Очерки по истории русской цензуры (Скабичевский) — ДО

I.

Когда возможна будетъ настоящая, полная и всесторонняя Асторія нашей цензуры, но обнародованіи и изслѣдованіи всей той массы документовъ, которые до сихъ поръ составляютъ административную тайну и хранятся въ недосягаемыхъ архивахъ, я убѣжденъ, что и тогда десятилѣтіе отъ 1855 по 1865 годъ, подлежащее нашему разсмотрѣнію, будетъ названо смутнымъ и хатотическимъ періодомъ въ исторіи русской цензуры. Это было время полной цензурной анархіи. Но это слово анархія отнюдь не слѣдуетъ принимать въ томъ смыслѣ, чтобы цензура сдѣлалась такъ слаба, что все проходило сквозь нее безпрепятственно, какъ будто ея совсѣмъ не существовало. Напротивъ того, она заявляла о своемъ существованіи болѣе, чѣмъ когда-либо, но въ ней замѣчалось полное отсутствіе какого бы то ни было руководящаго принципа, опредѣленныхъ требованій, единства въ отправленіи ея своихъ обязанностей. Всѣ многочисленные члены ея вѣдомства разбились на отдѣльныя, враждебныя группы, ежедневно вступавшія въ ожесточенную борьбу между собою, и пропускъ чего бы то ни было, начиная отъ самаго смѣлаго и кончая невиннѣйшимъ, сталъ зависѣть отъ слѣпого, непредвидѣннаго случая.

Было бы совершенно ошибочно предполагать, чтобы съ общимъ оживленіемъ жизни во всѣхъ ея сферахъ и отправленіяхъ, съ общимъ стремленіемъ къ либеральнымъ реформамъ, обуявшимъ всѣ слои общества, и цензура сразу встала на либеральную почву, какъ это было нѣкогда въ началѣ царствованья Александра I. Если первое десятилѣтіе XIX вѣка имѣетъ не мало аналогическихъ сторонъ съ эпохою отъ 55 по 65 годовъ, то отнюдь эта аналогія не простирается на исторію цензуры. При Александрѣ I цензурная реформа была чуть ли не первымъ дѣломъ правительства при самомъ вступленіи на престолъ молодого императора; теперь же, напротивъ того — иныя болѣе важныя и существенныя реформы поглотили все вниманіе правительства; печать же долгое время, почти цѣлое десятилѣтіе, оставалась все при тѣхъ же тягостныхъ законахъ, при которыхъ она существовала при Николаѣ; если же и предпринимались кое-какія реформы въ этомъ отношеніи, то по большей части онѣ клонились не столько къ освобожденію прессы отъ прежнихъ узъ, сколько къ обузданію ея и введенію въ прежнія границы.

Тѣмъ не менѣе, никогда ни до, ни послѣ того печать не была такъ либеральна и смѣла, никогда ей такъ много не допускалось, никогда не имѣла она такого рѣшающаго, почти господствующаго голоса въ русской жизни, какъ именно въ это достопамятное десятилѣтіе. Обойденная реформами, она затмила собою жалкую прессу эпохи Александра I, несмотря на то, что послѣдняя опиралась на либеральныя постановленія. И это очень понятно. Въ началѣ царствованія Александра I русская пресса находилась еще въ зародышѣ. Самый кругъ интеллигенціи въ это время былъ еще очень узокъ, и, не простираясь въ глубь общества, обнималъ собою одни верхи, сливки его. Верхи эти, увлеченные грандіозными событіями запада, смотрѣли на жалкую русскую прессу сверху внизъ, и, поощряя ее, въ тоже время питали къ ней высокомѣрное презрѣніе, и сама она безъ читателей, безъ умственныхъ силъ и матеріальныхъ средствъ, находясь въ полной зависимости отъ великодушныхъ меценатовъ, поневолѣ была принижена, робка и ничтожна. Теперь же кругъ интеллигенціи значительно расширился, глубоко внедрился въ средніе слои общества, и пресса, богатая плеядою блестящихъ и образованнѣйшихъ талантовъ, опиралась на массу читающей публики. Когда, послѣ крымской войны, послѣдовалъ взрывъ реформеннаго энтузіазма, это было уже не увлеченіе кружка, а массовое движеніе, чисто стихійное. Подобныя же стихійныя движенія имѣютъ то свойство, что они нетолько рушатъ всѣ воздвигаемыя имъ преграды, но увлекаютъ ихъ за собою, такъ что преграды обращаются иногда въ участниковъ движенія. Тоже случилось и въ разсматриваемое нами время. Общее движеніе, увлекшее за собою прессу, вмѣстѣ съ тѣмъ увлекло и значительную часть самихъ цензоровъ, и грозныя цензурныя постановленія конца сороковыхъ годовъ начали безцеремонно обходиться, а если и употреблялись, какъ слѣпое орудіе со стороны наиболѣе рьяныхъ приверженцевъ дореформенныхъ порядковъ, то возбуждали протесты и оппозицію въ либеральномъ мірѣ, и реакціонеры очень часто принуждены бывали отступать.

Вотъ какими характеристическими чертами рисуетъ положеніе цензурнаго вѣдомства въ этотъ періодъ д. ст. сов. Берте въ своей запискѣ, представленной имъ въ 1862 году въ качествѣ предсѣдателя комитета для пересмотра цензурнаго устава: «Здѣсь серіёзно возникаютъ вопросы: почему же цензура неудовлетворительно исполняетъ свою обязанность? Почему она допускаетъ уклоненіе литературныхъ произведеній за указанныя имъ границы? Заключается ли такое послабленіе только въ качествахъ и произволѣ самихъ цензоровъ, или имѣются еще другія къ тому побужденія? Надобно сознаться, что сначала, когда литературные органы гласности, пріобрѣвъ или придавъ себѣ большую свободу слова сравнительно съ прежнею, со всею пылкостью и страстностью ложно понятой свободы устремилась къ обсужденію и обработкѣ такихъ предметовъ, которые прежде лежали внѣ литературной сферы, цензоры захвачены были такимъ порывомъ, такъ сказать, врасплохъ; переходъ отъ стараго строя словесности къ новому засталъ ихъ неприготовленными, недостаточно вразумленными. Главное управленіе цензуры, руководящее цензоровъ, не успѣло еще снабдить ихъ сколько-нибудь положительными наставленіями, да и не могло предвидѣть всѣхъ частныхъ случаевъ, всѣхъ вопросовъ и предметовъ, по которымъ цензура могла встрѣтить недоразумѣніе. Слѣдствіемъ сего были нетолько шаткость, но и полное разнообразіе дѣйствій. Тогда какъ одни цензора, понимая дарованную литературѣ свободу въ слишкомъ обширномъ смыслѣ, и, можетъ быть, сочувствуя общему движенію, дозволяли болѣе и болѣе разливаться этому потоку, другіе, неумѣвшіе постигнуть истинныхъ видовъ правительства, или считавшіе новое направленіе противнымъ своей обязанности и своимъ убѣжденіямъ, упорно сопротивлялись всякому облегченію и снисхожденію. Въ такомъ положеніи дѣла, одни цензоры были устранены начальствомъ, другіе же сами сознали свою несостоятельность и удалились добровольно. Вновь назначенные цензора, не имѣя опытности прежнихъ, встрѣтили литературное поле уже разработаннымъ по новой системѣ, и, можетъ быть, считая ее законно признанною, продолжали дѣлать послабленія, за которыя также подвергались взысканіямъ Главнаго управленія цензуры, которое непрерывно, и по собственному побужденію, и по настоянію другимъ вѣдомствъ, считавшихъ себя оскорбленными въ журнальныхъ статьяхъ, касавшихся предметовъ ихъ управленія, обращались къ цензорамъ съ наставленіями, указаніями, подтвержденіями и выговорами, и даже многихъ изъ нихъ удаляло отъ должностей, увѣщевало издателей и редакторовъ журналовъ, и нѣкоторыя изъ повременныхъ изданій прекратило. Но всѣ эти мѣры не вполнѣ достигали своей цѣли: цензурныя упущенія продолжаются доселѣ; авторы и издатели прибѣгаютъ къ разнымъ изворотамъ, чтобы провести цензора, осаждаютъ его неотступно, заваливаютъ грудами статей, которыя ни въ какомъ случаѣ не могутъ появиться въ свѣтъ, и напрасно отнимаютъ у цензоровъ время. Къ этой безпрерывной борьбѣ присоединяется часто общественное мнѣніе, направляемое литераторами противъ цензуры, а въ иныхъ случаяхъ и нѣкоторое сочувствіе самихъ цензоровъ успѣхамъ литературы и преуспѣянію тѣхъ отраслей знанія или сторонъ общественной жизни, которыхъ касаются сочиненія. Въ такомъ положеніи цензорамъ остается только дѣйствовать съ полнымъ самоотверженіемъ. Но если и самые благоразумные и преданные правительству цензора, несмотря на всѣ побужденія, изысканія и предстоящее даже удаленіе отъ службы, впадаютъ въ ошибки, оказывая послабленіе писателямъ и редакторамъ, то надобно сознаться, что цензурѣ, въ настоящемъ положеніи, недостаетъ силы, необходимой для энергическаго исполненія своего долга, силы, которую она могла бы противопоставить враждебному натиску литературы. Скажемъ прямо: уклоненіе печатныхъ литературныхъ произведеній отъ указаннаго имъ направленія составляетъ не исключительную вину цензоровъ; оно объясняется обстоятельствами времени и поддерживается несоотвѣтствующимъ настоящимъ потребностямъ, страдательнымъ положеніемъ цензуры»…

Но было бы ошибочно предполагать, что пресса «захвативъ — какъ выражается Берте — врасплохъ неприготовленныхъ и маловразумленныхъ цензоровъ», сразу заняла то положеніе, какое она имѣла въ половинѣ 60-хъ годовъ. Положеніе это было завоевано прессою медленно, шагъ за шагомъ, путемъ непрерывной борьбы — правда, весьма упорной, но заключавшейся не въ какихъ-либо грандіозныхъ сраженіяхъ, а въ безконечномъ рядѣ ежедневныхъ мелкихъ стычекъ. Уже въ первой половинѣ 1855 года, въ главномъ управленіи цензуры начали раздаваться оппозиціонные голоса, протестущіе противъ излишнихъ строгостей цензуры. Во главѣ этихъ протестантовъ являются товарищъ министра народнаго просвѣщенія- князь Вяземскій и членъ Главнаго управленія, цензуры Скрипицинъ. Такъ, когда по поводу одной переводной статьи, въ которой проводилась параллель между современнымъ состояніемъ Франціи и Голландіи, нѣкоторые члены Главнаго управленія цензуры выразили подозрѣніе, что въ статьѣ заключаются злонамѣренные намеки, князь Вяземскій письменно возражалъ противъ этихъ подозрѣній. «Нельзя не сожалѣть, писалъ онъ: — о кривомъ направленіи нѣкоторыхъ умовъ, слишкомъ щекотливыхъ, которые во всякомъ похвальномъ отзывѣ о чужомъ порядкѣ вещей ищутъ тайнаго порицанія порядка, у насъ существующаго, и во всякомъ замѣчаніи на постороннія злоупотребленія и недостатки видятъ лукавый намекъ на наши». Это мнѣніе князя Вяземскаго превозмогло, и статья была пропущена. Скрипицинъ въ томъ же году отстоялъ подобнымъ же образомъ какую-то повѣсть, которую цензоръ не пропускалъ, въ свою очередь, подозрѣвая автора въ тайной злонамѣренности. «Я полагаю, писалъ Скрипицинъ: — что цензоръ долженъ ограничиться разсмотрѣніемъ статьи, не входя въ Сужденія о предполагаемыхъ намѣреніяхъ автора».

Мы уже говорили выше, что извѣстія съ поля войны составляли монополію «Русскаго Инвалида», прочія же, какъ газеты, такъ и журналы, ограничивались лишь перепечаткою сообщаемаго въ «Русскомъ Инвалидѣ». Въ 1854 году редакторы «Современника» обратились-было съ просьбою въ Главное управленіе цензуры о дозволеніи имъ помѣщать свои извѣстія о военныхъ дѣйствіяхъ. Но имъ было отказано на томъ основаніи, какъ писалъ военный министръ, что «отъ подобнаго совмѣстничества можетъ пострадать „Русскій Инвалидъ“, доходы съ изданія коего имѣютъ благотворительную цѣль». Цензора же еще болѣе усугубили эту монополію «Русскаго Инвалида»: они не допускали печатанія въ періодическихъ изданіяхъ нетолько какихъ-либо корреспонденцій изъ военнаго лагеря, но даже и беллетристическихъ произведеній съ военною обстановкою. При такихъ условіяхъ «Севастопольскимъ разсказамъ» гр. А. Толстова предстояла печальная участь пролежать въ портфелѣ автора, Богъ знаетъ, сколько времени. Но въ маѣ мѣсяцѣ 1855 г. редакторъ «Современника» И. Панаевъ обратился въ Главное управленіе цензуры съ новою просьбою о дозволеніи печатать въ «Современникѣ», какъ извѣстія о военныхъ дѣйствіяхъ, такъ и военную беллетристику. «Такого рода статьи, писалъ онъ: — должны быть, кажется, достояніемъ всѣхъ газетъ и журналовъ, а не одного „Русскаго Инвалида“, или „Сѣверной Пчелы“, ибо патріотизмъ — чувство неотъемлемое ни у кого, присущее всѣмъ и не раздающееся, какъ монополія. Если литературные журналы будутъ вовсе лишены права разсказывать о подвигахъ нашихъ героевъ, быть проводниками патріотическихъ чувствъ, которыми живетъ и движется въ сію минуту вся Россія, то оставаться редакторомъ литературнаго журнала будетъ постыдно… Развѣ мы, редакторы этихъ журналовъ, не русскіе по сердцу и убѣжденіямъ? Можемъ ли мы оставаться въ эти минуты совершенно чуждыми великимъ совершающимся событіямъ? Можемъ ли подавить въ себѣ всѣ патріотическія стремленія, порыванія, чувства? Описывая петербургскія новости провиціальнымъ нашимъ читателямъ, мы не смѣемъ упомянуть о томъ, какъ Государь Императоръ изволилъ дѣлать смотръ петербургской дружинѣ государственнаго ополченія, энтузіазмъ всѣхъ видѣвшихъ это, наши впечатлѣнія, наши слезы, наши ощущенія при этомъ зрѣлищѣ!»

Князь Долгорукій уважилъ просьбу Папаева, и ему было разрѣшено печатать нетолько повѣсти изъ военнаго быта, но и военныя корреспонденціи. Дозволеніе это, само собою разумѣется, простиралось и на всю прессу, которая не замедлила воспользоваться льготою. «Современникъ» праздновалъ побѣду тѣмъ, что въ іюньской же книжкѣ 1855 года появилось начало военныхъ разсказовъ гр. Л. Толстого, причемъ заглавіе перваго разсказа «Севастополь въ декабрѣ мѣсяцѣ, Л. Н. Т.» было напечатано въ оглавленіи нумера самымъ крупнымъ шрифтомъ. Послѣ этого разсказы и повѣсти изъ военнаго быта и корреспонденціи изъ-подъ Севастополя посыпались, какъ изъ рога изобилія, и ни одинъ нумеръ «Современника» не обходился безъ нѣсколькихъ статей въ этомъ родѣ.

Въ томъ же 1855 году было представлено въ московскую цензуру второе изданіе книги «Выбранныя мѣста изъ переписки Гоголя». Московская цензура, сверхъ того, что было выпущено изъ перваго изданія, отмѣтила еще нѣсколько мѣстъ. Но князь Вяземскій подалъ слѣдующее мнѣніе по этому поводу: «Полагаю, что мѣста, отмѣченныя московскою цензурою въ книгѣ „Выбранныя мѣста изъ переписки Гоголя“, могутъ и должны быть безъ малѣйшаго сомнѣнія разрѣшены къ перепечатанію. Болѣе того, желательно бы представить вновь и письма (19, 20, 21, 26 и 28), вовсе изъ помянутой книги исключенныя цензурою прежнихъ годовъ. Не помню въ подробности содержанія этихъ писемъ, но, судя по общему духу книги, духу высоконравственному, чисто религіозному и православному, нельзя не предполагать, что эти письма могутъ быть съ пользою допущены къ напечатанію. Впрочемъ, если и встрѣтились бы въ нихъ нѣкоторыя рѣзкія выраженія, возбуждающія сомнѣнія цензуры по своему изложенію, но вовсе не предосудительныя по смыслу, они не должны подвергаться безусловной строгости цензуры; эта рѣзкость выраженій принадлежитъ къ характеристическимъ особенностямъ таланта автора, и при общемъ направленіи настоящаго сочиненія, придастъ только болѣе блеска и живости разсужденіямъ нравственнымъ и назидательнымъ».

Тотъ же 1855 годъ ознаменовался уничтоженіемъ того безусловнаго veto, которое тяготѣло надъ просьбами объ изданіи новыхъ періодическихъ изданій. Въ этомъ году было разрѣшено изданіе разомъ двухъ московскихъ журналовъ «Русскаго Вѣстника» и «Русской Бесѣды».

Г. Катковъ, въ просьбѣ своей о изданіи новаго журнала, обратился къ министру народнаго просвѣщенія съ слѣдующими сло вами: «Просвѣщеніе, распространявшееся поверхностно и непосредственно изъ чуждыхъ источниковъ, теперь почувствовалось въ глубинѣ собственной нашей народности. Прекрасные проблески поэзіи и искуства возвѣстили міру присутствіе новаго духовнаго дѣятеля въ семьѣ человѣчества. Должно желать, чтобы образованіе наше укрѣплялось въ этомъ направленіи, чтобы все болѣе и болѣе прояснялся собственно русскій взглядъ на вещи, чтобы русскій умъ также свергъ съ себя иго чуждаго слова, чтобы наша литература, созрѣвая и обогащаясь, могла доставлять удовлетвореніе всѣмъ умственнымъ потребностямъ русскаго человѣка. Однѣхъ запретительныхъ мѣръ недостаточно для огражденія умовъ отъ несвойственныхъ вліяній; необходимо возбудить въ умахъ положительную силу, которая бы противодѣйствовала всему, ей не сродному. Къ сожалѣнію, мы въ этомъ отношеніи вооружены недостаточно… Отъ праздномыслія лучшее средство есть трудъ, совершаемый на глазахъ у всѣхъ, подлежащій общему суду и оцѣнкѣ, и потому должно желать, чтобы сколь можно болѣе процвѣтали у насъ законныя и публичныя средоточенія умственной дѣятельности».

Въ представленную при этой просьбѣ программу новаго журнала г. Катковъ включилъ, между прочимъ, и политическій отдѣлъ. Этотъ отдѣлъ допускался до того времени лишь въ четырехъ газетахъ: «С.-Петербургскихъ» и «Московскихъ Вѣдомостяхъ», «Сѣверной Пчелѣ» и «Русскомъ Инвалидѣ»; во всѣхъ же прочихъ періодическихъ изданіяхъ онъ издавна былъ безусловно воспрещенъ. Ходатайство г. Каткова было подкрѣплено письмомъ попечителя московскаго университета генералъ-адъютанта Назимова, который, отдавая «полную справедливссть отличнымъ способностямъ просителя», представилъ лишь нѣсколько возраженій съ экономической точки зрѣнія относительно «Московскихъ Вѣдомостей». Это побудило г. Каткова нѣсколько измѣнить свою программу; но политическій отдѣлъ былъ сохраненъ — и это была новая побѣда прессы, такъ какъ вслѣдъ за г. Катковымъ и всѣ прочія періодическія изданія исходатайствовали себѣ расширеніе своихъ программъ и дозволеніе говорить о политикѣ.

Одновременно съ г. Катковымъ начали хлопотать объ изданіи новаго журнала и опальные московскіе славянофилы, но имъ было, конечно, гораздо труднѣе выхлопотать разрѣшеніе. "Вскорѣ послѣ того (то есть послѣ присяги новому Императору), говоритъ въ своихъ воспоминаніяхъ покойный Кошелевъ: — мы задумали издавать журналъ, но препятствій къ тому оказалось много. Въ сотрудникахъ, и весьма даровитыхъ, у насъ не было недостатка; но многіе изъ нихъ, Хомяковъ, И. Кирѣевскій, К. Аксаковъ и нѣкоторые другіе, были подъ цензурною опалою, т. е. всѣ ихъ статьи должны были цензуроваться не въ Москвѣ, а исключительно въ Петербургѣ. Такое распоряженіе было сдѣлано вслѣдствіе статей, ими представленныхъ къ напечатанію во 2-й книгѣ «Московскаго Сборника». Я былъ нѣсколько разъ у попечителя университета В. И. Назимова, ѣздилъ въ Петербургъ къ А. С. Норову, тогдашнему министру народнаго просвѣщенія; отправлялся туда и Хомяковъ. Наконецъ, послѣ долгихъ хлопотъ и разнаго рода разъясненій, особенно при горячемъ содѣйствіи В. И. Назимова, я получилъ разрѣшеніе издавать журналъ подъ именемъ «Русская Бесѣда».

Содѣйствіе В. И. Назимова въ этомъ дѣлѣ заключалось въ двухъ письмахъ, посланныхъ имъ въ Главное правленіе цензуры и написанныхъ подъ несомнѣннымъ вліяніемъ и руководствомъ правителя канцеляріи Назимова, М. Н. Похвиснева. Въ первомъ письмѣ онъ адресовался къ князю Вяземскому, и, между прочимъ, писалъ: «Москва, гдѣ въ званіи издателей журнала когда-то дѣйствовали благороднѣйшіе представители русскаго слова, Карамзинъ и Жуковскій, гдѣ въ томъ же званіи съ пользою трудился Каченовскій, Полевой, Надеждинъ и многіе другіе, гдѣ возникла и развилась большая часть нашихъ талантовъ, въ настоящее время лишена всякой литературной дѣятельности и почти не имѣетъ журнала, въ которомъ московскіе ученые и литераторы могли бы размѣниваться своими мыслями и высказывать свои убѣжденія на пользу русскаго просвѣщенія. Я считаю излишнимъ входить здѣсь въ разсмотрѣніе причинъ такого упадка отечественной словесности въ городѣ, гдѣ она преимущественно процвѣтала въ прежнее время. Но, конечно, истинно любящіе русское просвѣщеніе пожелаютъ, чтобы наша словесность выведена была изъ этого усыпленія»… «Поступившее уже въ министерство народнаго просвѣщенія, говоритъ далѣе Назимовъ: — прошеніе Каткова объ изданіи въ Москвѣ журнала, по моему мнѣнію, не должно служить препятствіемъ къ другимъ предпріятіямъ подобнаго рода. Я даже думаю, что совмѣстное изданіе двухъ и болѣе журналовъ могло бы скорѣе дѣйствовать къ пробужденію полезной литературной дѣятельности въ Москвѣ».

Не получивъ никакого отвѣта на это письмо, Назимовъ обратился затѣмъ съ новымъ письмомъ на этотъ разъ къ самому министру А. С. Норову. «Вашему превосходительству не безъизвѣстно, писалъ онъ въ этомъ письмѣ: — что въ послѣднее время публичная литературная дѣятельность, вслѣдствіе крайне стѣснительныхъ мѣръ цензуры, у насъ замѣтно ослабѣла. Стремленіе мысли и умственнаго развитія особенно должно было имѣть вредныя послѣдствія, какъ для успѣховъ отечественнаго просвѣщенія, такъ и вообще для нравственнаго состоянія русскаго общества; наша публика, уже достигшая извѣстной степени образованія, не находя для себя умственной пищи въ скудныхъ произведеніяхъ отечественнаго слова, по необходимости должна была обратиться къ источникамъ иностраннымъ, не всегда безукоризненнымъ, и въ нихъ почерпать всѣ свои насущныя свѣдѣнія. Между тѣмъ, русская мысль и русское слово, при всѣхъ запретительныхъ мѣрахъ, не могли, однакожъ, совершенно остановиться въ своемъ развитіи: не имѣя возможности высказываться гласнымъ образомъ, они искали себѣ исхода на другомъ, болѣе безопасномъ пути, и вслѣдствіе этого приняли странное и совершенно неестественное направленіе. Вмѣсто печатной, гласной литературы образовалась литература безгласная, письменная. Въ рукахъ читающей публики появились, во множествѣ списковъ, разныя сочиненія по всѣмъ современнымъ вопросамъ наукъ и словесности, и между ними, разумѣется, нашли себѣ путь и рукописи, содержанія не совершенно одобрительнаго. Но что всего прискорбнѣе: невозможность, въ которую были поставлены наши писатели, и вообще образованные люди печатно высказать свои мысли, была, можно сказать, одною изъ главныхъ причинъ того неудовольствія и того ропота, которые съ нѣкотораго времени обнаружились въ нашемъ обществѣ. Всѣ стѣснительныя по части народнаго просвѣщенія мѣры вызваны были, какъ мнѣ кажется, излишнемъ опасеніемъ революціонныхъ идей, волнующихъ умы въ Западной Европѣ. Пора, наконецъ, убѣдиться, что эти идеи, какъ совершенно намъ чуждыя и противоположныя кореннымъ началамъ русской жизни, не могутъ имѣть вліянія на дѣйствія большинства нашего общества. Впрочемъ, русское правительство такъ сильно, что оно всегда можетъ съ успѣхомъ противодѣйствовать вторженію вредныхъ и ложныхъ началъ, не препятствуя черезъ то правильному и неизбѣжному ходу просвѣщенія. Въ настоящее время необходимо дать большій просторъ и движеніе нашей умственной жизни, для чего слѣдуетъ поощрять нашихъ писателей и наши таланты, обращая ихъ отъ вреднаго бездѣйствія, въ которомъ они коснѣютъ, разрѣшаясь только въ безплодныхъ сѣтованіяхъ, къ трудамъ полезнымъ. Само собою разумѣется, что одною изъ первыхъ мѣръ, для достиженія этой цѣли, должно быть смягченіе цензурныхъ правилъ, доведенныхъ въ послѣднее время до такой степени строгой придирчивости, при которой уже невозможна никакая литература. Не входя въ подробности по этому вопросу, я скажу только, что для выхода изъ того запутаннаго положенія, въ которое поставлена наша цензура, необходимо вернуться къ коренному уставу 1828 года, отмѣнивъ всѣ послѣдующія дополнительныя постановленія, ничего существенно недополняющія и только затрудняющія прямыя дѣйствія благоразумной цензуры»…

Далѣе затѣмъ Назимовъ изглагаетъ исторію славянофильства въ Россіи, стараясь оградить славяновиловъ отъ несправедливыхъ подозрѣній ихъ въ неблагонамѣренности. Такъ онъ доказываетъ, что славянофилы не имѣютъ ничего общаго съ панславистами, кличкою, сочиненною западными публицистами, что возникли они вслѣдствіе отрезвленія послѣ упоенія иноземными образцами и обращенія къ изученію отечественной старины и исторіи, причемъ само правительство одобряло и поощряло нашихъ ученыхъ и литераторовъ на этомъ благородномъ пути, доказательствомъ чего служатъ учрежденіе археологической комиссіи и изданіе разныхъ актовъ историческаго и юридическаго содержанія и древностей государства Россійскаго.

«Къ сожалѣнію, пишетъ онъ далѣе: — нашлись люди, которые заподозрили такъ называемыхъ славянофиловъ въ какихъ-то политическихъ замыслахъ и признали ихъ людьми опасными и вредными, чѣмъ-то въ родѣ якобинцевъ, тогда какъ это люди весьма мирные, благочестивые отцы семейства, помѣщики, вовсе не помышляющіе о нарушеніи законнаго порядка вещей. Можно отвергать крайніе выводы ихъ мнѣнія, но нельзя вполнѣ осуждать самое направленіе, потому что оно основано на чистой любви ко всему отечественному, къ уставамъ нашей церкви, къ народнымъ нашимъ обычаямъ, къ нашему родному языку и, вмѣстѣ съ тѣмъ, на сочувствіи къ единоплеменнымъ и единовѣрнымъ народамъ. Люди, раздѣляющіе этотъ образъ мыслей, даже и въ его исключительности, отличаются благородными нравственными свойствами и не заслуживаютъ того нареканія, которому они. по недоразумѣнію, подверглись со стороны правительства. Если же обвинять всѣхъ любящихъ славянскую старину и исторію, то, пожалуй, можно назвать славянофилами и лучшихъ нашихъ писателей. Карамзинъ, Пушкинъ, Грибоѣдовъ, Гоголь любили обращаться мыслію къ древней Россіи и въ ней искать примѣровъ для нынѣшняго поколѣнія; однакожь, никто изъ благонамѣренныхъ и просвѣщенныхъ людей не почиталъ ихъ опасными и вредными писателями. Замѣчательно, что между такъ называемыми московскими славянофилами есть люди съ истиннымъ талантомъ. Приведу имена Хомякова, Аксаковыхъ, Кирѣевскаго»…

Старанія Кошелева, подкрѣпленныя подобнымъ энергическимъ ходатайствомъ Назимова, получили, какъ мы говорили уже, успѣхъ и изданіе «Русской Бесѣды» было допущено. Мало того, въ первый же годъ существованія этого журнала редакторы нашли возможность помѣстить въ немъ, почти всѣ тѣ статьи, которыя предполагались для 2-го выпуска «Московскаго Сборника» и были причиною недопущенія этого выпуска къ печати. Даже статья Аксакова «Богатыри великаго князя Владиміра», показавшаяся въ прежнее время чуть-что не революціонною, теперь была пропущена, хотя и въ настоящее время она возбудила въ Главномъ правленіи цензуры не малую борьбу. Такъ одинъ изъ членовъ Главнаго правленія отозвался о ней, что это «рукопись безполезная, отчасти безсмысленная, а между тѣмъ общее ея направленіе состоитъ въ томъ, чтобы выказать прелесть бывшей вольности». Другой членъ д. с. с. Рихтеръ написалъ слѣдующее: «Я не знаю, вредно ли славянофильство или нѣтъ, но я убѣжденъ въ томъ, что излишняя строгость цензуры направленія мыслей не измѣнитъ, а, напротивъ, придастъ имъ болѣе силы. Я направленія славянофильскаго не раздѣляю, и по сему самому считаю напечатаніе статьи „О богатыряхъ“ скорѣе полезнымъ… Статья эта безъ сомнѣнія подвергнется критикѣ, между тѣмъ, какъ мысли, которыя принуждены укрываться, остаются безъ всякаго контроля, безъ всякаго обсужденія и тѣмъ самымъ гораздо легче могутъ сдѣлаться впослѣдствіи опасными».

Отзывы всѣхъ прочихъ членовъ Главнаго управленія сгруппировались около двухъ выше приведенныхъ мнѣній, но рѣзче и сильнѣе всѣхъ и на этотъ разъ высказался кн. Вяземскій. Онъ устранилъ вопросъ о политическомъ значеніи славянофильскихъ идей, какъ неподлежащій вѣдѣнію цензуры". Въ отношеній же чисто литературномъ, писалъ онъ: — невозможно признать въ статьѣ ничего предосудительнаго… Цензура должна судить не лицо, не автора, а только представленное имъ сочиненіе. Если совращать ее съ прямыхъ правилъ, коими руководствоваться она должна въ силу даннаго ей устава, требовать, чтобы она иначе смотрѣла на рукописи славянофила, нежели на рукопись послѣдователя натуральной школы, то сужденія ея будутъ пристрастны, своевольны и слѣдовательно противузаконны. Что же касается прямо до статьи «О богатыряхъ», я никакъ не могу доискаться въ ней политическаго значенія и, во-первыхъ, просто потому, что не могу признать автора ея сумасшедшимъ, а одному безумію можно было бы приписать намѣреніе противодѣйствовать существующему законному порядку полу-историческою, полу-баснословною картиною нравовъ, обычаевъ и повѣрій, существовавшихъ въ Россіи почти за 1000 лѣтъ до насъ. Даже и сѣтованія объ этой отдаленной эпохѣ могутъ быть также неважны и чужды всякаго политическаго умысла, какъ общія сѣтованія поэтовъ о золотомъ вѣкѣ… Въ дополненіе къ моимъ замѣчаніямъ, позволяю себѣ подкрѣпить ихъ общимъ замѣчаніемъ. Болѣе 40 лѣтъ принадлежу я къ званію писателей. Съ нѣкоторымъ самолюбіемъ и съ благодарностью замѣчу, что дѣятельности моей по этому званію отчасти обязанъ я возможностью и честью подавать нынѣ голосъ мой въ Главномъ управленіи цензуры. Такимъ образомъ, думаю, безъ излишней гордости, что нельзя отказать мнѣ, по крайней мѣрѣ, въ опытности по этому вопросу. Руководствуясь этою опытностью и добросовѣстнымъ убѣжденіемъ, которое, впрочемъ, раздѣляли со мною лучшіе и благороднѣйшіе писатели, начиная съ Карамзина и Жуковскаго, скажу откровенно, что всѣ многочисленныя, подозрительныя и слишкомъ хитро обдуманныя притѣсненія цензуры не служатъ къ измѣненію въ направленіи мыслей, понятій и сочувствій. Напротивъ, они только раздражаютъ умы и отвлекаютъ отъ правительства людей, которые, по дарованіямъ своимъ, могутъ быть ему полезны и нужны. Наконецъ, эти притѣсненія могутъ именно возродить ту опасность, отъ которой думаютъ отдѣлаться прозорливостью цензурной строгости. Они могутъ составить систематическую оппозицію, которая и безъ журнальныхъ статей и мимо стоокой цензуры, получитъ въ обществѣ значеніе, вѣсъ и вліяніе… Слѣдуетъ опасаться дѣйствія и послѣдствій насильственнаго молчанія. Въ умѣренной свободѣ излагаемыя мнѣнія, желанія, даже и тогда, когда они не буквально согласны съ общимъ порядкомъ и ходомъ дѣйствительности, уже и тѣмъ безвредны, что они самымъ дѣломъ выраженія испаряются и къ тому же обезсиливаются и нейтрализуются противодѣйствіемъ другихъ мнѣній, другихъ воззрѣній, направленій. Взаперти всякій протестъ, даже въ основаніи своемъ безопасный, крѣпнетъ и безмолвно вооружается; правительство обязано заботиться о текущемъ днѣ и случайныхъ явленіяхъ, съ нимъ сопряженныхъ, по еще болѣе должно пещись о будущемъ и о событіяхъ, которыя могутъ зародиться въ настоящемъ, чтобы впослѣдствіи созрѣть и осуществиться".

Подкрѣпленная такою энергическою рѣчью кн. Вяземскаго, прогрессивная партія Главнаго правленія цензуры превозмогла, и статья «О богатыряхъ» была пропущена. Мы нарочно сдѣлали подробныя выписки изъ записки кн. Вяземскаго, чтобы показать, какія рѣчи начали ежедневно раздаваться въ стѣнахъ Главнаго правленія цензуры, какія мнѣнія съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе превозмогали въ немъ, и какими способами велась та борьба, о которой мы выше говорили. 1855 годъ ограничился тѣми первыми завоеваніями, о которыхъ шла рѣчь въ этой главѣ; т. е. періодическая пресса получила право печатать военныя корреспонденціи, и было разрѣшено два новыхъ журнала. Въ общемъ же тонѣ журналистика была попрежнему крайне сдержанна, робка, состояла исключительно изъ беллетристическихъ произведеній, сухихъ ученыхъ статей и индифферентныхъ извѣстій о новостяхъ наукъ, искуствъ, промышленности, изобрѣтеній и т. п., однимъ словомъ, ничѣмъ еще пока не отличалась отъ беллетристики начала 50-хъ годовъ. Довольно сказать, что, когда въ «Современникѣ» въ концѣ 1855 года начался рядъ статей подъ заглавіемъ «Очерки гоголевскаго періода», имѣвшихъ спеціальную цѣль опредѣлить значеніе Гоголя и критика его Бѣлинскаго, авторъ этихъ статей не смѣлъ назвать Бѣлинскаго по имени. Въ первой статьѣ, онъ называетъ его «авторомъ статей о Пушкинѣ»; статьи его именуетъ глухо "критикою гоголевскаго періода, центромъ которой были «Отечественныя Записки», а въ другомъ мѣстѣ говоритъ, что только-что высказанное мнѣніе извлечено имъ изъ статьи «О русской повѣсти и повѣстяхъ Гоголя», напечатанной ровно двадцать лѣтъ тому назадъ въ «Телескопѣ», 1835 г., часть XXVI, и принадлежавшей автору «Статей о Пушкинѣ». И только въ шестой уже статьѣ, напечатанной въ іюльской книжкѣ 1856 г., авторъ рѣшается впервые упомянуть имя Бѣлинскаго, и сказать прямо, что главнымъ дѣятелемъ критики гоголевскаго періода былъ Бѣлинскій. Изъ этого одного мы можемъ судить, какими медленными шагами выходила пресса наша изъ той подавленности, въ которой она находилась до 1855 года.

Выше мы видѣли, что въ либеральныхъ рѣчахъ прогрессивной партіи Главнаго управленія цензуры часто въ то время проскальзывало мнѣніе, что излишнія строгости цензуры ведутъ къ тому, что идеи, вмѣсто того, чтобы проводиться прямымъ путемъ въ легальной прессѣ, переходятъ на нелегальный путь, начинаютъ распространяться въ публикѣ въ рукописяхъ или напечатанныхъ за-границею и тайно провозимыхъ нецензурныхъ сочиненіяхъ. Дѣйствительно, никогда въ публикѣ не циркулировала такая масса рукописной и печатной нецензурной литературы, какъ именно въ разсматриваемое нами время. Очень понятно, что сдѣлавши первые шаги къ освобожденію прессы отъ излишнихъ цензурныхъ стѣсненій, правительство тотчасъ же озаботилось принять мѣры къ искорененію нецензурной литературы. Такъ циркуляромъ 26-го декабря 1855 г. было предложено министромъ внутреннихъ дѣлъ, С. Ланскимъ, всѣмъ начальникамъ губерній «строго наблюдать за водвореніемъ издаваемыхъ за-границею на русскомъ языкѣ разныхъ сочиненій, и своевременно останавливать этотъ незаконный промыселъ». 26-го октября 1857 г. циркуляръ этотъ былъ снова подтвержденъ: "Между тѣмъ сочиненія эти продолжаютъ печататься за-границей. Министерству внутреннихъ дѣлъ извѣстно, что нѣкоторыя изъ нихъ появляются въ Россіи и находятся въ обращеніи между частными лицами. Въ отвращеніе сего вновь предлагаю усилить мѣры осторожности и самымъ тщательнымъ образомъ слѣдить за появленіемъ всѣхъ вообще издаваемыхъ за границею на русскомъ языкѣ предметовъ книгопечатанія, изготовляемыхъ тамъ нынѣ возмутительныхъ сочиненій, имѣющихъ цѣлію поколебать основанія гражданскаго устройства нашего, и въ случаѣ открытія сей контрабанды немедленно оную конфисковать, и доставлять въ министерство внутреннихъ дѣлъ, адресуя прямо ко мнѣ въ собственныя руки.

Вмѣстѣ съ тѣмъ русское правительство снеслось съ правительствами дружественныхъ державъ, какъ, напримѣръ, Пруссіи и Саксоніи, о недопущеніи въ предѣлы этихъ державъ заграничной русской прессы.

II.

Въ 1856 и 1857 годахъ въ журналистикѣ замѣчается гораздо болѣе оживленія и смѣлости. Само правительство какъ бы возбуждаетъ прессу изъ ея прежней летаргія и подаетъ ей примѣръ гласности. Такъ въ «Морскомъ Сборникѣ» въ неоффиціальномъ отдѣлѣ, между прочимъ поднимается рядъ жгучихъ вопросовъ о воспитаніи, совершенно въ разрѣзъ съ господствовавшею до того времени воспитательной системой. Статьи Бема и знаменитые «Вопросы жизни» Н. И. Пирогова произвели сенсацію не столько по своему содержанію, сколько именно потому, что возможность появленія ихъ въ печати, и притомъ въ оффиціальномъ органѣ, производило впечатлѣніе отреченія правительства отъ прежнихъ порядковъ, объявленіе новой программы дѣйствій, а для печати это было своего рода поднятіе шлагбаума и приглашеніе къ участію въ обсужденіи цѣлаго ряда новыхъ и существенныхъ вопросовъ, которые у всѣхъ были на умѣ и на языкѣ. Статьи Бема и Пирогова сдѣлались предметами горячихъ обсужденій и восторженныхъ дифирамбовъ во всей журналистикѣ. «Нумера такого спеціально казеннаго журнала, какъ „Морской Сборникъ“, до той поры не выходившіе изъ предѣловъ морскаго вѣдомства, сдѣлались вдругъ настольными книгами у каждаго литератора и начали вращаться въ салонахъ на ряду съ „Современникомъ“, „Отечественными Записками“ и прочими журналами.

Но не ограничиваясь однѣми статьями о воспитаніи, „Морской Сборникъ“ первый подалъ примѣръ обличательной гласности, допустивши на своихъ страницахъ печатаніе статей, обнаруживавшихъ различныя злоупотребленія во время севастопольской войны чиновъ, какъ морского, такъ и прочихъ военныхъ вѣдомствъ. Примѣру „Морского“ послѣдовалъ и „Военный Сборникъ“, въ свою очередь открывшій на своихъ страницахъ обличительный отдѣлъ. Даже въ журналѣ „Министерства Внутреннихъ дѣлъ“, въ Правительственномъ указателѣ помѣщались иногда статьи, заключающія въ себѣ описанія неправильныхъ и ошибочныхъ дѣйствій мѣстныхъ начальствъ, и кн. Вяземскій сдѣлалъ даже 12 іюня 1857 г. распоряженіе о неперепечатываніи ихъ въ прочихъ періодическихъ изданіяхъ на томъ основаніи, что „въ органѣ министерства онѣ приличны, даже необходимы, но перепечатываніе ихъ въ другихъ сочиненіяхъ и періодическихъ изданіяхъ совершенно неумѣстно“.

Пресса, конечно, не замедлила послѣдовать этимъ примѣрамъ, преподаннымъ ей самимъ правительствомъ. Начался періодъ „обличительной гласности“ и горячаго обсужденія цѣлаго ряда вопросовъ, поднятыхъ жизнію. Появился рядъ новыхъ журналовъ. Многое, что лежало въ авторскихъ портфеляхъ, никогда не надѣясь выйти на свѣтъ, было теперь пропущено цензурою безпрепятственно. Литература входила въ моду, къ голосу ея внимательно прислушивались, ею интересовались, начинали бояться ея обличеній и приговоровъ. Высокопоставленныя лица приходили въ книжные магазины справляться, не вышло ли чего новенькаго. Не обходилось ни одного реформеннаго вопроса, въ рѣшеніе котораго литература не приняла бы самаго горячаго и вліятельнаго участія. Ниже мы разсмотримъ спеціально отношеніе цензуры къ прессѣ при рѣшеніи различныхъ реформенныхъ вопросовъ, какъ-то вопроса о гласности, объ освобожденіи крестьянъ, откупнаго, судебнаго и пр. Теперь же пока мы ограничимся характеристикою общаго отношенія цензуры къ печати конца 50 хъ годовъ.

Очень понятно, что съ усиленіемъ пульса общественной жизни и съ поднятіемъ ряда существенныхъ вопросовъ, со всѣхъ сторонъ начали раздаваться голоса противъ излишнихъ строгостей цензуры. Такъ представитель с.-петербургскаго цензурнаго комитета кн. Щербатовъ вооружался противъ множественности цензуръ и писалъ Норову: Нерѣдко бываетъ, что одно вѣдомство допускаетъ гласность какихъ-либо фактовъ, а другое запрещаетъ подобное, вслѣдствіе чего, естественно рождается въ писателяхъ и читателяхъ недоумѣніе и даже жалобы», и слова кн. Щербатова воочію передъ глазами всего министерства подтверждались вопіющимъ фактомъ: въ 1856 году была представлена въ Главное управленіе цензуры рукопись «Хозяйственное обозрѣніе Оренбургскаго края» изъ с.-петербургскаго комитета, и затѣмъ она поочередно перебывала въ министерствахъ внутреннихъ дѣлъ и финансовъ, въ вѣдомствахъ и почтовомъ и военно-учебныхъ заведеній, и у оберъ-прокурора Синода.

Предсѣдатель московскаго цензурнаго комитета Назимовъ въ свою очередь писалъ Норову, что для оживленія литературы необходимо смягченіе самыхъ правилъ цензурныхъ, доведенныхъ въ послѣднее время до такой степени строгой придирчивости, при которой уже невозможна никакая литература". «Не входя въ подробности по этому вопросу, писалъ онъ: — я скажу только, что для выхода изъ того запутаннаго положенія, въ которое поставлена наша цензура, необходимо вернуться къ коренному уставу 1828 года, отмѣнивъ всѣ послѣдующія дополнительныя постановленія, ничего существеннаго недополняющія и только затрудняющія прямыя дѣйствія благоразумной цензуры».

Не остался въ долгу передъ министерствомъ и новый предсѣдатель одесскаго цензурнаго комитета Н. И. Пироговъ и въ свою очередь представлялъ министру о своихъ затрудненіяхъ въ виду несоотвѣтствія цензурныхъ постановленій съ новымъ духомъ времени. «Съ нѣкотораго времени, писалъ онъ: — начали появляться во многихъ журналахъ и газетахъ обѣихъ столицъ статьи, въ которыхъ гласно высказываются мнѣнія о разныхъ вопросахъ общественнаго и служебнаго интереса, не исключая даже и самаго значенія цензурнаго устава… Статьи эти, какъ по предмету содержанія, такъ и по духу самаго изложенія, ни мало не отвергая неоспоримой благонамѣренности ихъ, выходятъ изъ ряда тѣхъ постановленій, которыми руководствуются доселѣ цензора ввѣреннаго управленію моему одесскаго цензурнаго комитета и поставляютъ ихъ въ крайнее затрудненіе отъ отношеній редакцій и авторовъ, навлекая незаслуженныя нареканія въ публикѣ. Цензора, соблюдая во всей точности предписанныя имъ въ руководство правила и не имѣя въ виду позднѣйшихъ распоряженій, измѣняющихъ дѣйствія ихъ по внутренней цензурѣ, остаются попрежнему строгими исполнителями предписанныхъ постановленій; авторы же и публика, ссылаясь на статьи „Русскаго Вѣстника“, „Морского Сборника“, „Сына Отечества“ и другихъ журналовъ, требуютъ отъ цензоровъ, по духу и направленію этихъ статей, соразмѣрнаго снисхожденія, и приносятъ мнѣ постоянно жалобы, а черезъ то побуждаютъ и самихъ цензоровъ обращаться ко мнѣ за наставленіями…»