Порода Хищников (Основский) — ДО

ПОРОДА ХИЩНИКОВЪ,

(Посвящено С. В. Блохину).

Область распространенія этихъ птицъ, большею частію весьма обширная но своему горизонтальному протяженію на земной поверхности, не менѣе обширна и въ вертикальномъ. | Замѣтимъ еще, что разнообразіе пищи, видовыя различія и географическое распространеніе животныхъ, которыми питаются хищныя птицы, имѣютъ вліяніе на ихъ образъ жизни: онѣ необходимо соображаются съ нравами своей добычи. | (Вѣстн. Естеств. Наукъ.) | Сѣверцевъ.

I.

Въ половинѣ января 18.. года, часу въ первомъ по-полудни, въ домѣ Алексѣя Степановича Мурзанова собралось общество художниковъ.

Мы скажемъ сперва нѣсколько словъ о хозяинѣ дома.

Алексѣй Степановичъ Мурзановъ служилъ въ гвардіи и принадлежалъ къ высшему кругу.

Послѣ смерти отца (мать умерла прежде) получивъ въ наслѣдство восемьсотъ незаложенныхъ душъ, онъ вышелъ въ отставку, переѣхалъ на жительство въ Москву, купилъ домъ, отдѣлалъ его щегольски и зажилъ бариномъ. Мурзановъ былъ человѣкъ образованный, свѣтскій, гостепріимный и неженатый. Держалъ повара-Француза, выписывалъ дорогія, тонкія вина, въ которыхъ былъ знатокъ, задавалъ роскошные завтраки, обѣды и ужины, хотя для многихъ они были очень солоны. А потому неудивительно, что домъ его постоянно наполненъ былъ посѣтителями. Вся лучшая молодежь старалась съ нимъ познакомиться; но Алексѣй Степановичъ сводилъ знакомство не со всякимъ встрѣчнымъ, былъ въ этомъ случаѣ остороженъ и разборчивъ, хотя вообще со всѣми бывалъ вѣжливъ и любезенъ.

Маменьки переспѣлыхъ и юныхъ дочерей находили его страннымъ; часть молодежи, принятая въ домъ, звала его душою общества, а другая часть, непринятая, — гордецомъ, надутымъ; старички и старушки считали его человѣкомъ съ добрыми правилами, нравственнымъ, примѣрнаго поведенія, набожнымъ. Дѣйствительно, въ праздничные и торжественные дни, Мурзанова постоянно видали въ соборѣ, усердно молящимся. Онъ не манкировалъ ни однимъ визитомъ; въ календарѣ его тщательно помѣчены дни именинъ и рожденія всѣхъ почетныхъ и почтенныхъ обывателей столицы. Онъ соглашался почти съ мнѣніемъ каждаго, противоречилъ рѣдко, не спорилъ никогда. Любилъ выпить рюмку, другую (не болѣе) хорошаго вина, но еще болѣе любилъ подчивать. О картахъ не было помину: онъ ихъ не бралъ и въ руки, и бывалъ только въ долѣ у другихъ, и то, какъ говорилъ, въ самой незначительной части. Мудрено ли, владѣя такими талантами, прослыть за олицетворенную добродѣтель?

Прибавьте къ этому прекрасную наружность, — большой ростъ, бѣлое съ небольшимъ румянцемъ лицо, голубые глаза, бѣлокурые волосы, пріятный звучный голосъ, величественную, барскую походку, вкрадчивую, мягкую рѣчь — вообще все мягкое, и вы поймете, что отъ Алексѣя Степановича многіе были въ восторгѣ.

Но на Мурзановѣ оправдывалась русская поговорка: «мягко стелетъ, да жестко спать».

Года черезъ полтора или черезъ два, по водвореніи Мурзанова въ Москвѣ, въ домѣ его мало-по-малу завелась игра, игра большая, азартная, въ которой, однакожъ, онъ не принималъ, повидимому, большаго участія, а былъ, какъ сказано выше, въ небольшой долѣ у Другихъ банкометовъ. Впрочемъ это было только повидимому, въ сущности же банкъ метали его агенты, испытанные шулера, которымъ онъ давалъ полпроцента, иногда и процентъ, съ выигрышной суммы; проигрыши, разумѣется, бывали рѣдки, и то умышленные, или ужь самые непредвидѣнные.

Алексѣй Степанычъ не только не игралъ самъ, по старался отвлекать и другихъ отъ игры, по крайней мѣрѣ старался это показывать.

Члены этого спеціальнаго заведенія раздѣлялись на разные классы, смотря по способностямъ. Одни только и дѣлали, что метали банкъ (это — обладавшіе проворствомъ рукъ); другіе занимались крапленьемъ, обрѣзываніемъ, разборкою и подборкою картъ; третьи рыскали по городу, собирали свѣдѣнія, не получилъ ли кто денегъ, не продалъ ли, или не заложилъ ли кто имѣніе, не умеръ ли у кого богатый родственникъ и т. п. Члены этой послѣдней корпораціи принадлежали вообще къ людямъ образованнымъ, допущеннымъ въ хорошее общество, но промотавшимся.

— Забавно, бывало, слушать, говаривалъ мнѣ Андрей Андреевичъ, какъ иной разъ Алексѣй Степапычъ начнетъ шпынять и пудрить проигравшагося. «Ну что, сударикъ, пробубенился и носъ повѣсилъ; говорилъ давича — не играй! не связывайся съ этими зубодергами! Не послушалъ! Самъ виноватъ! Кто тебя на галеры-то тащилъ? добро бы молоденькій; вѣдь зубы съѣлъ, полдюжины дѣтей; пора, кажется, и образумиться. Эхъ, вы!..» Или: «Ну, князь, спустили вы нынче порядкомъ; на сердцѣ, чай кошки скребутъ; совѣтовалъ лучше въ долю къ Андрею Андреевичу идти, — не захотѣли, — пеняйте теперь на себя».

— Я, почтенный Алексѣй Степановичъ, отвѣчаетъ князь, или графъ, — о деньгахъ не жалѣю; дѣло въ томъ только, что мнѣ нужно лошадей покупать, теперь въ Лебедяни ярмарка, а у меня до февраля денегъ не будетъ, въ Москвѣ занять не у кого: вотъ въ чемъ бѣда, а не въ проигрышѣ.

— Да, замѣчаетъ Мурзановъ въ раздумьи: — большую сумму нынче не скоро сыщешь. Оно конечно, занять можно, вотъ хоть бы у Андрея Андреевича; но вѣдь это жидъ! аспидъ! менѣе двѣнадцати процентовъ не возьметъ, да еще дай ему непремѣнно дубликатъ, то-есть заемное письмо на двойную сумму, на случай неисправнаго платежа.

— За процентами я не постою, не важность нѣсколько лишнихъ сотенъ, говоритъ князь: — будьте добры, Алексѣй Степанычъ, возьмите у него мѣсяцевъ на шесть тридцать тысячъ.

— Помилуйте, князь, за что же этой ракаліи, сквалыжнику платить по двѣнадцати процентовъ и дубликатъ давать. Можетъ-быть вы какъ-нибудь извернетесь; можетъ, у меня случатся деньги — я вамъ съ удовольствіемъ дамъ на полгода за казенные.

— Нѣтъ, Алексѣй Степанычъ, пожалуста, возьмите у Андрея Андреевича; я надѣюсь, вы для меня это сдѣлаете.

— Извольте, съ удовольствіемъ; мнѣ только досадно и обидно, что это случилось у меня въ домѣ, а насчетъ денегъ…

— Пустяки, перерываетъ князь, — стоитъ ли толковать о какихъ-нибудь двадцати пяти тысячахъ; не Богъ знаетъ что, не милліоны, не Индію проигралъ.

— Я, князь, лучше займу какъ-будто для себя; это избавитъ васъ, по крайней мѣрѣ, отъ непріятности имѣть дѣло съ этимъ скаредомъ, и меньше, знаете, толковъ будетъ.

Князь жалъ руку Алексѣю Степановичу и уѣзжалъ совершенно довольный, что устроилъ свои дѣла.

На другой или третій день, Мурзановъ вручалъ деньги (разумѣется собственныя) и бралъ дубликатъ; а какъ черезъ полгода князь, по непредвидѣннымъ обстоятельствамъ, денегъ не платилъ, то заемное письмо переписывалось, проценты приписывались, и года черезъ полтора или два, должнику приходилось платить Андрею Андреевичу (заемныя письма въ этихъ случаяхъ обыкновенно передавались на имя Милова) чуть ли не вчетверо противъ занятой суммы.

Продѣлки эти повторялись довольно часто, и состояніе Мурзанова росло не по днямъ, а по часамъ.

Игра же шла своимъ порядкомъ; употреблялись всѣ средства, всѣ штуки, всѣ мерзости, чтобъ завлекать и обыгрывать молодыхъ людей. Доставалось подъ-часъ и немолодымъ.

И такъ, въ домѣ Мурзанова собралось общество художниковъ. Какихъ? — читатель знаетъ изъ предыдущихъ строкъ.

Хозяинъ, повидимому, только что проснулся и былъ, какъ говорится, не въ духѣ.

По неволѣ будешь не въ духѣ, какъ наканунѣ, сверхъ чаянія, проиграешь тысячъ семьдесятъ, положимъ хоть и ассигнаціями.

Остальные посѣтители, находившіеся, какъ увидимъ, болѣе или менѣе въ зависимости отъ хозяина, тоже были не веселы, по русской пословицѣ: «каковъ попъ, таковъ и приходъ».

Мурзановъ, закутанный въ дорогой бархатный халатъ, съ ермолкой на головѣ, въ торжковскихъ туфляхъ, шитыхъ золотомъ, сидѣлъ, развалившись въ волтеровскихъ креслахъ, курилъ сигару, пуская синеватыя струйки дыма и прихлебывая кофе изъ чашки саксонскаго фарфора.

— Я всегда утверждалъ, сказалъ онъ, — что изъ Швенкеля пути не будетъ; никакого разсчета, ни малѣйшаго соображенія не имѣетъ, просто набитый дуракъ! — А вотъ этотъ госпошлинъ, прибавилъ Мурзановъ, указывая на входившаго въ то время въ кабинетъ человѣка небольшаго роста: — этотъ господинъ неблагодарное животное! Я вытащилъ его изъ грязи; погибъ бы безъ меня, какъ червякъ, и онъ же теперь забывается, въ грошъ меня не ставитъ. Я, кажется, продолжалъ ораторъ, обращаясь къ вошедшему, — однажды и навсегда сказалъ, что мнѣ нѣтъ никакой, надобности знать, что ты дѣлаешь и гдѣ находишься весь день; но съ девяти часовъ я просилъ быть неотлучно здѣсь, особенно послѣ смерти криваго; такъ нѣтъ, не можешь для меня и въ этомъ быть акуратенъ; пропадаешь двое сутокъ такъ, что съ гончими собаками не отыщешь. Четырехъ пословъ вчера разослалъ, не сослѣдили-таки ни въ какихъ улусахъ не могли найдти; и чортъ знаетъ, что у васъ тамъ за дѣла творятся? Пьянствовалъ, должно быть, или на биліярдѣ сражался?

Маленькій человѣкъ, къ которому обращена была рѣчь, молчалъ, потупивъ свои небольшіе, сѣро-желтоватые и безпокойные глазки.

— Чтожь не отвѣчаешь? заговорилъ опять разгнѣванный хозяинъ: — или не доволенъ чѣмъ? такъ лучше скажи прямо, а не дѣлай со мной такихъ штукъ; онѣ слишкомъ дорого обходятся.

— Виноватъ, отецъ! отозвался наконецъ маленькій и вмѣстѣ рыженькій человѣчекъ, утирая носовымъ платкомъ свой крючковатый носъ, весьма похожій на клювъ хищной птицы: — виноватъ! зашалился, кутнулъ немножко съ пріятелями.

— Что мнѣ толку въ твоей винѣ, шубу изъ нея не сошьешь. Ты тамъ кутишь да бражничаешь, а здѣсь чортъ знаетъ, что происходитъ! Вотъ какъ деньги понадобятся, такъ небось, ко мнѣ прилѣзешь. Въ настоящее время, — тебѣ это очень хорошо извѣстно, — васъ всего у меня трое только; а тутъ еще ты кутишь, у Грязнова рука болитъ, а Швенкель на-голо оселъ! Его только можно пускать въ дѣло съ пьяной компаніей. Вчера противъ Хруновича метать было некому, по необходимости посадилъ Швенкеля, этого разношерстнаго пса, а онъ, ни много, ни мало, изволилъ спустить въ три таліи шестьдесятъ тысячъ, шутка! Хруновичъ перегнулъ было ужь на сто на двадцать, да хорошо, что нѣмецкая свинья бить не сталъ, пришелъ меня спроситься, вовремя догадался! а я на ту пору въ кабинетѣ съ княземъ заболтался.

Маленькій человѣкъ, къ которому относился разсказъ, и котораго звали Андреемъ Андреевичемъ, а по фамиліи Миловъ, тяжело вздохнулъ и на лицѣ его изобразился ужасъ.

— Ужь не продалъ ли васъ Швенкель? торопливо заговорилъ Андрей Андреевичъ, послѣ минутнаго молчанія. — Какъ же можно дозволить себѣ въ одинъ залпъ спустить шестьдесятъ тысячъ! Если чувствуешь, что не въ моготу, такъ лучше брось, забастуй по крайней мѣрѣ вовремя.

— Что ты толкуешь — продалъ, продалъ, перервалъ Алексѣй Степановичъ: — не продалъ, а просто сдѣлать ничего не могъ; дубина, какъ есть дубина! Ты про игру Хруновича слыхалъ; ему пальца въ ротъ не клади, ухо держи остро; ну, выдалось вчера нѣсколько счастливыхъ талій — и оборвалъ. Къ тому же большой кушъ семпелемь поставилъ, конфетничать не любитъ!

— Да вѣдь онъ, отецъ, я слыхалъ, на очередь играетъ, замѣтилъ Миловъ.

— Ну чтожь изъ этого, что понтируетъ на очередь? крикнулъ Мурзановъ, топнувъ съ досадой ногою и бросивъ въ каминъ до половины еще недокуренную сигару: — чтожь изъ этого, что на очередь? повторилъ онъ съ сердцемъ: — его, братъ, на какую-нибудь пошлую штуку не надуешь; это вѣдь не Кагаловъ, не Мухрабатовъ, не слетокъ какой изъ павлиньяго гнѣзда, не изъ-подъ крылышка у маменьки выскочилъ. Противъ него баламутъ метать нельзя, крапленыхъ понтерокъ не подсунешь, догадливъ — свои возитъ. На липокъ что ли? — Тоже не много возьмешь, глаза больно хороши, даромъ что безъ очковъ. — Ну разсказывай, если придумалъ, что можно противъ него сдѣлать?.. Нѣтъ, братъ Андрей, онъ самъ дантистъ, тоже зубы повыдергаетъ; прошелъ огнь и воды, и мѣдныя трубы; видалъ виды не меньше насъ съ тобой.

Андрей Андреевичъ молчалъ; Алексѣй Степановичъ ходилъ крупными шагами по кабинету; остальные посѣтители тоже безмолвствовали

— А когда Хруновичъ обѣщалъ опять къ вамъ пожаловать? спросилъ Миловъ.

— Въ понедѣльникъ; а во вторникъ въ Питеръ укатитъ и воротится Богъ вѣсть когда; онъ вѣдь у насъ прилетная птица. Стало-быть и шестьдесятъ тысячекъ тю-тю!..

— Пожалуйте, благодѣтель, мнѣ сотенки двѣ рубликовъ, сказалъ Миловъ.

Просьба эта, казалось, нѣсколько удивила Мурзанова; видно было, что онъ поставленъ ею въ нѣкотораго рода недоумѣніе. И въ самомъ дѣлѣ, человѣкъ, котораго онъ сію минуту такъ жестоко распекъ, проситъ у него еще денегъ. — «Недаромъ же такая смѣлость», подумалъ Алексѣй Степановичъ, а сказалъ совсѣмъ другое.

— Это еще на что? Вѣрно опять хочешь въ какой-нибудь кабакъ закатиться?

— Нѣтъ, отецъ, нужно крѣпко.

Мурзановъ вынулъ изъ кармана ключъ, подалъ его Андрею Андреевичу и сказалъ: — на, возьми; только предупреждаю, если тебя и завтрашній вечеръ не будетъ, тогда лучше ко мнѣ и на глаза не показывайся, чтобъ нога твоя у меня никогда въ домѣ не была, и духомъ твоимъ чтобъ здѣсь не пахло.

Миловъ взялъ ключъ, подошелъ къ булевскому столу, отперъ стоявшую на немъ щегольскую, обдѣланную въ серебро, орѣховаго дерева шкатулку, досталъ тамъ пачку ассигнацій, отсчиталъ сколько ему слѣдовало, заперъ шкатулку опять, возвратилъ ключъ, раскланялся и тихонько, на цыпочкахъ, вышелъ вонъ изъ кабинета.

— Я хотѣлъ и вамъ, Иванъ Спиридоновичъ, замѣтить, началъ Мурзановъ по уходѣ Милова: — давно хотѣлъ замѣтить, мой почтеннѣйшій, что зрѣніе, должно-быть, становится у васъ плохо, или и вы тоже черезъ пень колоду валите: на что это похоже, какихъ намедни Ермакову подсунули вы понтерокъ? крапъ можно было увидать изъ другой комнаты, стыдъ и срамъ!

— Это произошло отъ того, Алексѣй Степановичъ, отвѣчалъ обиженнымъ голосомъ и немного сконфузясь, Иванъ Спиридоновичъ, — отъ того это произошло, что Андрей Андреевичъ въ тотъ вечеръ забылъ дома свои очки съ увеличительными стеклами и настоящаго крапа не могъ бы разглядѣть-съ; я и подалъ ему карты съ крупнымъ крапомъ, которыя бываютъ необходимы, когда компанія подопьетъ-съ; тогда извѣстно, карта будь хоть тигровой сорочки, такъ не разберутъ съпьяну-то; притомъ же, вамъ извѣстно, что Ермаковъ близорукъ-съ.

— Положимъ, что Ермаковъ близорукъ, какъ вы говорите, хоть я этого и не замѣчалъ, но тутъ были и зрячіе, — увидятъ и неловко, а Андрею Андреевичу потрудитесь передать, чтобъ онъ впередъ очковъ не забывалъ, или имѣлъ бы ихъ двѣ пары, и одну оставлялъ бы здѣсь.

— Слушаю-съ, отвѣчалъ Иванъ Спиридоновичъ съ наклоненіемъ головы.

Ежели, по увѣренію многихъ, Андрей Андреевичъ походитъ на ястреба, то Иванъ Спиридоновичъ имѣетъ необыкновенное сходство съ неперелинявшимъ хорошо куликомъ. Такой же худенькій, на тонкихъ ножкахъ, съ небольшимъ количествомъ волосъ на головѣ, съ необыкновенно длиннымъ носомъ, загнутымъ не къ губамъ, а ко лбу, что очень удобно для ношенія очковъ, хотя Иванъ Спиридоновичъ ихъ не употребляетъ, съ большими, на выкатѣ, черными глазами, совершенный куликъ, даже походка куличья.

Еслибъ Иванъ Спиридоновичъ посвятилъ хотя половину того времени, которое (то-есть тридцать лѣтъ) было имъ употреблено на изученіе теоріи крапа, образованія картъ и насыпныхъ очковъ, то-есть, чтобъ изъ осьмерки можно было сдѣлать семерку, изъ тройки — двойку или, пожалуй туза (чего, подумаешь, не сдѣлаетъ человѣкъ изъ любви къ искусству!); еслибъ пятнадцать только лѣтъ посвятилъ Иванъ Спиридоновичъ на изученіе жизни наливчатыхъ животныхъ, то утвердительно можно сказать, онъ превзошелъ бы знаменитаго современника нашего, Эренберга. Зрѣніе у Ивана Спиридоновича истинно было изумительное. Едва замѣтная точка, ничтожная крапинка на картѣ, для обыкновеннаго наблюдателя и въ микроскопъ едва ли видимыя, казались Ивану Спиридоновичу огромными пятнами. Дадутъ, бывало, ему колоду картъ пересмотрѣть раза два, три, и онъ уже безошибочно потомъ, по сорочкѣ узнавалъ каждую карту, какъ-будто на ней была надпись: я де червонный валетъ, или: пиковая двойка. Но игрокомъ Иванъ Спиридоновичъ не былъ, и игрывалъ только въ свои козыри да въ дурачки. «Еслибъ Ивану Спиридоновичу дать руки Андрея Андреевича, говаривалъ Алексѣй Степановичъ съ истиннымъ сожалѣніемъ: — я бы ему двадцать тысячъ въ годъ положилъ. А то рукъ, рукъ нѣтъ! проворства не имѣетъ!..»

— А что, у Грязнова рука все еще болитъ? спросилъ Мурзановъ, не обращаясь въ особенности ни къ кому изъ находившихся въ кабинетѣ.

— Распухла, согнуть никакъ не можетъ, отвѣчалъ молчавшій до сихъ поръ господинъ среднихъ лѣтъ, стройный, очень красивый и щегольски одѣтый. — Я сегодня встрѣтилъ доктора, который пользуетъ Грязнова; онъ мнѣ объявилъ, что на рукѣ у него рожа.

— Лучше бы на лицѣ, замѣтилъ съ улыбкой Алексѣй Степановичъ: — по крайней мѣрѣ рожа на рожѣ была бы. Харя его никуда не годится, а руки — нечего сказать — золотыя; онъ, по моему, стоитъ выше Андрея Андреевича.

— Ну, съ этимъ я не совсѣмъ согласенъ, возразилъ франтъ: — что касается зрѣнія, не спорю; оно у Грязнова лучше, потому что онъ моложе; но относительно вольтовъ и вообще передержекъ, прошу на этотъ разъ извинить: Андрей Андреевичъ — величайшій художникъ; просто — мое почтеніе! Намедни какъ-то вольтовъ тридцать передъ нами сдѣлалъ, и мы не замѣтили ни одного. Да что мы? Самъ не замѣчаетъ, когда практикуется передъ зеркаломъ. Я подобной чистоты въ работѣ не видывалъ.

— Иванъ Спиридоновичъ! сказалъ хозяинъ, — не пора ли за дѣло, чтобъ завтра задержки не было? Вчера дюжинъ сорокъ растрепали.

Иванъ Спиридоновичъ поклонился молча и юркнулъ въ смежную съ кабинетомъ комнату, ключъ отъ которой постоянно носилъ при себѣ, и существованіе которой нельзя было подозрѣвать, потому что дверь скрыта была подъ большой картиной, превосходной работы, изображавшей Леду; дверь отворялась и затворялась вмѣстѣ съ картиной. Комнату Иванъ Спиридоновичъ называлъ своею мастерской.

Когда художникъ исчезъ, хозяинъ обратился къ щеголю и, потягиваясь, какъ-будто послѣ утомительной работы или продолжительнаго сна, протяжно спросилъ:

— Что новенькаго, Иванъ Карловичъ?

— Новаго много, отвѣчалъ франтъ тоже протяжно и какъ-бы нехотя.

— Вопервыхъ?

— Вопервыхъ, вовторыхъ и втретьихъ, теперь у меня пока на заднемъ планѣ: главное вчетвертыхъ, именно — у меня захромалъ бурый жеребецъ; а самое главное впятыхъ, — въ карманѣ осталась одна красненькая; а въ четыре часа я долженъ угощать обѣдомъ троихъ господъ, не считая себя, и стало-быть нахожусь не въ очень блестящемъ положеніи.

— Четвертому я помогу тѣмъ, что вмѣсто бураго можете приказать заложить моего сѣраго орловскаго; пятому вы помогите сами: для этого вотъ и ключъ отъ шкатулки. Теперь первое, второе и третье?..

Алексѣя Степановича начинало разбирать нетерпѣніе.

— Вопервыхъ, началъ Иванъ Карловичъ, повертывая въ рукахъ вальяжную золотую табакерку, и кладя въ карманъ пачку ассигнацій, вынутыхъ изъ шкатулки, — вопервыхъ изъ Петербурга пріѣхалъ князь Галѣевъ; онъ остановился у Коппа, я съ нимъ видѣлся — мы и прежде были немного знакомы. — Ѣдетъ за ремонтомъ, и послѣ завтра вечеромъ непремѣнно будетъ у васъ.

— Это не дурно! замѣтилъ Алексѣй Степановичъ: — второе?

— Второе то, что у Ивана Петровича Сумбулаева умираетъ бабка, вчера ужь масломъ соборовали. Сумбулаевъ будетъ къ вамъ нынче ему нужно пятьдесятъ тысячъ, онъ ихъ хотѣлъ попросить у васъ, въ чемъ вы, надѣюсь, ему не откажете.

— Еще бы! Втретьихъ?

— Втретьихъ, имѣнье Передрягова 16-го числа продается съ аукціона; для выкупа нужно шестьдесятъ тысячъ, а у него ихъ нѣтъ, слѣдовательно на дняхъ тоже явится съ просьбой. Деньги вы разумѣется дадите, а черезъ полчаса онѣ будутъ лежать опять у васъ въ шкатулкѣ; а какъ за нимъ и безъ того уже есть сто сорокъ, то имѣнье на торгахъ останется за вами.

— Всѣ три извѣстія очень пріятны, сказалъ весело Мурзановъ, и потому, любезный Иванъ Карловичъ, позвольте вамъ предложить въ знакъ памяти и благодарности вотъ эту булавку: она хоть вещь и неважная, всего тысячу двѣсти заплачена, но вамъ, какъ франту, подобаетъ.

Иванъ Карловичъ поблагодарилъ и взялъ шляпу.

— Куда же? спросилъ хозяинъ.

— Нужно заѣхать на почту; а потомъ заверну къ малолѣтному, къ Широкову.

Вскорѣ по уходѣ Ивана Карловича, явился Швенкель. Алексѣй Степановичъ принялъ его довольно холодно, и хотѣлъ было уже начать проповѣдь, но камердинеръ доложилъ о пріѣздѣ графа Ивана Ѳедоровича.

Мурзановъ поморщился, сдѣлалъ кислую мину, однако велѣлъ принять.

Графъ вошелъ.

Это былъ мущина средняго роста, широкоплечій, что обѣщало силу, съ черными волнистыми волосами, смуглымъ, какъ у Индѣйца, лицомъ. Глаза онъ имѣлъ черные, какъ уголь, чрезвычайно выразительные, блестящіе; бѣлки глазъ были испещрены кровавыми жилками. На лбу прорѣзались преждевременныя морщины; мѣстами сѣдина тоже говорила, что графъ пожилъ, ему нельзя было дать болѣе сорока лѣтъ.

Графъ Иванъ Ѳедоровичъ принадлежалъ къ числу тѣхъ людей XIX столѣтія, которые слѣдуютъ италіянской политикѣ XVII вѣка и твердо держатся правила: «цѣль оправдываетъ средства».

Для графа не существовало ничего завѣтнаго, ничего святаго. Деньги и наслажденія: вотъ что было его девизомъ. А какъ послѣднія рѣдко достаются въ удѣлъ человѣку, не имѣющему первыхъ, то для пріобрѣтенія денегъ изощрялся весь умъ, всѣ способности, употреблялись безъ разбора всѣ средства — хороши они или дурны.

Графъ не вѣрилъ ни въ человѣческое достоинство, ни въ добродѣтель; готовъ былъ на все, чтобъ добиться своей цѣли, лишь бы не попасть подъ отвѣтственность; а потому хотя онъ большею частію дѣйствовалъ рѣшительно, дерзко, нагло, но вмѣстѣ съ тѣмъ обдуманно и предусмотрительно; его трудно было, какъ говорится, поймать врасплохъ.

Графъ хорошо говорилъ и нерѣдко бывалъ даже краснорѣчивъ, но не любилъ стѣсняться въ выраженіяхъ, и какъ въ разговорѣ, такъ равно и въ поступкахъ доходилъ до цинизма. Онъ любилъ хорошо поѣсть и былъ великій знатокъ и мастеръ кулинарнаго искусства; любилъ выпить, и пилъ много, но его никто не видывалъ пьянымъ.

Графъ превосходно стрѣлялъ изъ пистолета, имѣлъ въ жизни двѣ дуели, и слылъ за человѣка, котораго нельзя было оскорбить безнаказанно. Первая дуель кончилась пустяками и обошлась графу дешево — онъ былъ посаженъ только подъ арестъ; вторая имѣла исходъ съ одной стороны плачевный, съ другой — непріятный: противникъ графа не всталъ, а побѣдитель былъ сосланъ куда-то, очень далеко; долго находился въ ссылкѣ, много терпѣлъ и наконецъ вернулся на родину, но не исправившійся, не съ раскаяніемъ, а озлобленный и ожесточенный, казалось, противъ цѣлаго человѣчества.

Получивъ отъ отца небольшое состояніе, графъ въ скоромъ времени его проигралъ; потомъ игрой же въ карты, игрой навѣрное и разными другими низкими и отвратительными аферами, вновь нажилъ себѣ состояніе, вдесятеро большее, и называлъ его благопріобрѣтеннымъ. «Оно досталось мнѣ, говаривалъ онъ съ злою улыбкой, потомъ, слезами и кровью!» У графа была своя логика, свои убѣжденія, свои правила, свой взглядъ на вещи. «Разбери-ка хорошенько, прибавлялъ онъ въ минуты откровенности кому-нибудь изъ пріятелей, какъ нажили состояніе себѣ многіе прадѣды и дѣды тѣхъ внуковъ, которые живутъ теперь припѣваючи, и ты будешь имѣть ко мнѣ поболѣе снисхожденія, не станешь такъ сильно осуждать и упрекать меня. Иной думаетъ про себя: Вотъ я честнѣйшій, благороднѣйшій человѣкъ, могъ бы служить образцомъ нравственности». — А посмотришь, у этой добродѣтели тысячъ двѣсти годоваго дохода, чтожь дѣлать этому обращику нравственности? идти на толкунъ, изъ кармановъ платки воровать что ли? Нѣтъ, посмотрѣлъ бы я на эту добродѣтель, когда бы ей жевать было нечего; запѣла бы другую пѣсню. Вотъ Кураевъ, напримѣръ, на этихъ дняхъ проигрался, спустилъ все до ниточки, доведенъ до отчаянія, готовъ на самоубійство и толкуетъ о добродѣтели. А еслибъ недѣлю назадъ пришелъ къ нему кто-нибудь съ просьбой о помощи, — небось тоже вдался бы въ философію, началъ бы доказывать, что всѣмъ не поможешь, и что онъ въ этомъ дѣлѣ нисколько не виноватъ; пустился бы, пожалуй, мораль читать, сталъ бы проповѣдывать, что лѣнь и праздность мать всѣхъ пороковъ; что необходимо трудиться, работать; однимъ словомъ, что пишутъ въ прописяхъ и нравственно-сатирическихъ романахъ. Знаю я этихъ господъ моралистовъ и добродѣтельныхъ: они не кричатъ, пока ихъ не бьютъ, потому что въ чужую спину и сто палокъ залѣпить — не больно. Пушкинъ былъ правъ, сказавъ:

Кто жилъ и мыслилъ, тотъ не можетъ

Въ душъ не презирать людей.

Про другаго говорятъ: «Вотъ добрѣйшій человѣкъ!» — Почему же, думаешь, онъ добрѣйшій? развѣ потому только, что не кусается, или потому, что по субботамъ раздаетъ нищимъ мѣдные пятаки, то-есть награждаетъ откупъ. Или кричатъ: «Слышали вы, какое несчастіе посѣтило Ивана Петровича?» — Нѣтъ, не слыхалъ: какое-же? — «Ахъ, какъ же онъ, бѣдный, проигрался!» — Такъ чтожь, отвѣчаете вы, тутъ за несчастье? вѣдь сколько Иванъ Петровичъ проигралъ, ровно столько Сидоръ Карпычъ выигралъ; а это выходитъ все тоже, что при рѣшеніи уравненій: члены изъ одной части переносятся въ другую съ противными знаками. X былъ на правой сторонѣ съ плюсомъ, перешелъ на лѣвую съ минусомъ. Y же изъ количества отрицательнаго сдѣлался положительнымъ, а уравненіе, то-есть государство, отъ этого нисколько не пострадало и не измѣнилось; для него все равно, у Петра ли деньги въ карманѣ, у Сидора ли. — «Да помилуйте, говорятъ, вѣдь у Ивана Петровича куча дѣтей; онъ ихъ разорилъ, пустилъ по міру; притомъ же Иванъ Петровичъ (это главное) привыкъ жить хорошо, ни въ чемъ себѣ не отказывать!» — И у Сидора Карпыча, возражаете вы, тоже куча дѣтей, которыхъ онъ обогатилъ, далъ имъ, какъ говорится, дорогу, а еще неизвѣстно, чьи дѣти лучше. — Сидоръ Карпычъ, вѣроятно, тоже будетъ жить хорошо, это еще не большая хитрость, не астрономія какая, съ деньгами всякій умѣетъ жить. — Я знаю предсѣдателя, получающаго всего полторы тысячи и проживающаго двадцать, это дѣло потруднѣе, а вѣдь живетъ. Иванъ же Петровичъ попривыкнетъ къ бѣдности, что, въ нѣкоторомъ родѣ, будетъ геройствомъ. Но съ вами не соглашаются, считаютъ васъ оригиналомъ и находятъ, что вы порете вздоръ, и чтобъ окончательно поразить васъ, прибавляютъ: «Вѣдь Сидоръ Карпычъ выигралъ навѣрняка, а не на счастье.» — А что сказали бы про полководца, который вздумалъ бы давать сраженія на-счастье, про купца, задумавшаго на-счастье торговать, про откупщика, взявшаго откупъ на авось, про жреца Ѳемиды, рѣшающаго дѣла съ завязанными глазами? Игра — своего рода война, торговля, откупъ… Кто хитрѣе, предусмотрительнѣе, рѣшительнѣе, предпріимчивѣе, тотъ и выиграетъ. Говорятъ также, что игроку деньги достаются легко. Опять вздоръ! Нѣтъ занятія труднѣе и опаснѣе игры. Игрокъ — тотъ же морякъ, безпрестанно долженъ бороться съ препятствіями, съ бурями, того и гляди, что попадетъ въ водоворотъ, наткнется на подводную скалу или сядетъ на мель. Притомъ, сколько нужно имѣть терпѣнія, энергіи, отваги, политики, хладнокровія, не говорю уже объ искусствѣ, соображеніи и разсчетѣ. Иной въ одну ночь посѣдѣетъ; стало-быть не легко.

Непонятны иногда кажутся съ перваго взгляда противорѣчія въ человѣческой природѣ. Чего, казалось бы, должны были ожидать крестьяне такого помѣщика, каковъ былъ графъ? угнетенія, нищеты, разоренія… А на повѣрку выходило противное: крестьяне графа благоденствовали, всѣ они единогласно говорили про него: «отца роднаго не надо, мы у него все равно, какъ у Христа за пазухой живемъ», и не лгали. А между тѣмъ, за-частую у помѣщиковъ добрыхъ, и даже образованныхъ, крестьяне разорены, ходятъ по міру. Почему же это? Умъ вездѣ умъ. Графъ понималъ, что его благоденствіе зависитъ отъ благосостоянія крестьянъ, ему принадлежащихъ; и потому падала ли у кого изъ нихъ лошадь, онъ давалъ лошадь; околѣвала корова, онъ покупалъ корову; случался неурожай — снабжалъ сѣменами. Хлѣбъ свой продавалъ нѣсколькими копѣйками дешевле, но за то не изнурялъ мужиковъ дальнимъ извозомъ.

Одни называли графа злодѣемъ, другіе, не знавшіе его хорошо — оригиналомъ, третьи — умнѣйшимъ мошенникомъ. Послѣднее опредѣленіе было едва ли не самое вѣрное.

Впрочемъ, графъ былъ отчасти и оригиналъ. Воротясь изъ дальняго странствованія то-есть изъ ссылки, онъ отдалъ повару, возвратившемуся изъ ученья, слѣдующій приказъ:

— Тебѣ, любезный, позволяется меня обкрадывать или обсчитывать, это все равно. Ежели говядина продается по семи копѣекъ, пиши въ счетѣ десять, и въ скобкахъ прибавь: «на вырѣзъ»; возьмешь двадцать фунтовъ, означь этотъ вѣсъ двойной цифрой, все это позволяю; но если ты осмѣлишься подать дурную говядину, дохлую, то-есть худую курицу, полежавшую зелень, не животрепещущую, а сонную рыбу; если блюдо будетъ подано на девятерыхъ, когда за столомъ сидитъ десятеро или въ обрѣзъ; однимъ словомъ, ежели ты заставишь меня краснѣть, то берегись! Еще одно замѣчаніе: самый лучшій человѣкъ на свѣтѣ для меня — я самъ, и потому столъ долженъ быть всегда одинаковъ; понимаешь? — «Слушаю-съ», отвѣчалъ поваръ. И дѣйствительно слушалъ: приказанія графа всѣ исполнялись въ точности.

Кучеру была прочтена лекція въ этомъ же родѣ.

— Я, любезный, не знаю, сколько нужно давать лошадямъ овса и сѣна, но знаю, что онѣ должны быть сыты; пусть ѣдятъ хоть по четверти въ задачу, слышишь?

— Слушаю-съ, отвѣчалъ кучеръ, — вѣстимо, коли лошадь будешь хорошо кормить, такъ и сыта будетъ, безъ корму что ужь за конь!

Камердинеръ и остальная прислуга тоже получили, хотя краткія, но энергическія наставленія.

Должно также замѣтить, что вся прислуга графа, получая хорошее жалованье и превосходно содержимая, не смотря на строгость и взыскательность, любила его и готова была за него въ огонь и въ воду; а это много способствовало тому, что всѣ дѣла совершавшіяся въ домѣ графа Ивана Ѳедоровича, были шиты и крыты.

Графъ вошелъ въ кабинетъ Мурзанова.

— Я слышалъ, началъ хозяинъ, послѣ обоюдныхъ привѣтствій и рукожатій, — что вамъ графъ, не посчастливилось третьяго дня на вечерѣ у Зѣваева?

— Да, отвѣчалъ графъ: — не всѣ такъ счастливы, какъ вы, любезный Алексѣй Степановичъ.

— Не говорите, прервалъ хозяинъ: — и я вчера въ свою очередь поплатился; Хруновичъ взялъ шестьдесятъ тысячъ.

— Это удивительно! сказалъ графъ, пожимая плечами: — не то удивительно, что Хруновичъ сорвалъ шестьдесятъ тысячъ, а что вы, зная его игру, допустили до такой цифры. Стало-быть справедлива пословица: «на всякаго мудреца бываетъ простота».

— Пословицу эту можно, кажется, безъ ошибки примѣнить скорѣе къ вамъ, графъ.

— Помилуйте, куда мнѣ за вами тянуться, я и въ ученики не гожусь.

— Не думаю, графъ, но, признаюсь, тоже удивляюсь, какъ вы могли проиграть Зѣваеву, этой разноглазой воронѣ.

— Вотъ подите! прикидывается дуракомъ, олухомъ царя небеснаго, а на повѣрку выходитъ бестія первой руки. Посадилъ противъ меня метать какого-то хромоногаго аспида, Арича по фамиліи, величайшаго, какъ я узналъ послѣ, мошенника и шулера. И на какую штуку, думаете, поддѣла меня эта гадина?

— Не знаю и понять не могу, но очень любопытно бы услышать. Всѣ штуки, кажется, вамъ хорошо знакомы; вы, слава Богу, не новичокъ на зеленомъ полѣ, ратовали довольно.

— На самую глупѣйшую. Во время метки онъ замѣтилъ ногтемъ уголъ одной карты; я это видѣлъ и не сказалъ ни слова; какая, думаю, надобность дѣлать мнѣ замѣчанія; для меня же лучше, если карта знакома; вѣдь передернуть противъ меня нельзя, по крайней мѣрѣ, полагаю, очень трудно. Аричь продолжалъ метать, перевѣса ни на чьей сторонѣ не было, безпрестанно перемѣнялъ карты, то одну колоду, то другую, то третью; добрался наконецъ и до той, гдѣ была замѣчена карта, — тузъ; прокинулъ абцугъ, другой, третій, хотѣлъ положить четвертый, и сдвинулъ уже немного седьмую карту; глядь: подъ ней мѣченый тузъ, то-есть падаетъ налѣво. «Атанде», говорю. Хромоногая шельма остановился, хотя имѣлъ полное право докинуть абцугъ, потому что карта была уже затянута. «Ва-банкъ!» говорю. Зѣваевъ сидѣлъ тутъ же, хотя и не принималъ будто бы участія въ игрѣ. — «Не много ли? говоритъ: — вѣдь въ банкѣ пятьдесятъ тысячъ.» — Ничего, отвѣчаю — стерпимъ. Вынулъ всѣ свои билеты да и бухъ на туза. Аричь положилъ направо темную, а налѣво вскрылъ туза. Я разумѣется обрадовался и хотѣлъ попросить о присылкѣ, какъ вдругъ… можете вообразить мое положеніе, и на правой сторонѣ оказался тузъ же. Я сейчасъ смекнулъ въ чемъ дѣло, но помочь горю ужь не чѣмъ, и я, волей-неволей, двадцать пять тысячъ отдалъ, а остальныя спустилъ, потому что былъ, понимаете, разстроенъ, взбѣшонъ, горячился; однимъ словомъ, игралъ какъ сапожникъ.

— Жаль мнѣ васъ, графъ, сердечно жаль, сказалъ Мурзановъ, выслушавъ исторію проигрыша; но штука такъ забавна, что трудно удержаться отъ смѣха.

— И смѣйтесь, пожалуста, безъ церемоніи, прервалъ графъ, — а жалѣть обо мнѣ, право, не для чего.

— Вотъ насъ, началъ говорить Мурзановъ съ озабоченнымъ видомъ, — такъ больше всего донимаютъ казенные.

— Какіе казенные?

— Наивный вопросъ съ вашей стороны: точно не понимаете; разумѣется казначеи, коммиссіонеры, ремонтеры, и имъ подобные. Проиграется ракалія да послѣ и оретъ: «Я погибнуть долженъ, подъ судъ пойду, у меня деньги были казенныя». — Что прикажете дѣлать съ такими господами?

— Этотъ вопросъ ужь для васъ наивенъ, замѣтилъ графъ въ свою очередь. — Все дѣло состоитъ въ томъ, что надо стараться вникнуть только въ характеръ проигравшагося, — это самое главное. Ежели человѣкъ благородный, совѣсть въ немъ есть, да въ добавокъ еще горячъ, то бояться нечего; такой молодецъ или извернется какъ-нибудь, или пулю въ лобъ себѣ влѣпитъ, а на гадости не пойдетъ. Если же подлецъ, характера хладнокровнаго, разсудительнаго, то не мудрено, полѣзетъ съ жалобой, и съ такимъ надо идти на сдѣлку, т. е. помириться на половинѣ напримѣръ, или, если имѣетъ собственность, взять заемное письмо, а коли ужь и на это нейдетъ, да притомъ и недвижимости нѣтъ или богатыхъ родственниковъ близкихъ нѣтъ, такъ остается послѣднее средство, швырнуть деньгами въ рыло, да въ шею, въ шею, чтобы впередъ не надувалъ порядочныхъ людей.

— Вы правы, графъ; всѣ ваши замѣчанія вѣрны и у васъ необыкновенное соображеніе, сказалъ улыбаясь и внимательно выслушавъ Мурзановъ.

— Необыкновеннаго соображенія тутъ нѣтъ, а есть небольшое знаніе сердца человѣческаго. На иного, вы это сами знаете, и оплеухи не оказываютъ дѣйствія, а на другаго одно слово дѣйствуетъ не хуже пули. На эту тему много происшествій разыгрывалось: разскажу вамъ два изъ нихъ. Знавали, чай, артиллерійскаго полковника Павловича, а не знавали, такъ вѣрно слышали объ немъ: удалая башка была! и силку имѣлъ, да какъ впрочемъ и не имѣть: двухъ аршинъ двѣнадцати вершковъ росту былъ, да косая сажень въ плечахъ.