунчужный Федор Мирович, Семен Лизогуб, Зеленский, Максимович, но более всех — Орлик, Горлен-ко и их господин; прочие «гораздо не в такой конфиденции. Ломиковский говорил им, что король шведский думает идти с войском в Московскую землю, а Мазепу оставить в Украине.

Из дел, производившихся в Лебедине и нам отчасти известных, бросаются в глаза, по оригинальности и важности данных при допросе показаний, дела конюшего Мазепина, Фомы Городецкого, и писаря Шептаковской волости, Пекалицкого. Первый, по своей обязанности, ездил с возами и лошадьми в разных местах, а во время следования Мазепы со шведами из-за Десны к Ромнам явился к своему господину в его имении в Бахмаче, где Мазепа останавливался на день или на два. Там гетман отдал его в услужение шведскому генералу Крейцу и конюший Мазепы был у последнего до великого поста, а тогда ушел от него и был доставлен русскими в Лебедин. Другой шептаковский писарь Пекалицкий, Пархом, показывал, что Мазепин управитель в Шептаковской волости, Быстрицкий, уезжая по поручению Мазепы в шведский стан известить, что гетман сам намерен туда прибыть, приказал своим челядникам разглашать по Шептаковской волости, что он, Быстрицкий, попался в плен к шведам. Пархом, услышавши такую весть и считая ее за правду, поспешил в Батурин, где, как он слышал, находилась жена Быстрицкого. Она сказала ему, что действительно муж ее в плену у шведов, а Мазепа в Борзне, но что шведы уже вступили в Шептаки. По этой вести Пекалицкий поспешил назад в свои Шептаки, но на дороге встречает его Быстрицкий и приказывает ехать вместе с собою в Батурин. В Батурине Быстрицкий отдал его под караул, приказавши поместить в избе вместе с мазепиными певчими. На другой день явился в Батурин сам гетман Мазепа. Он переночевал в Батурине одну только ночь и на другой день утром уехал к шведам. Когда русские подступили к Батурину, Пекалицкий нашел возможность ускользнуть из Батурина вместе с какими-то другими лицами в село Городище, за милю от Батурина, но потом в селе Обмочеве мужики схватили его и отвезли к Мазепе, а Мазепа передал его Быстрицкому. До праздника Рождества Христова Пекалицкий находился при Мазепиных возах, а потом, улучивши удобный случай, убежал и не без труда достиг царского войска.

Крупными событиями, в ряду отпадений от Мазепы приставших к нему козацких старшин, были побеги из шведского стана миргородского полковника Апостола, компанейского Кгалагана и генерального хоружего Ивана Сулимы. Двое первых пришли в царский стан не по собственному побуждению, а были подосланы самим гетманом Мазепою, по крайней мере с большею вероятностью можно это сказать о первом. Мазепа соображал, что счастье уже не везет шведам, как прежде, а главное, видел ясно, что малороссияне не пристают к шведам, не верят, чтоб они являлись к ним в их край для освобождения от московского ига, и, напротив, повсюду встречают пришельцев как неприятелей: поэтому Мазепа пытался помириться с царем и обещать ему загладить свою измену важною услугою — передать шведского короля во власть русского царя. Такое поручение велел Мазепа передать царю. Отправляя тайно миргородского полковника, он сообщил ему о том только словесно: письменных сношений не решался начинать Мазепа в этом роде, не будучи уверен, что может вести их безопасно для своей особы. Есть известие, что и прибывший в царский стан другой полковник из мазепинцев, Игнат Кгалаган, имел такое же поручение от Мазепы. Коварная затея Мазепы не удалась, хотя царь Петр благосклонно, если и не совсем доверчиво, отнесся к этому. Сам Мазепа испортил себе дело. Не дождавшись за месяц ответа на свое секретное предложение и не зная, как примут его, он продолжал начатые сношения во вред царю Петру и в пользу его противников, они открылись — и были опубликованы русским государем. Царь Петр имел тогда более, чем прежде, поводов не доверять ни в чем тому, что исходило от Мазепы; узнал это Мазепа; да и со стороны шведской за ним такой быт надзор, что трудно было ему, и без того всегда крайне осторожному и трусливому, отважиться на слишком опасное дело, притом же он решительно терял последнее здоровье и явно опускался к могиле. Так попытка примириться с Петром, ценою выдачи Петру нового своего союзника и протектора, не состоялась, а лица, принявшие на себя звание посредников в этом щекотливом деле, Апостол и Кгалаган, увидевши к себе чрезвычайную милость Петра, стали искренно и полезно служить ему против Карла и Мазепы, не заботясь более об устройстве примирения царя с отпавшим гетманом. О третьем лице из старшин, перешедшем тогда из мазепинского стана в царский, о генеральном хоружем Иване Федоровиче Сулиме, мы не знаем ничего, кроме того, что он был принят царем ласково, сообразно объявленной прежде амнистии всем, кто явится в определенный срок с повинною.

Шведский историк Нордберг, передавши известие об уходе миргородского полковника, говорит еще о каком-то полковнике, ушедшем от Мазепы, прибавляя, что гетман никак не ожидал этого, будучи особенно уверен в преданности к себе этого полковника. О ком здесь идет речь — неизвестно: разуметь ли нужно кого-нибудь из двух, о которых мы говорили, или тут говорится о ком-то ином, — мы того решить не можем по нашим источникам. Был, однако, в то время еще один полковник, но не из тех, которые перешли за Мазепою в шведский стан, а из тех, которые оставались на своих урядах, и о верности которого происходило долго сомнение, это — полковник полтавский Левенец. В ноябре 1708 года, когда измена старого гетмана стала совершенно ясно известна царю и его приближенным государственным сановникам, канцлер Головкин писал к Левенцу приглашение прибыть в Глухов для выбора нового гетмана, вместо изменившего Мазепы. Левенец от 10 ноября отвечал канцлеру, что он послал созывать всех сотников своего лолка, и когда они съедутся, он вместе с ними немедленно отправится по назначению. При этом Левенец извещал, что к нему привозил запорожец письмо от Мазепы, которое он, не читая, тогда же препровождал к канцлеру. Но тут начались разные заявления о неискренности полтавского полковника. Вдова Кочубея, казненного при Мазепе за донос на последнего, которую канцлер Головкин звал с семейством в Глухов для получения царских милостей, отвечала, что на пути своем встретила препятствие от полковника полтавского и его полковых старшин, которых всех с своим полковником обвиняла в измене царю. Затем, 30 ноября 1703 г. ахтырский полковник Осипов, приобревший царскую милость во время процесса над Кочубеем и Искрою, извещал письмом Головкина, что в Полтаве заметны признаки шатости; полковник собирал полковых старшин и советовался с ними, следует ли ехать к царю в Глухов, и когда старшины сказали, что ехать следует, полковник, напротив, отнесся к этому неохотно и произнес: кто к нам скорее — тот нам и пан. В Полтаве, по словам Осипова, находились тогда Мазепины и Орликовы приятели; полтавским полковым писарем был родной брат судьи генерального Чуйкевича. и он всему был там голова, а зять Левенца, Иван Герцик, с двадцатью козаками зимою убежал из Полтавы в Ромны к Мазепе. В апреле 1700 года Меншиков, не уверенный в преданности престолу полтавского полковника, вытребовал его с женою и детьми в Харьков. Левенец отдал детей своих в харьковские словесные школы, и дети эти служили как бы залогом верности их родителя.