О суде присяжных и о судах полицейских в России

О СУДЕ ПРИСЯЖНЫХ И О СУДАХ ПОЛИЦЕЙСКИХ В РОССИИ

Глас вопиющего в пустыни: уготовайте путь Господень, правы сотворите стези Бога нашего. Ис. XL, 3

ПРЕДИСЛОВИЕ

Все преобразования, все реформы вообще бывают двоякого рода. Влияние одних ограничивается сферой материальной, вещественной; другие непосредственным действием своим проникают в высшие сферы нравственного быта людей. Конечно, влияние первых распространяется иногда далее той цели, для коей они были в самом начале предприняты, — так как польза даже просто материальная часто производит выгодное действие в нравственном отношении. Не менее того отличительный характер обоего рода преобразований ясно существует и ясно отражается в прямых, непосредственных последствиях их. Так, например, здравое преобразование тарифа, утверждающее свободу торговли и обмена товаров, есть, по самому существу своему, реформа материальная; между тем как здравое преобразование учения народного, учебной части в государстве, есть реформа нравственная, моральная. И то и другое полезно и благотворно; но каждое в своем роде, в своей сфере. Различие состоит в степени важности и превосходства двух родов, двух сфер.

С тех пор, как Россия сделалась очевидным для всех театром различных реформ и преобразований, т. е. со времен Петра I-го, мы находим, что сии реформы были вообще реформы материальные. Они, без сомнения, имели свою пользу; но нельзя не согласиться, что, принимая в уважение всеобъемлемость, резкость, крутость сих реформ, влияние их было весьма незначительно на нравственное развитие русского народа605.

После Петра до времен Екатерины II-й какой-то дикий мрак объял Россию606, и за исключением некоторых военных происшествий, ознаменовавших царствования Анны и императрицы Елисаветы607, грустная мысль останавливается только на одном отрадном событии сего последнего царствования, на учреждении Московского университета608. Это учреждение в полном смысле можно назвать нравственной реформой. Сей же императрице Елизавете подобала бы великая честь и слава в истории за уничтожение смертной казни609, если бы благое и прямо религиозное намерение её оправдалось впоследствии на опыте610. К несчастью, от кнута, от плетей, от произвольных палок и розог в России умирает гораздо более людей, нежели где-либо от законных смертных приговоров.

Самая значительная, самая важная реформа царствования Екатерины II, «Учреждение губерний»611, будучи вследствие материального установления различных присутственных мест и ведомств, реформою материальною, имело вместе с сим характер решительно нравственный, моральный. Уже одно устроение собраний и совещаний дворянских должно было иметь и действительно имело благодетельное нравственное действие.

Учреждение губерний было заимствовано от остзейских губерний. Оно, конечно, могло бы быть более усовершенствовано, более приспособлено к русскому быту, и даже в намерениях и предначертаниях самой императрицы было много хорошего, полезного, не вошедшего в окончательное начертание сего важного узаконения. Это мы знаем теперь из жизнеописания единственного её советника в сем деле, графа Сиверса612, одного из самых замечательнейших государственных людей России. Излишне было бы далее распространяться о действии, которое имело в России учреждение губерний, о влиянии сей реформы на гражданское развитие если не всего русского народа, по крайней мере, некоторых классов оного. Все мыслящие в России вполне это знают и чувствуют. Впрочем, ещё доселе Россия живет этим узаконением Екатерины.

Царствование императора Александра I-го, озаренное славою столь необычайною и вместе столь же чистою, не представляет, к глубокому сожалению нашему, всех тех благотворных преобразований, коих все любящие Россию от него ожидали и желанием коих была наполнена собственная его великая и благая душа. Независимо от преобразований и нововведений материального рода, кои, конечно, имели свою пользу и даже окончательно и посредственно свое влияние на нравственное развитие народа, реформы прямо нравственного, морального рода ограничиваются весьма немногим и именно: прекращением обычая дарить крестьян дворянам; — это самая лучшая и важная реформа; и потом различными учреждениями по учебной части, увеличением числа университетов и училищ; и, наконец, освобождением, довольно, впрочем, плохим, крестьян остзейских губерний.

Одна из замечательных реформ сего царствования — едва ли не самая замечательная — состояла в учреждении министерств613. Нет сомнения, что во многих отношениях новый порядок упрочил более правильности в течении и производстве дел. Но вместе с тем, сколько пустых форм, сколько излишних, ни к чему не ведущих переписок, записок, бумаг всякого рода появилось в делопроизводстве с сим учреждением! Сколько скромных и более или менее соответствовавших практическим потребностям присутственных мест обращено в многосложные департаменты и даже в министерства, и все сие без нужды, без пользы, и следовательно, ко вреду, по крайней мере, финансов. Г-н Сперанский614 в одной записке говорит, что если бы 1812-й год нашел Россию при старом устройстве государственного управления, то государство не могло бы преодолеть всех препятствий по управлению, и что если оно их преодолело, то этим Россия обязана учреждению министерств. Надобно иметь необычайную веру в силу и действие реформ на бумаге и реформ в самых бумагах, чтобы дойти до такого заключения. Мы этой веры не имеем. И если бы посреди бесчисленных проектов и предположений г-на Сперанского ему удалось, например, основать гласное и словесное судопроизводство или отстранить, или только умерить телесные наказания, коими так богат, даже для женщин, свод законов; если бы даже он подумал об учреждении простых полицейских судов вроде тех, какие мы здесь предлагаем; то имя его вернее перешло бы к потомству; слава его была бы прочнее. Бумажные памятники недолговечны. Но нет! Все реформы, возникшие в голове его, — душа в них не участвовала — были реформы материального рода, все без исключения: от учреждения министерств до его пышного проекта общего государственного уложения, в котором изъяснено в подробности, как бумаги восходят и нисходят от одних мест и лиц к другим, и где едва в двух словах упоминается об освобождении крестьян!

Материальные реформы могут учредить только материальный порядок. Для жизни народа, для развития его нравственного и гражданского, преобразования должны быть согреты истинною христианскою любовью к людям, верою в высокое предназначение человека, глубоким уважением к его личности, к его душе бессмертной. И здесь, при мысли о таких преобразованиях, кои из души преобразователя прямо переходят в душу народа, мы невольно воспоминаем об этой важнейшей из всех реформ, об освобождении крестьян, твердо предпринятом Александром II. Все наши слова были бы бессильны для изъяснения того, что мы чувствуем при мысли об этом великом и святом предприятии, и нам остается вспомнить Вильберфорса615, который, дожив до окончательного и полного освобождения негров, умирая, произнес молитву Симеона: «Ныне отпущаеши раба твоего, владыко, по глаголу твоему, с миром…»616.

Такой реформы, призывающей к человеческой жизни несколько миллионов людей, обновляющей обширнейшее государство в Европе, достаточно, чтобы прославить какое бы то ни было царствование, и прославить самою чистою, неувядаемою, святою славою! Важность всех прочих реформ, сколь бы они ни были необходимы, бледнеет и ослабляется в сравнении с сею коренною и всеобъемлющею, все проникающею реформою. Не менее того преобразователь главнейшего не может оставаться равнодушным к преобразованиям второстепенным. И так мы видим появление проектов по разным частям государственного правления. Печатая наши мысли о судебных преобразованиях, мы упомянем здесь только о том, что нам известно о приготовляемых реформах по сей части.

Общее мнение в России с нетерпением ожидает перемен в судопроизводстве. Места и лица, занимающиеся в России составлением и редакциею законов, решились удовлетворить всеобщему желанию.

Дабы достойным образом соответствовать сему всеобщему желанию, столь настойчиво изъявленному всей Россиею, надлежало бы, кажется, подумать о преобразовании и судебного порядка вообще, и самых мест судебных; потому что все это гнило, бестолково и не отвечает самым скромным требованиям здравого, порядочного судопроизводства. Между тем мы видим, что сочинители или редакторы нового проекта преобразования судебного из тысячи зол избрали одно зло, конечно, весьма великое и весьма пагубное, но при всем том только одно, оставляя неприкосновенными множество иных зол. Это избранное в жертву зло можно означить общим названием судебной проволочки.

Мы имеем пред глазами «Журнал о главных началах, принятых соединенными департаментами гражданским и законов, при рассмотрении проекта нового устава гражданского судопроизводства». 36 заседаний было посвящено для рассмотрения сих начал. И если бы можно было допустить, что русское гражданское судопроизводство не требует никаких других преобразований, как сокращения времени в ходе дел, отстранения проволочки; то конечно, «принятые начала» можно было бы признать удовлетворительными, хотя и не вполне. Но разве это судопроизводство терпит только от проволочки, от множества инстанций, от неопределительности в различных постановлениях; от уродливого формализма, от бесконечной переписки? Нет! Оно все, с начала до конца, никуда не годится. Зачем довольствоваться отстранением одного зла, зла, повторяю, весьма великого, и не подумать о полном и стройном учреждении всего судебного порядка? Теперешний порядок в России, в главных и основных частях своих, существует со времен Екатерины, т. е. около ста лет. С тех пор во всех государствах европейских последовало множество преобразований в судах и в судопроизводстве. Даже Англия, столь постоянно придерживающаяся всего старого и не жертвующая оным без крайней, очевидной необходимости, решилась сделать в сем отношении важные перемены. Неужели и для России не настало, наконец, время приступить к подобным преобразованиям? Кто возьмет на себя утверждать, что потребность, необходимость преобразований в России менее чувствительна, нежели сколько она была в других землях?

Рассматривая, к какому роду может быть отнесена сия реформа, к роду реформ материальных или к роду реформ нравственных, моральных, мы не можем не признать, что все действие и влияние её ограничится сферою материальною. Влияния нравственного мы никакого не предвидим. И подлинно! Вы сокращаете судебные инстанции от 8 или 10 и более до двух; вы отстраняете множество пустых, неудобных форм, затрудняющих до бесконечности ход дел судебных. Это, без сомнения, весьма хорошо и весьма полезно. Но все в сей реформе ограничится тем, что дела будут производиться скорее. Но будут ли они производиться лучше, даст ли реформа какие-либо гарантии, что дела будут решаемы с большею справедливостью, с большим беспристрастием, с лучшим пониманием права и закона? Взяток, конечно, будет менее, но только потому, что будет менее инстанций и менее проволочки, а не потому, что труднее будет их брать.

Итак, сокращение времени в ходе дел и уменьшение издержек по судебным искам — вот все, чего можно надеяться от нового преобразования. Никакого нравственного влияния тут быть не может. Того ли Россия ожидает от законодателя?

Между тем, и при сей ограниченной сфере действия, мы встречаем в «принятых началах» некоторые ереси, кои нам кажутся непостижимыми.

Так, например, мы читаем на странице 4 журнала:

«Обращение от системы письменной к словесной было бы не что иное, как стремление к невозможному восстановлению первобытной простоты отношений, которая может существовать только при первоначальном образовании государств».

Что это? Для нас слова сии совершенно непонятны. Неужели все европейские государства, где принято вполне словесное судопроизводство, обратились «к первобытной простоте отношений, к первоначальному образованию государств»? Конечно, соединенным департаментам не безызвестно преобладание словесного судопроизводства над письменным во всем образованном мире.

Сии самые департаменты смягчаются, однако же, впоследствии, в своем беспощадном осуждении словесного судопроизводства, замечая, ЧТО:

«Полное господство одного письменного производства принадлежит, без всякого сомнения, к самым очевидным недостаткам настоящего порядка и причинам медленности в ходе дел и развития формализма».

И далее, что:

«Словесным порядком могут быть обсуждаемы такие только гражданские дела, кои по простоте своей не требуют письменного изложения; напротив, дела, разрешение коих требует или подробного обсуждения письменных документов: крепостей, договоров и т. п., или же составления и сличения различных счетов и расчетов, должны по необходимости подлежать порядку письменному. По мнению соединенных департаментов введение в гражданские дела системы чисто словесной было бы не только неудобно, но и невозможно».

Но если словесное судопроизводство «невозможно», то, как же дела производятся во всей Европе, где введено судопроизводство словесное?

Вот изъяснение сей загадки:

«Известно, говорят департаменты, что и в тех государствах, где словесная система получила более развития, судоговорение не есть правило исключительное, и в делах многосложных назначается письменное приготовление, или так называемая инструкция дела…».

Такое изъяснение невозможности словесного судопроизводства неудовлетворительно. Впрочем, нельзя понять, что разумеют департаменты, говоря, что «в делах многосложных назначается письменное приготовление, инструкция дела». Кто назначает это приготовление? Кто его исполняет?

По всем сим неясным, неверным, неловким суждениям департаментов о словесном судопроизводстве можно заключить, что они не дали сами себе точного отчета: в чем именно состоит сущность такого производства.

Ни в каком деле без письма, без бумаг обойтись нельзя. Никто в этом не сомневается. Всякого рода дела, и многосложные и малосложные, когда они поручаются истцом или ответчиком адвокатам, необходимо рассматриваются сими последними в их кабинете по бумагам, по документам, кои они получают. Во Франции это рассмотрение, прежде всего поручается обыкновенно особенным адвокатам, называемым avoué5617, кои приготовляют дела, но обыкновенно не предстают сами пред суд[ом] для судоговорения (plaidoyer618). Сия последняя обязанность лежит исключительно на настоящих адвокатах (avocats), которые со своей стороны рассматривают уже приготовленное первыми дело и приступают к судоговорению в трибунале. Во время судоговорения адвокат также представляет, смотря на надобности, письменные документы, ссылается на оные, толкует их. Кроме сего, тяжущиеся могут представлять судьям записки по своему делу, консультации адвокатов и пр. и пр. Все это делается просто, само собой, и никогда никто не назначает никакого письменного приготовления.

Когда адвокаты предстают пред суд[ом] для судоговорения, то они должны уже знать все подробности дела, о коем они намереваются говорить. Как они узнают, изучают эти подробности, это зависит от принятых в различных государствах обычаев и узаконений. Во Франции закон учредил особого рода правоведов, avoués, коих главное дело состоит в приготовлении дел к судоговорению. Иногда сии avoués, особливо в провинциальных городах, сами предстают пред суд[ом] для судоговорения. В Париже они имеют на то полное право, но никогда сим не пользуются. В Англии таких avoués не существует; но есть другого рода законники, кои употребляются на предварительное исследование дел. Впрочем, сами адвокаты необходимо должны ознакомиться с делом, дабы быть в состоянии говорить о нем пред судом. Что в предварительном рассмотрении может иногда быть много письма, много бумаг, записок, консультаций, это неоспоримо; но выгода словесного судопроизводства состоит в том, что, когда дело представлено пред судей, тогда все совершается словесно. Изложение иска, представление ответа, аргументы в пользу той и другой стороны, истолкование закона — все это делается словесно. Судьи слушают и решают по тому, что они слышали. Тут нет места и повода к проволочке, к подаче дополнительных прошений, и, следовательно, к потере времени для отстранения проволочки, для рассмотрения сих прошений и пр., и пр.

Один русский правовед, бывший обер-секретарём в сенате, побывав впервые в одном из гражданских судов в Париже, не мог надивиться простоте и успешности хода дел. «Несколько дел, — говорил он, — было решено в одно заседание. Некоторые дела оканчивались весьма скоро. Один адвокат изъяснял дело. Другой, противной стороны, отвечал ему. Суд немедленно постановлял и объявлял решение. Сколько хлопот, сколько проволочки встречают у нас и такие самые простые дела, — продолжал бывший обер-секретарь! — Явились бы прошения, записки по делу, последовало бы надлежащее рассмотрение записок и дела судьями; потом постановление решения суда и, наконец, исполнение со всеми бесчисленными околичностями!».

В заключение заметим, что, если бы соединенные департаменты взяли на себя труд узнать в точности, в чем именно состоит метода словесного производства, как сие последнее совершается на самом деле там, где оно существует; то, конечно, они пришли бы совсем к иным заключениями и не удовольствовались бы, так сказать, мимоходным замечанием, что «словесная система может иметь более применения в сокращенном порядке судопроизводства».

За 40 лет пред сим я слыхал в Государственном совете от некоторых членов различные ереси. Один, впрочем, весьма почтенный и опытный по своей части моряк, говорил, что адвокаты ни к чему иному не служат, как к запутыванию дел, и что не только не надобно их вводить там, где их нет, но следует отменить там, где они существуют. Другой — этот был некогда генерал-прокурором! — серьезно утверждал в общем собрании Государственного совета, что все то, что не позволено законом, должно быть почитаемо запрещенным. И когда ему ответили, что истина, всеми принятая, состоит именно в противном заключении, то ответ вызывал только с его стороны улыбку сожаления к непониманию отвечающих. Несмотря на это, я думаю, что тогдашний Государственный совет пришёл бы к иным заключениям насчет словесного судопроизводства, нежели заключения соединенных департаментов, в их журнале изложенные. Мордвиновы, Потоцкие, Солтыковы, Кочубеи619 не подписали бы такого журнала.

Между тем, мы должны сказать, что в рассматриваемом нами журнале есть истинно светлая сторона, которой предлагаемая материальная реформа как будто касается до области реформ моральных. Но этот свет так бледен, что мы не можем вполне верить безошибочности нашего взгляда. Тут дело идет об уничтожении канцелярской тайны. Заключение состоит в следующем:

«Посему соединенные департаменты признали необходимым, чтобы и при докладе дела, и при всяком действии суда, относящемся до поверки доказательств, имели право присутствовать не только тяжущиеся, но и другие посторонние лица».

Прежде всего, заметим: что должно понимать под «действием, относящимся до поверки доказательств»?

Сии ли действия только должны совершаться в присутствии посторонних лиц? и какие иные действия суда не могут допускать сего присутствия?

Что вообще значит это заключение? можно ли по оному полагать, что судопроизводство будет гласное? Если так, то почему не сказать сего ясно, прямо, твердо, вместо того, чтобы робко, как бы нехотя, поднять пред публикой уголок завесы, скрывающей действия правосудия? «нельзя, говорит пословица, иметь дверь затворенною и отворенною в одно и то же время». А здесь именно заметно что-то похожее на желание и отворить, и вместе затворить двери суда для публики.

Как бы то ни было, мы с радостью принимаем это заключение соединенных департаментов, по крайней мере, как первый шаг к введению настоящей гласности судопроизводства в России.

Мы сказали выше, что некоторые материальные реформы могут иногда окончательно, посредственно иметь влияние нравственное до некоторой степени. Такое, без сомнения, благодетельное действие мы встречаем в некоторых мерах правительства, из коих мы укажем, например, на уничтожение кантонистов620. По первому взгляду эта мера покажется чисто материальной. Но подумайте о принципии, из коего проистекла эта мера. Этот принципий признает, что бедный сирота, никому не принадлежащий, должен, по крайней мере, принадлежать самому себе и не должен с самых малых лет быть обрекаем почти на полувековую военную службу. Родственники и матери этих сирот, как и сами сироты, не восходя к основному принципию, поймут всю справедливость такой реформы; оказанное им благодеяние согреет их сердце, а все, что согревает сердце, улучшает его.

Дарованное право удельным крестьянам переходить из своего состояния в другое по их выбору, будучи тоже простою распорядительною мерою, реформою материальною, должно иметь и нравственное влияние на сих крестьян, особливо, если благое намерение императора не встретит затруднений в исполнении.

Существующие правила о рекрутской повинности в государственных имуществах должны также, кроме их очевидной пользы, иметь выгодное нравственное влияние на крестьян. Видя заботливость начальства об облегчении для них самой тяжкой из всех повинностей, чувствуя сие облегчение, они поймут, что и о них иногда заботятся и заботятся с пользою. Такое понимание дает им более надежды на дальнейшие улучшения и более твердости переносить, что есть трудного в их теперешнем быту.

Упомянув здесь о реформе, к последнему царствованию относящейся, мы не можем умолчать об одном достопамятном преобразовании, совершившемся, конечно, вне России, но властью и действием русского правительства. Мы разумеем здесь гражданское и политическое преобразование Валахии и Молдавии621. Это преобразование, воззвавшее народ к новой жизни, было в одно время и нравственною и материальною реформою, благотворные последствия которой показали, что твердая воля, соединенная с просвещенным умом и возвышенною душою, может сделать для блага людей и вместе для чести и славы правительства.

Самая важная из всех сих уже совершившихся реформ есть, неоспоримо, уничтожение, хотя ещё и не повсеместное, военных поселений. Огромное благодеяние, оказанное бывшим поселенцам сей мерою, так важно в нравственном отношении, что сия реформа должна быть почитаема преимущественно моральною реформою. Нравственный быт сих людей изменился ещё более, нежели их быт материальный.

Наконец, мы должны упомянуть если не о реформе, то, по крайней мере, о перемене, которую мы заметили в наружном или, точнее сказать, в уличном порядке в С[анкт]-Петербурге. Мы не знаем, были ли сделаны какие-нибудь новые предписания и распоряжения в сем отношении. Но дело в том, что петербургская уличная полиция совершенно изменилась к лучшему в сравнении с прежними временами и даже в сравнении с тем, что и по сию пору мы видим в других городах, например, в Москве. На улицах петербургских, и особенно при разъездах из театров и т. п., все как-то тихо, чинно, не кричат, не бранятся, будочники не толкают, не бьют мужиков и извозчиков, говорят с ними по-человечески; в церквах, в праздничные дни, квартальных и полицейских не видно: они остаются на улице. Одним словом: успех очевидный и решительный, и можно смело сказать, что петербургские будочники опередили многих наших помещиков и чиновников на пути гражданственности.

Все, что мы сказали доселе, имеет целью показать, что преобразования и реформы вообще необходимо имеют двоякий характер: одни характер материальный, другие характер моральный, нравственный. Посему и действие сих преобразований бывает двоякое: материальное и нравственное. Иногда одна и та же реформа имеет и тот, и другой характер. Иногда случайное, посредственное влияние реформы переходит из одной сферы в другую, из материальной в нравственную. Польза может заключаться в реформах обоего рода. Но род пользы различен. Нет сомнения, что полезно мести и чистить улицы. Полезно и учреждать училища. Но одна польза отлична от другой, по мере как все материальное отлично от всего нравственного, духовного.

Мы не входим в рассмотрение степени пользы в реформах обоего рода. Иногда простая материальная польза так важна, что берет первенство между всеми потребностями жизни вообще. Например, снабжение чистою, здоровою водою местности, где хорошей воды прежде не было, может быть предпочтено заведению училища. То, на что мы указываем, это двоякий характер всех реформ вообще: материальный и нравственный. Распознать тот или другой характер в какой-либо данной реформе весьма полезно и необходимо для здравой оценки сей реформы. Простой, здравый смысл говорит, что мы должны сами прежде всего знать, что мы делаем. Недостаточно совершать преобразования; надлежит притом знать: какое действие произведут наши преобразования и будет ли сие действие соответствовать цели, которой мы достичь желаем. Всего нужнее для преобразователя быть уверену, что известная реформа может произвести только известное действие, и не надеяться, что какая-нибудь реформа чисто материальная может произвести действие нравственное. Без сего можно легко придти к заключению, к которому пришёл г-н Сперанский: что бумажная реформа может спасти государство!

Повторяем: мы не оценяем степени пользы каждой реформы того или другого рода. Всякая реформа, материальная или нравственная, может быть более или менее полезна, каждая в своем роде. Мы указываем только на различие сих родов; и только в сем смысле даем преимущество реформам нравственного рода пред реформами материальными.

Предлагаемое нами преобразование судопроизводства должно быть отнесено к роду реформ моральных, нравственных. Это явствует из участия, которое мы предоставляем народу в судопроизводстве введением суда присяжных; это следует из гласности и словесности судопроизводства. Такие преобразования, обращаемые к умственным и душевным силам народа, должны необходимо иметь влияние моральное. Предпринимая изложение нашей реформы, мы имели в виду именно сию цель. Мы желали преобразования нравственного, морального.

Но избрав по нашему свободному выбору и усмотрению род нашего преобразования, т. е. желая облечь оное в характер нравственный, а не материальный, мы не можем сказать ничего более как только, что предлагаемое нами преобразование должно иметь моральное, нравственное влияние на народ, независимо от влияния вещественного, материального, которое для нас не имеет той же важности, как первое.

Что ж касается до степени пользы, которую может заключать в себе наше предложение, т. е. до внутреннего, существенного достоинства оного, об этом мы судить не можем. Все, что мы можем сказать, состоит в том, что, по-нашему убеждению, предложение наше удобоисполнительно.

Париж, 16 января 1860, Н. Тургенев

ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ОБЪЯСНЕНИЯ

Приступая к изложению моих мыслей о судебном устройстве в России, я предварительно прошу читателя подумать внимательно о всей важности сего предмета и о необходимости очевидной решительных преобразований и улучшений по сей части. Если встретятся такие читатели, которые находят теперешний порядок вещей в сем отношении хорошим и достаточным, то я попрошу их не обременять себя дальнейшим чтением того, что я здесь пишу. Многие, однако же, скажут, вероятно, что перемены нужны, но что сии перемены должны исходить от начал ныне существующего судопроизводства и быть сообразны теперешнему характеру законодательства. Такое мнение, неоспоримо, весьма благоразумно. Беда только в том, что оно слишком неопределенно, не имеет никакой практической значительности, и, в сущности своей, есть не что иное, как одна из тех фраз, на коих в свете, особенно в России, обыкновенно останавливается легкомыслие и эгоизм. «Соблюдать законы», «определять хороших судей и губернаторов», «покровительствовать торговлю и промышленность, науки и искусства» — все эти пошлые изречения, коими люди обманывают и других и самих себя, давно уже оценены по их достоинству всеми здравомыслящими и холодными наблюдателями. Спросите этих господ, столь чинно и так свысока рассуждающих о предметах, кои удивляют их или смелостью, или необычайностью и коими они сами весьма мало занимались, спросите, в чем же, по их мнению, могут состоять эти реформы, коих необходимость признается и с их стороны; — и ответ докажет вам, что фраза не есть аргумент.

Конечно, легкомыслие суждений о каком бы то ни было плане, неосновательность в оценке какой бы то ни было меры, являя ненадежность судей и ценителей, нимало не доказывают превосходства сего плана и сей меры. Предлагаемое нами должно защищать само себя. Польза или бесполезность нашей реформы должна открыться из свойства и характера её, из её сущности, а не из поверхностных и бесплодных разглагольствований. Желая отстранить пустословие, мы усердно призываем внимание людей добросовестных и хотя несколько сведущих в сих предметах. Одним словом, мы желаем, чтобы серьезно предлагаемое нами было столь же серьезно рассмотрено и обсуждено. Нам кажется, что на это мы имеем право.

В самом начале мы не обинуясь скажем, что предложение наше, по-видимому, резко, радикально. Приложить суд присяжных ко всему русскому судопроизводству — какое огромное преобразование! Какая смелая мысль! Как не изумить всей России таким предложением! Мы находим весьма естественными все сии и подобные восклицания. Мы просим только терпения и размышления. Или многолетнее и беспрерывное корпение над одною и тою же мыслью обессилило в нас способность рассуждать, или, имея веру в мысль нашу, мы докажем людям хладнокровным и здравомыслящим, что она не так неосновательна, не так неистова, не так всеразрушительна, как некоторые могут думать; что она, напротив того, устраивая одну из главных отраслей государственного правления, должна иметь решительное влияние не успех образованности народной.

«Мы верим в мысль нашу», сказали мы. И может ли это быть иначе? За 35 лет, когда я находился на службе в Государственном совете622 и производил дела гражданские и уголовные, я имел случай узнать русское судопроизводство — чего не подозревают, может быть, те, кои вообще в моих предложениях видят одну теорию. — Судопроизводство уголовное обратило на себя мое особенное внимание623. Начав мои занятия по сему предмету общим изложением системы суда присяжных, я был приведен к составлению для России нового устава судопроизводства уголовного. Посреди сих занятий возникла эта мысль о приложении суда присяжных к русскому судопроизводству. Чем далее я продолжал мою работу, тем сильнее становилось мое убеждение, что суд присяжных есть не только лучшее, но едва ли не единственное средство основать что-либо здравого и плодотворного в России в сем отношении. Оставив на время главную мою работу, я пристально занялся изложением сей мысли. Из сего вышла записка, в которой я объяснил как главную идею, так и некоторые подробности устройства судов с присяжными. Участь сей записки была та же, как участь многих других моих записок — она осталась в моем портфеле. Но с того времени и поныне я не переставал думать о сем предмете. Невольный досуг, коим я пользовался, в течение более 30 лет624, позволял мне следовать за тем, что происходило в различных землях касательно судопроизводства и суда присяжных.

Когда обстоятельства привели меня в необходимость сделать известною всю мою жизнь, всю мою деятельность гражданскую, я опять обратился к моей мысли о суде присяжных и изъяснил мой план с некоторыми подробностями625.

Одним словом, я не переставал думать о сем проекте в продолжение всей моей жизни, и теперь, приближаясь к концу её, я более, нежели когда-либо, убежден, что эта мысль заключает в себе много полезного для России. Вот почему я верю в эту мысль.

НЕОБХОДИМОСТЬ КОРЕННОГО ПРЕОБРАЗОВАНИЯ

Приступим теперь к самому делу.

Мы предполагаем, что необходимость преобразования русского судопроизводства вообще признана со всех сторон и что вопрос состоит в том, к какому преобразованию и каким способом следует приступить.

Обращаясь к существующему порядку вещей, мы едва ли найдем какие-либо основные начала, какие-либо коренные установления, на коих можно было бы соорудить новое здание. То, что должно впредь существовать, должно быть сотворено. Никакие усовершенствования теперь существующего не могут иметь успеха. В русском законодательстве есть только семена здравого судопроизводства, и мы не преминем означить оных в свое время, семена, брошенные Екатериною II-ю и принесшие, к сожалению, мало плодов.

Означить характер русского законодательства вообще весьма трудно. Первые законы, известные России, носят, очевидно, отпечаток норманский, скандинавский. Это первобытное законодательство усвоило России, между прочим, и благотворное учреждение присяжных. Даже в «Судебнике» мы находим его626. Присяжные предавали суду. Присяжные и судили, так как это и по сию пору делается в Англии, где есть большое жюри, отдающее под суд, и обыкновенное, которое судит и решает. Присяжные назывались целовальниками, вследствие того, что, присягая, они целовали крест и Евангелие. Многое на сем свете искажается и превращается, как в делах, так и в словах. Но едва ли найдется более странное искажение и превращение смысла какого-либо слова, как то, которое постигло название присяжных. Кого называют теперь в России целовальником627?

Если бы первобытное судебное законодательство в России продолжало развиваться естественным порядком, то, вероятно, оно походило бы теперь на законодательство тех земель, кои, как, например, Англия, не приняли римского права. Но со времени Петра II-го всякое развитие прежнего судебного порядка сделалось невозможным. С тех пор русское законодательство наполнилось заимствованиями из законодательств различных земель, заимствованиями частными, случайными и особливо нимало не систематическими, так что оно не представляет теперь никакого отличительного и логического характера.

И подлинно, какой характер может быть присвоен законодательству, по коему, в уголовном процессе нет защиты, между тем как во всех латинских законодательствах защита столь же необходима для полного процесса, как обвинение и приговор?

Недостаток системы и характера является во многих других несообразностях русского законодательства. Так, например, в делах уголовных процесс людей податного состояния оканчивается, с согласием губернатора, в уголовной палате, т. е. во второй инстанции, между тем, как в делах гражданских процесс, превышающий 500 р[ублей], переходит в Сенат и далее. Неужели причина этому подлинно та, как изъяснил один русский остряк, что душа человеческая оценялась прежде ниже 500 р[ублей]?

Нельзя также не упомянуть об одной несообразности, которой нет ничего подобного ни в каком ином законодательстве. Это бесчисленное множество инстанций, чрез которые может проходить процесс гражданский, если он превышает 500 р[ублей], и уголовный, если он касается лица, не к податному состоянию принадлежащего. Сих инстанций можно исчислить до 8 или 9 и даже, в некоторых делах, более.

Такой недостаток решительного характера в русском законодательстве, многие очевидные несообразности, до коих мы только слегка коснулись, и, всего более, отсутствие всякой системы в новейших постановлениях, все сие не позволяет думать о возможности вывести, так сказать, новое устройство из старого, привить новый плод к старому дереву. Необходимо решиться начать с самого начала, т. е. с оснований, и создать новый порядок сообразно сим основаниям.

СВОЙСТВО ПРЕОБРАЗОВАНИЯ

Здесь представляется самый важный вопрос: какой характер следует усвоить новым основаниям законодательства: характер латинский или англо-саксонский? Иными словами: следует ли основать правосудие на судьях или на присяжных?

Судя, сколь, впрочем, это возможно, по характеру различных мер и преобразований, предпринятых русским правительством в новейшие времена, между коими мы особенно укажем на учреждение министерств; вспоминая различные проекты гражданского и уголовного уложения, кои от времени до времени были рассматриваемы в Государственном совете; — мы, кажется, безошибочно можем заключить, что русское правительство ищет примеров в тех государствах, кои приняли римское право, предпочтительно пред теми, в коих вкоренился дух англо-саксонский. Эта наклонность весьма естественна, ибо в землях первого рода весь гражданский порядок представляет образ положительный, систематический и по тому самому привлекает своею ясностью и последовательностью; между тем как в других землях, именно в Англии, весьма многое основывается на так называемом общем законе (Common Law), которого никто ясно определить не может, одним словом, на предании.