Дон-Жуан (Байрон; Соколовский) — ДО

1884

ДОНЪ-ЖУАНЪ.

РОМАНЪ.

Difficile est proprie communia decore. Hor.

ПОСВЯЩЕНІЕ.

I.

Бобъ Соути! ты поэтъ, поэтъ увѣнчанный и представитель цѣлой ихъ расы, хотя въ послѣднее время ты и сдѣлался торіемъ. Это, впрочемъ, случай очень обыкновенный. Скажи же мнѣ, мой эпическій ренегатъ, что дѣлаешь ты теперь? Имѣешь ты или нѣтъ дѣло съ Лекистами, этимъ «гнѣздомъ двадцати четырёхъ дроздовъ, запечённыхъ въ одномъ пирогѣ.

II.

Которые всѣ стали пѣть, когда пирогъ былъ разрѣзанъ и поданъ, какъ образцовое блюдо, королю и регёнту, также любившему подобныя угощенія.» Есть хорошее въ этой старинной пѣснѣ, а также и въ употребленіи, которое я изъ нея сдѣлалъ. Кольриджъ пробовалъ летать съ ними, но запутался въ своей соколиной шапочкѣ, вздумавъ объяснять публикѣ метафизику. Желалъ бы я, чтобъ онъ объяснилъ своё объясненіе.

III.

Ты, Бобъ, смѣлъ! Отчаявшись въ возможности перекричать всѣхъ "стальныхъ птицъ и остаться единственнымъ ноющимъ дроздомъ пирога, ты пытаешься сдѣлать невозможное, и, поднявшись слишкомъ высоко, подобно летучей рыбѣ, падаешь плашмя на палубу, вмѣстѣ съ своими обсохшими крыльями.

IV.

Вордсвортъ въ своёмъ «Excursion» — огромномъ in-quarto, кажется страницъ въ пятьсотъ — далъ намъ полное изложеніе своей новой системы, способной свести съ ума мудрецовъ. Онъ увѣряетъ, что это поэзія. Можетъ-быть, съ этимъ можно согласиться въ пору, когда бѣсятся собаки; но тотъ, кто поймётъ въ этомъ сочиненіи хотя одно слово, способенъ будетъ даже надстроить этажъ въ Вавилонской башнѣ.

V.

Удаляясь отъ всякаго порядочнаго общества, вы, господа, устроили свой маленькій кружокъ въ Кесвикѣ, на которомъ достигли такого объединенія вашихъ мозговъ, что пришли серьёзно къ логическому заключенію, будто поэзія плетётъ свои вѣнки только для васъ. Воззрѣніе это узко до такой степени, что я отъ души желаю вамъ раздвинуть горизонтъ вашихъ озеръ до предѣловъ океана.

VI.

Я не позволю себѣ изъ самолюбія унизиться до подобнаго убѣжденія, даже за всю пріобрѣтённую вами славу, такъ-какъ, кромѣ золота, вамъ досталась и она. Вы — правда — получали свое вознагражденіе; но работали, конечно, не для него одного. Вордсвортъ сидитъ на своёмъ мѣстѣ въ таможнѣ, да и всѣ вы порядочно дрянной народъ, хотя всё-таки поэты и занимаете мѣсто на безсмертномъ холмѣ.

VII.

Ваши вѣнки скрываютъ безстыдство вашихъ лбовъ, а, можетъ-быть, и остатокъ румянца совѣсти. Берегите же ихъ! Я не завидую ни ихъ лавровымъ листьямъ, ни плодамъ. Что же касается вашей славы, которую вы такъ жаждете увеличить, то для этого арена открыта всякому. Скоттъ, Роджерсъ, Кемболль, Муръ и Краббъ поспорятъ изъ-за нея съ вами передъ потомствомъ.

VIII.

Что до меня, странствующаго съ пѣшеходною музой, то я не вступлю въ споръ съ вашимъ крылатымъ конёмъ. Да пошлётъ вамъ судьба славу, которой вы жаждете, и умѣнья, котораго вамъ недостаётъ. Помните, что поэтъ не теряетъ ничего, воздавая своимъ сотоварищамъ полную дань заслуги, и что жаловаться на настоящее — плохое средство заслужить похвалы въ будущемъ.

IX.

Тотъ, кто самъ завѣщаетъ свою славу потомству, очень рѣдко объявляющему претензію на такое наслѣдство, едва ли можетъ надѣяться на богатый урожай, и обманывается собственнымъ ложнымъ убѣжденіемъ. Если и случается, что иной точно встаётъ передъ глазами потомства, какъ Титанъ изъ волнъ океана, то большинство исчезаетъ — куда — одинъ Богъ знаетъ, такъ-какъ Онъ одинъ это можетъ знать.

X.

Если Мильтонъ, преслѣдуемый, въ дни злополучія, злыми языками, взывалъ съ просьбой о мости ко времени, и если время, этотъ великій мститель, точно раздавило его враговъ, сдѣлавъ имя Мильтона синонимомъ великаго, то это потому, что онъ не лгалъ въ своихъ пѣсняхъ, не употреблялъ своего таланта для преступленія, но оскорблялъ отца, чтобъ сдѣлать удовольствіе сыну, и умеръ, какъ жилъ, ненавистникомъ тирановъ.

XI.

Что, еслибъ этотъ слѣпой старикъ возсталъ, какъ Самуилъ, изъ могилы, чтобы оледенить кровь королей своими пророчествами? или ожилъ, убѣлённый сѣдинами и горемъ, съ своими безпомощными глазами и безсердечными дочерьми, блѣдный, нищій, больной! Неужели вы думаете, что онъ преклонился бы передъ какимъ-нибудь деспотомъ-султаномъ и сталъ бы слушаться умственнаго евнуха Кэстльри?

XII.

О, хладнокровный, двуличный, смиренный на видъ, бездѣльникъ! Онъ обагрилъ свои нѣжныя руки въ крови Ирландіи, а затѣмъ, желая разширить поле своей кровавой дѣятельности, перенёсъ её на свой родной берегъ. Подлое орудіе тиранніи, онъ обладаетъ талантомъ ровно на столько, чтобъ держать людей въ цѣпяхъ, скованныхъ другими, и подноситъ имъ ядъ, приготовленный заранѣ.

XIII.

Какъ ораторъ, онъ до-того глупъ и ничтоженъ, что даже льстецы не рѣшаются хвалить его рѣчей, а его враги, то-есть — всѣ націи, удостоиваютъ ихъ одной насмѣшки. Ни малѣйшая искра не сорвалась ни разу съ этого жернова Иксіона, вертящагося безъ конца, какъ олицетвореніе безконечнаго труда, безконечной муки и вѣчнаго движенія.

XIV.

Пачкунъ даже въ своёмъ отвратительномъ ремеслѣ, штопая и зашивая то тамъ, то сямъ, онъ оставляетъ вездѣ дыры, чтобъ пугать своихъ милостивцевъ. И всѣ его труды клонятся къ тому, чтобъ закабалять въ неволю народы, притѣснять мысль, придумывать заговоры или конгрессы. Поставщикъ кандаловъ для всего человѣчества, онъ искусно чинитъ старыя цѣпи, за что и пользуется справедливо ненавистью Бога и людей.

XV.

Каковъ духъ — таково и тѣло, потому и онъ является намъ истощённымъ до мозга костей, способнымъ только подслуживаться и лишать свободы другихъ. Рабъ въ душѣ, онъ думаетъ, что оковы пріятны и другимъ. Евтропій нѣсколькихъ повелителей, слѣпой на пониманіе таланта и ума, также какъ и свободы, онъ, пожалуй, смѣлъ, потому-что страхъ всё-такы обличаетъ какое-нибудь чувство; но его смѣлость отвратительна, какъ порокъ.

XVI.

Куда бѣжать мнѣ, чтобъ не видѣть его тираннія, такъ-какъ заставить меня испытать её онъ не въ состояніи? Въ Италію? — Но ея ожившая-было римская душа раздавлена происками этой государственной петли. Ея цѣпи и раны Ирландіи звучатъ и вопіютъ громче меня. Въ Европѣ есть рабы, короли-союзники, арміи и, наконецъ, есть Соути, чтобъ воспѣвать всё это.

XVII.

Тебѣ, увѣнчанный поэтъ, посвящаю я эту поэму, написанную безъ претензій, простыми, честными стихами. Если я не льщу, то потому, что сохранялъ ещё свои цвѣта, желтый и голубой. Политическіе мои взгляды ещё не воспитались. Къ тому же, отступничество нынче до того въ модѣ, что сохранить свои убѣжденія составляетъ почти геркулесовскій подвигъ. Не такъ ли, мой тори? мой ультра-отступникъ — Юліанъ?

Венеція, 16-го сентября 1818 года.

ПѢСНЬ ПЕРВАЯ.

I.

У меня нѣтъ героя! Странный недостатокъ теперь, когда чуть не каждый годъ и мѣсяцъ является новый. Но такъ-какъ слава большинства изъ нихъ, наполнивъ рекламами столбцы газетъ, разлетается безъ слѣда, то и я не намѣренъ выбирать такого, а лучше возьму нашего стараго друга Донъ-Жуана. Мы всѣ видали, какъ онъ проваливался въ театрѣ къ чёрту, хотя, по правдѣ сказать, слишкомъ рано.

II.

«Вернонъ, мясникъ Кумберландъ, Вольфъ, Гауке, принтъ Фердинандъ, Гранби, Бургойнъ, Кеппель и Гауе — такъ или иначе заставляли говорить о себѣ и собирали толпу около своихъ знамёнъ, какъ теперь Веллингтонъ, «Девятеро поросятъ одной матки», говоря словами Шекспира, прошли они одинъ за другимъ, какъ короли Банко. Франція также имѣла своихъ Бонапарта и Дюмурье, прославленныхъ въ «Монитёрѣ» и «Курьерѣ».

III.

Барнавъ, Брносо, Кондорсе, Мирабо, Петіонъ, Клооцъ, Дантонъ, Маратъ и Лафайетъ — были французами и замѣчательными людьми: мы это знаемъ хорошо. Было не мало и другихъ, чьи память хранится до-сихъ-поръ, какъ напримѣръ: Жуберъ, Гошъ, Марсо, Ланнъ, Дезэ и Моро — словомъ, цѣлая толпа героевъ, прославившихся въ своё время военными подвигами; но имена ихъ, къ сожалѣнію, плохо риѳмуются въ моихъ стихахъ.

IV.

Нельсонъ долго считался въ Британіи богомъ войны, и могъ бы быть онъ до-сихъ-поръ, если бъ не измѣнился потокъ событіи. Но слава Трафальгара погребена вмѣстѣ съ его героемъ! Слава сухопутныхъ армій стала популярнѣй славы моряковъ. Оно и понятно: нашъ король любитъ сухопутное войско, и, преданный ему, позабылъ Дункана, Нельсона, Гауо и Джервиса.

V.

Храбрые воины жили и до Агамемнона. Не мало можно насчитать жившихъ и послѣ него, очень на него похожихъ, хотя и не бывшихъ Агамемнонами; я, между-тѣмъ, мы видимъ, что слава ихъ всѣхъ позабыта только потому, что они не попали подъ перо поэта. Я не хочу этимъ обвинять никого; но такъ-какъ не нахожу въ современномъ вѣкѣ ни одного героя, подходящаго къ моей поэмѣ — то-есть къ той, которую я задумалъ — то потому, какъ уже сказалъ выше, выбралъ я въ герои друга моего Донъ-Жуана.

VI.

Большинство эпическихъ поэтовъ начинали съ medias res. (Горацій даже считалъ этотъ пріёмъ необходимымъ исходнымъ пунктомъ эпопеи.) Затѣмъ — если это подходитъ къ дѣлу — герой обыкновенно начиналъ разсказывать о томъ, что случилось до того времени, причёмъ переходилъ отъ эпизода къ эпизоду, сидя возлѣ своей возлюбленной, въ какомъ-нибудь прекрасномъ, уединённомъ мѣстѣ, въ саду, на дворѣ, въ раю, или въ гротѣ, замѣнявшемъ прекрасной четѣ ресторанъ.

VII.

Таковъ былъ общепринятый методъ; но, къ несчастью, онъ не мой. Я люблю начинать съ начала. Правильность моего плана запрещаетъ мнѣ, пуще всего, дѣлать какія-либо отступленія. Потому, хотя бы мнѣ пришлось высиживать по часу каждый стихъ, я всё-таки начну прямо съ разсказа объ отцѣ Донъ-Жуана, а также объ его матери, если только вы не имѣете ничего противъ этого.

VIII.

Онъ родился въ прекрасномъ городѣ Севильѣ, извѣстномъ прекраснымъ вкусомъ своихъ апельсинъ и красотою своихъ женщинъ. Я совершенно согласенъ съ старинной пословицей, которая говоритъ, что жалокъ тотъ, кто не видалъ Севильи, безспорно самый прекрасный изъ всѣхъ испанскихъ городовъ, за исключеніемъ одного Кадикса… но о нёмъ мы будемъ говорить въ другое время. Родители Донъ-Жуана жили на берегу прекрасной рѣчки, называемой Гвадалквивиромъ.

IX.

Отецъ Жуана назывался Хозе — донъ по титулу и настоящій гидальго, безъ малѣйшей примѣси жидовской или мавританской крови въ жилахъ. Его родословная была длиннѣе любой готической испанской семьи. Никогда болѣе ловкій всадникъ не садился верхомъ на лошадь, или, сидя на ней, не слѣзалъ съ сѣдла. И такъ Донъ-Хозе родилъ нашего героя, который родилъ въ свою очередь… но объ этомъ будетъ рѣчь впереди.

X.

Его мать была очень серьёзно-образованная женщина, знакомая со всѣми науками, которыя только имѣютъ имя на христіанскомъ языкѣ. Добродѣтель ея совершенно равнялась ея уму, такъ-что многіе, видя явно ея превосходство въ ихъ собственной спеціальности, по могли иной разъ скрыть невольной зависти, при созерцаніи качествъ Донны-Инесы.

XI.

Память ея была неистощима, какъ рудникъ. Она знала наизустъ Кальдерона и большую частъ Лопе, такъ-что случись какому-нибудь актёру забыть свою роль, она могла бы служить ему вмѣсто тетрадки суфлёра. Мнемоническія лекціи Фойнэгля были бы ей рѣшительно не нужны, и она бы его самого заставила прикусить языкъ, такъ-какъ онъ никогда не могъ бы, помощью своего искусства, изощрить чью-либо память болѣе, чѣмъ была изощрена память Донны-Инесы.

XII.

Математика была ея любимой наукой, великодушіе — любимой добродѣтелью. Ея умъ — на который она, надо признаться, имѣла-таки претензію — былъ чисто аттическій. Ея серьёзныя изреченія иногда бывали глубоки до темноты. Словомъ, она могла во всѣхъ отношеніяхъ назваться восьмымъ чудомъ свѣта. По утрамъ одѣвалась она въ канифасъ, а вечеромъ въ шелкъ. Лѣтомъ же носила муслинъ и другія матеріи, предъ именами которыхъ я становлюсь въ тупикъ.

XIII.

Она знала по-латыни на столько, чтобъ понимать молитвенникъ, и по-гречески, чтобъ правильно разбирать буквы: за послѣднее я ручаюсь! На своёмъ вѣку прочла она нѣсколько французскихъ романовъ, хотя говорила на этомъ языкѣ не совсѣмъ чисто. Что же касается родного испанскаго языка, то она мало о нёмъ заботилась, почему, вѣроятно, разговоръ ея и не всегда бывалъ понятенъ. Мысли ея были теоремами, а слова задачами, такъ-что можно было подумать, будто она нарочно затемняетъ ихъ смыслъ, чтобъ сдѣлать ихъ болѣе возвышенными.

XIV.

Она любила англійскій и еврейскій языки и увѣряла, будто между ними существуетъ какое-то сходство. Мнѣніе своё она поддерживала цитатами изъ священныхъ книгъ; но я предоставлю рѣшеніе этого вопроса людямъ болѣе съ нимъ знакомымъ. Впрочемъ, мнѣ самому удалось слышать сдѣланное ею замѣчаніе, о которомъ, конечно, всякій можетъ думать, что ему угодно: «Какъ странно» — сказала она — "что еврейское God am такъ удивительно схоже звучитъ съ англійскимъ. God damn!

XV.

Есть женщины, для которыхъ болтовня — всё. Донна-Инеса однимъ взглядомъ или складкой лба говорила больше, чѣмъ иная лекція или проповѣдь. Въ себѣ одной находила она рѣшеніе всѣхъ житейскихъ вопросовъ, точь-въ-точь оплакиваемый нами сэръ Самуэль Ромильи, этотъ славный законникъ и государственный мужъ, такъ печально покончившій съ жизнью самоубійствомъ и тѣмъ доказавшій ещё разъ, что на свѣтѣ всё — суета суетъ. Впрочемъ, присяжные рѣшили, что самоубійство совершено имъ въ припадкѣ сумашествія.

XVI.

Словомъ, это была ходячая ариѳметика, ходячій романъ миссъ Эджвортъ, выскочившій изъ переплёта, книга мистрисъ Триммеръ о воспитаніи, или, наконецъ, «Супруга Цёлеба», ищущая любовника. Словомъ, нравственность не могла бы лучше олицетворяться ни въ комъ, и даже сама зависть не была въ состояніи подпустить подъ неё иголки. Женскіе пороки и недостатки предоставляла она имѣть другимъ, потому-что сама не имѣла ни одного, что, по-моему, всего хуже.

XVII.

Она была совершенствомъ между святыми — правда, современными — и до-того выше всякихъ адскихъ искушеній, что ея ангелъ-хранитель давно отъ нея удалился, находя совершенно безполезнымъ занимать этотъ ноетъ. Всѣ ея поступки были правильнѣе и точнѣе карманныхъ часовъ работы Гаррисона и съ несравненностью ея качествъ могло сравниться развѣ только несравненное макассарское масло для ращенія волосъ.

XVIII.

И такъ — она была совершенствомъ! Но такъ-какъ совершенство, говорятъ, очень скоро прискучиваетъ въ этомъ непостоянномъ мірѣ, въ которомъ, за открытіе искусства цѣловаться, прародители наши были выгнаны изъ рая, гдѣ всё было невинностью, миромъ и покоемъ (не понимаю — чѣмъ занимались они тамъ въ теченіи цѣлыхъ двѣнадцати часовъ?), то и Донъ-Хозе, какъ истинный сынъ Евы, позволялъ себѣ иногда срывать — то тамъ, то здѣсь — кое-какіе плоды, безъ согласія своей дражайшей половины.

XIX.

Это былъ беззаботный, непостоянный гуляка, не жаловавшій ни наукъ, ни учёныхъ и очень любившій шататься, гдѣ вздумается, ни мало по думая о томъ, какъ посмотритъ на это жена. Свѣтъ, очень склонный, какъ извѣстно, злобно радоваться разрушенію государствъ и семейнаго счастья, приписывалъ ему любовницу, многіе — даже двухъ, хотя для того, чтобы поселить раздоръ въ домѣ, совершенно достаточно и одной.

XX.

Донна-Инеса, при всѣхъ своихъ достоинствахъ, была очень высокаго мнѣнія о себѣ. Всякая покинутая жена должна запастись терпѣніемъ святой. Хотя въ терпѣньи у Донны-Инесы недостатка не было; по, къ сожалѣнію, природа надѣлила ее несчастнымъ характеромъ, способнымъ всякое малѣйшее подозрѣніе считать дѣйствительностью, вслѣдствіе чего — само-собою разумѣется — она никогда не упускала случая поймать своего супруга.

XXI.

И это было очень легко сдѣлать съ человѣкомъ, грѣшившимъ очень часто и, притомъ, безъ малѣйшей осмотрительности. Самые умные изъ мужчинъ, при всей осторожности, иногда даютъ застать себя врасплохъ и попадаютъ подъ женскую туфлю, которою иныя дамы умѣютъ пребольно ударить въ подобномъ случаѣ. Иной разъ туфля превращается въ ихъ рукахъ въ сущій кинжалъ, Богъ знаетъ какъ и почему.

XXII.

Какъ жаль, что учёныя женщины обыкновенно выходятъ замужъ за людей или безъ всякаго образованія, или хоть и благовоспитанныхъ, но начинающихъ зѣвать во весь ротъ, едва разговоръ коснётся учёнаго предмета. Д человѣкъ скромный и, притомъ, холостой, а потому и предпочитаю лучше замолчать объ этомъ вопросѣ; но вы — мужья учёныхъ женъ — признайтесь по секрету: не всѣ ли вы у нихъ подъ башмакомъ?

XXIII.

Донъ-Хозе нерѣдко ссорился съ своей супругой. За что? — никто этого не зналъ, хотя многіе пытались угадывать. Но какое кому до этого дѣло, а тѣмъ болѣе — мнѣ, считающему любопытство однимъ изъ самыхъ дурныхъ пороковъ? Но если есть искусство, которымъ я обладаю вполнѣ, такъ это — умѣнье улаживать семейныя дѣла моихъ друзей, оставаясь самъ чуждъ домашнихъ дрязгъ.

XXIV.

На этомъ основаніи вздумалъ я разъ вмѣшаться въ ихъ ссору, и, притомъ, съ самыми лучшими намѣреніями; но, къ несчастью, вышла неудача. Оба, казалось, сошли въ этотъ день съ ума, и съ-тѣхъ-поръ я никогда не могъ застать дома ни мужа, ни жены, хотя привратникъ и признавался мнѣ въ послѣдствіи… Но — но въ этомъ дѣло! Самымъ худшимъ было то, что разъ — во время одного изъ моихъ посѣщеній — маленькій Жуанъ вылилъ на меня, съ верху лѣстницы, цѣлое ведро — должно быть — воды…

XXV.

Маленькій, завитой шалунъ, негодный ни къ чему, онъ сдѣлался сущимъ домашнимъ чертёнкомъ съ самаго дня рожденья. Въ дѣлѣ его воснитанія родители Жуана сходились только въ томъ, что портили его наперерывъ. Вмѣсто того, чтобы ссориться — по-моему, они поступили бы гораздо лучше, когда бы согласились отправить Жуана въ школу или высѣкли его хорошенько дома и тѣмъ научили шалуна вести себя лучше.

XXVI.

Донъ-Хозе и Донна-Инеса вели, съ нѣкотораго времени, довольно печальную жизнь, желая въ душѣ не развода, а смерти другъ другу. Впрочемъ, для свѣта они, какъ слѣдуетъ благовоспитаннымъ людямъ, оставались по-прежнему мужемъ и женой и не обнаруживали ни малѣйшимъ намёкомъ своихъ домашнихъ распрей. Но, наконецъ, долго сдерживаемый огонь вырвался наружу, уничтоживъ всѣ сомнѣнія на счетъ ихъ истинныхъ отношеній.

XXVII.

Донна-Инеса созвала цѣлую толпу аптекарей и докторовъ, увѣряя, что ея мужъ сошелъ съ ума; но такъ-какъ у него нельзя было отрицать свѣтлыхъ промежутковъ, то она основалась на томъ, что онъ пороченъ. Когда же отъ ноя потребовали доказательствъ — она не могла ничего сказать, кромѣ увѣреній, что одно чувство долга, относительно Бога и людей, заставляетъ её поступать такимъ образомъ. Всё это показалось довольно страннымъ.

XXVIII.

Впрочемъ, у ней былъ журналъ, въ которомъ записывались всѣ грѣхи ея мужа. На этотъ разъ вытащила она сверхъ того нѣсколько связокъ писемъ и книгъ, могущихъ служить уликами. За неё была вся Севилья, въ томъ числѣ и ея бабушка — старуха, начинавшая заговариваться. Слушавшіе ея жалобы сдѣлались ея репортёрами, адвокатами, обвинителями, судьями, иные для развлеченія, другіе по старой непріязни.

XXIX.

Говорили, что эта лучшая изъ всѣхъ женщинъ переноситъ дурные поступки своего мужа съ твёрдостью истинной спартанки, которыя, какъ извѣстно, въ случаѣ смерти ихъ мужей на войнѣ, давали обѣтъ не вспоминать о нихъ болѣе никогда въ точеніе всей остальной жизни. Спокойно выслушивала она сплетни и клеветы, поднявшіяся надъ его головой, и съ такою твёрдостью присутствовала при потерѣ его добраго имени, что видѣвшіе всё это восклицали въ одинъ голосъ: «какое великодушіе!»

XXX.

Равнодушіе нашихъ бывшихъ друзей къ проклятіямъ, которыми осыпаетъ насъ свѣтъ, нельзя не назвать, конечно, философскимъ. Но нельзя также отрицать и того, что очень пріятно прослыть великодушнымъ, и, вмѣстѣ съ тѣмъ, добиться того, чего желалъ. Никакой законникъ не назовётъ такого поведенія: malus animus. Личная месть, правда, никогда по можетъ назваться добродѣтелью; по чѣмъ же мы виноваты, если за насъ мстятъ другіе?

XXXI.

Если наши прошедшіе грѣхи поднимаютъ вокругъ насъ бурю сплетенъ, съ помощью двухъ или трехъ новыхъ клеветъ, то отвѣтственность за-то не должна, конечно, падать ни на меня, ни на кого-либо другого. Это истина, не требующая доказательствъ. Къ тому же подобное переворачиваніе стараго хлама иногда приноситъ пользу намъ самимъ, заставляя судить о насъ по контрасту съ прежнимъ, а итого мы желаемъ всѣ. Наука также выигрываетъ при этомъ, такъ-какъ старые скандалы составляютъ весьма интересный предметъ для разбора.

XXXII.

Друзья Хозе и Инесы дѣлали попытки ихъ помирить; родные также; но этимъ только ухудшили дѣло. (Вообще, трудно сказать, къ кому лучше обращаться въ подобныхъ случаяхъ: къ друзьямъ или родственникамъ? Я, по-крайней-мѣрѣ, не могу сказать ничего въ пользу ни тѣхъ, ни другихъ.) Адвокаты лѣзли изъ кожи, чтобъ добиться развода; но едва успѣло кое-что перепасть въ ихъ руки съ той и съ другой стороны, какъ Донъ-Хозе внезапно умеръ.

XXXIII.

Онъ умеръ — и очень не во-время, потому-что, сколько я могъ понять изъ разговоровъ, бывшихъ въ обществахъ учёныхъ юристовъ — не смотря на всю темноту и запутанность ихъ выраженій — смерть Дона-Хозе прервала очень интересный процессъ. Въ свѣтѣ было высказано много сожалѣній въ память покойнаго, какъ это всегда бываетъ въ подобныхъ случаяхъ.

XXXIV.

Но — увы! — онъ умеръ, а вслѣдъ за нимъ сошли въ могилу и сожалѣнія, и гонораріи адвокатовъ. Его домъ былъ проданъ, слуги распущены. Одна изъ его любовницъ досталась жиду, другая — капуцину: по-крайней-мѣрѣ такъ говорили. Я распрашивалъ докторовъ о причинѣ его болѣзни. Онъ — по ихъ словамъ — умеръ отъ третичной лихорадки, предавъ свою вдову суду ея совѣсти.

XXXV.

Тѣмъ не менѣе Донъ-Хозе всё-таки былъ достойный уваженія человѣкъ. Я говорю это потому, что зналъ его хорошо, и не стану распространяться о его слабостяхъ, такъ-какъ дѣло это доведено до конца безъ меня. Если грѣхи его иногда переступали должную границу и были посильнѣе, чѣмъ грѣхи Нумы, по прозванію Помпиліуса, то это просто потому, что онъ былъ дурно воспитанъ и родился съ желчнымъ характеромъ.

XXXVI.

Каковы бы ни были его достоинства или пороки, несчастный много страдалъ. Теперь можно сказать это громко, не боясь доставить удовольствіе его врагамъ. Невесёлыя пережилъ онъ минуты, когда почувствовалъ себя покинутымъ всѣми у своего разрушеннаго домашняго очага, среди своихъ поверженныхъ пенатовъ, не имѣя иного выбора, кромѣ глупаго процесса или смерти. Онъ выбралъ послѣднее.

XXXVII.

Донъ-Хозе умеръ безъ завѣщанія — и потому Жуанъ остался единственнымъ наслѣдникомъ его домовъ и земель, которые — въ умѣлыхъ рукахъ — могли бы давать хорошій доходъ во время его долгаго малолѣтства. Донна-Инеса стала единственной опекуншей своего сына, что, безъ сомнѣнія, было совершенно справедливо и сообразно законамъ природы. Единственный сынъ, порученный попеченію матери, будетъ всегда воспитанъ лучше, чѣмъ кто-либо другой!

XXXVIII.

Эта умнѣйшая изъ женщинъ и вдовъ рѣшилась дать своему сыну воспитаніе, достойное его родословной: отецъ его былъ кастилецъ, а она — арагонка. Потому, чтобъ сдѣлать его настоящимъ рыцаремъ, на случай, если королю вздумается затѣять войну, Жуана стали учить верховой ѣздѣ, фехтованію, стрѣльбѣ въ цѣль, словомъ, всему, что необходимо для того, чтобъ взять приступомъ крѣпость или женскій монастырь.

XXXIX.

Но чего Допна-Инеса желала болѣе всего, и зачѣмъ всего строже наблюдала сама, среди учёныхъ профессоровъ, которыхъ содержала для своего сына — это, чтобъ воспитаніе Жуана было прежде всего нравственнымъ, въ строжайшемъ смыслѣ этого слова. Всё, что ему ни преподавали, подвергалось предварительно ея просмотру. Науки и искусства допускались всѣ, кромѣ одной натуральной исторіи.

XL.

Языки, преимущественно мёртвые, науки болѣе отвлечённыя, искусства менѣе примѣнимыя къ практической жизни — вотъ предметы, которые преподавались ему съ особеннымъ усердіемъ. Но всё то, что могло хоть однимъ словомъ намекнуть на продолженіе человѣческаго рода, было тщательно отъ него скрыто, изъ боязни заразительности порока.

XLI.

Классическое направленіе его воспитанія представило не мало заботъ при передачѣ любовныхъ похожденій боговъ и богинь, которые, какъ извѣстно, порядочно шалили въ первые вѣка міра, гуляя безъ панталонъ и корсетовъ. Наставники Жуана, бывало, изъ кожи лѣзли, защищая «Энеиду», «Илліаду» и «Одиссею» въ глазахъ Донны-Инесы, которая терпѣть не могла миѳологіи.

XLII.

Овидій — прямой развратникъ, что доказываетъ половина его произведеній; нравственность Анакреона ещё хуже; во всёмъ Катуллѣ едва найдётся одна приличная строка, и я даже не знаю, можетъ ли служить хорошимъ примѣромъ Сафо, хотя Лонгинъ и увѣряетъ, что высокое достигаетъ въ ея гимнахъ высочайшей степени. Одинъ Виргилій чистъ въ своихъ пѣсняхъ, кромѣ чудовищной эклоги, начинающейся словами: «Formosum Pastor Corydon».

XLIII.

Безрелигіозность Лукреція представляетъ слишкомъ опасную пищу для молодыхъ желудковъ. Ювеналъ, конечно, преслѣдовалъ въ своихъ сочиненіяхъ похвальную цѣль; но я не могу похвалить его уже излишнюю откровенность въ выраженіяхъ. Что же касается грязныхъ эпиграммъ Марціала, то могутъ ли онѣ нравиться мало-мальски порядочному человѣку?

XLIV.

Жуанъ прочёлъ ихъ въ особомъ изданіи, очищенномъ учёными комментаторами отъ всего, что было слишкомъ неприлично. Но изъ боязни, однако, изуродовать скромнаго поэта въ конецъ, и желая, хотя нѣсколько, поправить это преступленіе, мудрые цензоры собрали выпущенныя мѣста въ особое приложеніе и помѣстили его въ концѣ книги, въ родѣ указателя.

XLV.

Такимъ-образомъ, трудъ отъискиванія этихъ мѣстъ по всей книгѣ сдѣлался ненужнымъ, такъ-какъ они были собраны и поставлены въ приложеніи стройными рядами, какъ солдаты, на поученіе и назиданіе грядущаго молодого поколѣнія, что и будетъ продолжаться до-тѣхъ-поръ, пока менѣе строгій издатель не помѣститъ ихъ обратно, куда слѣдуетъ, въ текстъ, вмѣсто того, чтобы дѣлать изъ нихъ выставку, въ родѣ статуй бога садовъ, и, притомъ, выставку ещё болѣе неприличную.

XLVI.

Молитвенникъ Донны-Инесы — старый домашній молитвенникъ — былъ также украшенъ, подобно многимъ стариннымъ книгамъ, не совсѣмъ подходящими къ дѣлу рисунками. Признаюсь, я даже не понимаю, какимъ образомъ можно было, разсматривая на поляхъ эти рисунки, обращать въ то же время глаза на молитвенный текстъ. Потому, мать Донъ-Жуана оставила этотъ молитвенникъ для себя, а ему дала другой.

XLVII.

Проповѣди и житія святыхъ давали ему читать и заставляли выслушивать. Привыкнувъ къ чтенію Іеронима и Хризостома, онъ не очень утомлялся этимъ занятіемъ. Но если уже зашелъ вопросъ о томъ, какъ пріобрѣсти и сохранить вѣру, то нѣтъ автора лучше святого Августина, который въ своей прекрасной исповѣди, поистинѣ, заставляетъ завидовать своимъ грѣхамъ.

XLVIII.

Эта книга была тоже запечатана для маленькаго Жуана, что я также готовъ вмѣнять въ заслугу его матери, если только такой родъ воспитанія можно назвать правильнымъ. Она положительно не спускала съ него глазъ. Горничныя, служившія въ ея домѣ, всѣ были старухи; если она брала новую, то можно было заранѣе предсказать, что это будетъ пугало. Такъ поступала она, впрочемъ, и при жизни своего мужа — и я отъ души рекомендую подобный образъ дѣйствій всѣмъ женамъ.

XLIX.

Маленькій Жуанъ росъ такимъ образомъ, окруженный святостью и благочестіемъ. Шести лѣтъ онъ уже былъ прелестнымъ ребёнкомъ, а на одиннадцатомъ году — обѣщалъ быть красавцемъ, какимъ рѣдко бываетъ мужчина. Учился онъ усердно, дѣлалъ быстрые успѣхи и шелъ, казалось по всему, прямой дорогой въ рай, такъ-какъ одну половину своего времени проводилъ въ церкви, а другую — окруженный матерью, духовникомъ и учителями.

L.

И такъ, шести лѣтъ, какъ я уже сказалъ, онъ былъ прелестнымъ ребёнкомъ, а двѣнадцати — красивымъ, но скромнымъ мальчикомъ. Въ дѣтствѣ, правда, проявлялись въ его характерѣ кое-какія вспышки, но воспитатели употребили всѣ усилія, чтобъ вырвать и заглушить эти дурныя черты. Трудъ ихъ увѣнчался полнымъ успѣхомъ — и мать могла съ сердечной радостью видѣть, какимъ скромнымъ, умнымъ и прилежнымъ юношей становился съ годами ея молодой философъ.

LI.

Я нѣсколько сомнѣвался — и сомнѣваюсь до-сихъ-поръ — въ истинѣ этого убѣжденія Донпы-Инесы; но говорить объ этомъ теперь считаю преждевременнымъ. Я хорошо зналъ отца Жуана, и кое-что смыслю въ познаніи людей. Хотя нельзя всегда заключать по отцу о сынѣ; но, вѣдь, отецъ Жуана и его мать были неудавшеюся парой… Впрочемъ, я не люблю злословія и протестую противъ всякихъ скандальныхъ догадокъ, даже въ шутку.

LII.

И такъ — я молчу — молчу безусловно. Скажу только — и имѣю на то свои причины — что еслибъ мнѣ пришлось самому воспитывать своего единственнаго сына (котораго, благодаря Бога, у меня нѣтъ), то никакъ не заставилъ бы его долбить съ Донной-Инесой катехизисъ. Нѣтъ! нѣтъ! напротивъ, я отправилъ бы его въ школу, гдѣ почерпнулъ самъ тѣ свѣдѣнія, которыя имѣю.

LIII.

Тамъ учатся! Я говорю это не изъ хвастовства, и не потому, что учился самъ… Впрочемъ, не будетъ ли лучше объ этомъ промолчать, также какъ и о греческомъ языкѣ, который я совершенно забылъ. Конечно, тамъ также просвѣщаются… но verbum sat. Есть дѣйствительно кое-какія свѣдѣнія, которыми я обязанъ школѣ. Я никогда не былъ женатъ; но, во всякомъ случаѣ, полагаю, что мальчиковъ надо воспитывать иначе.

LIV.

Молодой Жуанъ достигъ шестнадцатилѣтняго возраста. Высокій, красивый, правда, нѣсколько худощавый, но сложенный хорошо, онъ былъ живъ и подвиженъ, какъ пажъ, хотя и не такъ плутоватъ. Всѣ уже считали его взрослымъ, кромѣ его матери, которая приходила въ рѣшительную ярость, когда кто-либо говорилъ это громко въ ея присутствіи, и даже закусывала губу, чтобъ не наговорить лишняго въ отвѣтъ. Преждевременность была въ ея глазахъ величайшимъ порокомъ.

LV.

Между многими ея знакомыми, выбранными со всею строгостью, по степени ихъ благонадёжности и благочестія, особенно отличалась Донна-Джулія, которую мало было назвать красавицей, чтобъ выразить всѣ ея прелести, казавшіяся въ ней столь же естественной принадлежностью, какъ ароматъ въ цвѣткѣ, соль въ океанѣ, поясъ у Венеры и лукъ у Купидона. Послѣднее сравненіе, впрочемъ, нѣсколько пошло.

LVI.

Чёрный блескъ восточныхъ глазъ обличалъ въ ней мавританское происхожденіе. (Надо признаться, что кровь ея не была чисто испанская, что, какъ извѣстно, считается порокомъ въ Испаніи.) Когда пала гордая Гренада и рыдающій Боабдилъ долженъ былъ бѣжать, нѣкоторые изъ предковъ Донны-Джуліи удалились въ Африку, другіе же остались въ Испаніи. Ея прабабушка выбрала послѣднее.

LVII.

Оставшись, она вышла замужъ за одного гидальго, родословную котораго я позабылъ. Мужъ ея, такимъ образомъ, привилъ своему потомству менѣе благородную кровь: грѣхъ, котораго никогда не простили бы его предки, отличавшіеся въ этомъ случаѣ крайней щепетильностью. Въ своё время, они жили въ замкнутомъ семейномъ кругу и женились только на своихъ двоюродныхъ сёстрахъ и даже на тёткахъ и племянницахъ. Обычай этотъ, какъ извѣстно, очень ухудшаетъ породу, если она продолжается.

LVIII.

Его неравный бракъ освѣжилъ породу, правда, въ ущербъ благородству крови, но зато въ пользу расы, такъ-какъ изъ этого испорченнаго, по мнѣнію старой Испаніи, корня произошло потомство, отличавшееся красотой и свѣжестью. Мальчики перестали быть худосочными, дѣвочки уродами. Правда, ходилъ слухъ, о которомъ, впрочемъ, я радъ бы былъ умолчать, что будто прабабушка Донны-Джуліи подарила своему мужу болѣе незаконныхъ, чѣмъ законныхъ дѣтей.

LIX.

Какъ бы то ни было, но раса продолжала улучшаться изъ поколѣнія въ поколѣніе, и, наконецъ, сосредоточилась въ единственномъ сынѣ, который родилъ въ свою очередь единственную дочь. Читатели догадаются, что дочь эта была именно Донна-Джулія, о которой мнѣ многое предстоитъ разсказать. Она была прелестна, чиста, двадцати трёхъ лѣтъ отъ роду и уже замужемъ.

LX.

Ея глаза (я схожу съ ума отъ прелестныхъ глазъ) были большіе и чёрные. Огонь ихъ ещё сдерживался, пока она молчала. Но едва открывались прелестные уста, сквозь густыя рѣсницы прорывалось гораздо чаще выраженіе гордости и любви, чѣмъ гнѣва; сверхъ того въ нихъ сквозило ещё что-то такое, что хотя и не могло быть названо прямо страстнымъ желаньемъ, но могло бы легко имъ сдѣлаться, еслибъ она не подавляла его тотчасъ же силою воли.

LXI.

Ея лоснящіеся волосы обрамляли высокій, свѣтлый лобъ, обличавшій замѣчательный умъ. Ея брови изгибались, какъ радуги, щёки цвѣли румянцемъ молодости, сквозь который внезапно сверкалъ какой-то прозрачный блескъ, точно молнія пробѣгала по ея жиламъ. Всё ея существо было проникнуто какой-то невыразимой граціей. Ростъ ея былъ великолѣпенъ: я терпѣть не могу маленькихъ женщинъ.

LXII.

Нѣсколько лѣтъ тому назадъ она вышла замужъ за пятидесяти-лѣтняго старика. Мужей такого рода на свѣтѣ довольно; но я думаю, что, вмѣсто одного пятидесяти-лѣтняго, лучше бы имѣть двухъ двадцатипяти-лѣтнихъ, особенно въ странѣ, близкой къ солнцу. Я увѣренъ — mi vien in mente — что даже самыя добродѣтельныя женщины предпочитаютъ мужей, которымъ около тридцати.

LXIII.

Это, надо сознаться, печально; но во всёмъ виновато безстыдное солнце. Оно никакъ по хочетъ оставить въ покоѣ нашу безпомощную плоть, а, напротивъ, жаритъ её, печётъ и возбуждаетъ до-того, что, не смотря на всевозможные молитвы и посты, плоть оказывается немощной и губитъ съ собой душу. То, что люди зовутъ любезностью, а небеса похотью, дѣйствуетъ несравненно сильнѣе въ жаркихъ странахъ.

LXIV.

Счастливы народы нравственнаго Сѣвера, гдѣ всё — добродѣтель, и гдѣ зима выгоняетъ чёрный грѣхъ дрожать отъ холода за двери. (Извѣстно, что снѣгъ довёлъ до раскаянія святого Антонія.) Тамъ присяжные пряно опредѣляютъ цѣну женщины, налагая пеню на соблазнителя, и онъ безпрекословно платитъ, потому-что грѣхъ таксированъ.

LXV.

Имя мужа Джуліи было — Альфонсо. Очень ещё не дурной для своихъ лѣтъ, онъ не былъ но любимъ, ни ненавидимъ своей женой; вообще, они жили, какъ множество подобныхъ паръ, снося, по соглашенію, взаимныя слабости, не составляя одного цѣлаго, но и не будучи совершенно раздвоены. Впрочемъ, мужъ Джуліи былъ ревнивъ, хотя этого и не показывалъ: ревность не любитъ выставлять себя на показъ свѣту.

LXVI.

Джулія — не понимаю какимъ образомъ — была въ большой дружбѣ съ Донной-Инесой. Вкусы ихъ были совершенно различны: такъ, напримѣръ, Джулія, во всю свою жизнь не написала ни одной строчки. Злые языки болтали (но я увѣренъ, что это клевета, потому-что злословіе любитъ подкопаться подъ всё), будто бы Инесѣ, ещё до свадьбы Дона-Альфонса, случилось однажды забыть съ нимъ свою благоразумную воздержанность.

LXVII.

Къ этому прибавляли, что будто интимность эта продолжалась и впослѣдствіи; но приняла болѣе невинный характеръ, такъ-что Инеса даже подружилась съ женой Альфонсо. Лучше она не могла поступить: Джулія была польщена покровительствомъ такой благоразумной женщины, а Донъ-Альфонсо остался доволенъ одобреніемъ своего вкуса. Во всякомъ случаѣ, если эта тактика не могла совершенно зажать ротъ злословію, то, по-крайней-мѣрѣ, значительно его смягчила.

LXVIII.

Не знаю, успѣли ли пріятели открыть глаза Джуліи, или, можетъ-быть, она догадывалась объ этомъ сама — вѣрно только, что она никогда не обнаруживала своихъ подозрѣній ни однимъ словомъ. Можетъ-быть, она не знала ничего, или, не обративъ вниманія вначалѣ, сдѣлалась ещё болѣе равнодушной потомъ — я рѣшать не берусь, такъ искусно хранила она тайну въ своёмъ сердцѣ.

LXIX.

Она часто видѣла Жуана, и не рѣдко позволяла себѣ ласкать прелестнаго мальчика. Это могло быть совершенно невинно, пока ей было двадцать лѣтъ, а ему тринадцать. Но, признаюсь, едва ли бы воздержался я отъ улыбки, при видѣ этихъ ласкъ, когда ей стало двадцать три, а ему шестнадцать. Небольшое число лѣтъ творитъ удивительныя перемѣны, особенно у народовъ, горячо согрѣваемыхъ солнцемъ.