Педагогические беседы (Слепцов) — ДО

I.

Прежде всего условимтесь въ терминѣ. Слова «воспитаніе» и «образованіе» выражаютъ два различныя понятія; по въ практикѣ образованіе и воспитаніе до того неразрывны, Что дѣлить и къ не зачѣмъ, особенно въ виду тѣхъ идей, которыя составляютъ предметъ нашихъ бесѣдъ.

Безъ цѣли не выберешь средствъ — вотъ, кажется, истина довольно неоспоримая, а потому, кто бы ни принялся за воспитаніе — адъ прежде всего ставитъ задачу, къ которой стремится.

Задачи эти, впрочемъ, легко совмѣщаются въ три вида:

1) Стремленіе къ карьерѣ;

2) Стремленіе къ внушенію послѣднихъ выводовъ цивилизаціи;

3) Стремленіе къ образованію человѣка.

Зачѣмъ бы и говорить о карьерѣ? Да, много говорить о ней, конечно, не стоитъ, но пройти молчаніемъ тоже нельзя. Бецкій, болѣе или мевѣе, высказывалъ теорію образованія человѣка, — однако напрасно, надежды его не сбылись именно оттого, что онъ говорилъ не во время, а говорящій не вовремя, говоритъ дурно. Недавно явился Пироговъ и повторилъ то же, слова его были приняты съ восторгомъ, какъ великое открытіе. Значитъ, тогда только общая мысль признала несостоятельность своихъ прежнихъ стремленій, а могутъ ли понятія цѣлаго общества переработаться въ столь короткое время? Конечно, нѣтъ, и много, много еще есть приверженцевъ старыхъ тенденцій, губящихъ юное поколѣніе. Воззрѣніе ихъ поддерживается Истекающими изъ него личными выгодами: иначе какъ бы до сихъ поръ могли существовать привилегированныя заведенія, отвѣчающія единственно этимъ стремленіямъ? Самые честные изъ послѣдователей карьеры приводятъ одно оправданіе: «ваши идеи, говорятъ они, осуществимы только при полной реорганизаціи; покуда же ея нѣтъ, зачѣмъ намъ портить жизнь, убивать счастье дѣтей, ради милыхъ утопій!» Конечно, на это можно возразить, въ чемъ жизнь, въ чемъ счастье, отчего свѣтлая мысль остается утопіей, но вы видите уже по нѣсколькимъ приведеннымъ словамъ, что разсчетливый эгоизмъ тутъ непоколебимъ, а ложныя понятія легли, срослись въ такую густую массу, что свѣту черезъ нихъ не пройти. По крайней мѣрѣ вы слышали откровенное слово, знаете, съ кѣмъ имѣете дѣло. Въ тысячу разъ хуже огромная часть общества — іезуиты-прогрессисты, слишкомъ самолюбивые, чтобы признаться въ своей слабости къ старому порядку, а на дѣлѣ служащіе ему всѣмъ бытіемъ. Но служеніе выгодѣ — законъ, присущій человѣку; противъ него говорить не станемъ. Да стоитъ ли говорить и о стремленіи къ внушенію юношеству послѣднихъ выводовъ цивилизаціи? врядъ ли! Сама цивилизація подкопана со всѣхъ сторонъ и не выдерживаетъ критики.... Впрочемъ эта теорія есть только болѣе опредѣленно выраженная теорія образованія человѣка, какъ ее до сихъ поръ понимаютъ, а разборъ ея впереди. Иногда тоже выражается словами: «всѣ такъ учатся, значитъ, и намъ надо также учиться, чтобы не стать хуже людей». Очевидно, тутъ нѣтъ двухъ словъ логически поставленныхъ, сужденіе лишено сознанія, поклоненіе авторитету въ основаніи, значитъ, шаткость, негодность.

Но теорія образованія человѣка должна остановить васъ, она требуетъ болѣе внимательнаго разсмотрѣнія, потому что на ней зиждется все разумнѣйшее воспитаніе вашего времени. Съ грустью скажу впрочемъ, — идея эта, кажется, у насъ еще не понята. Виноватъ отчасти самъ авторъ руководящей статьи — почтенный Пироговъ....

«Пусть выйдетъ изъ моего сына не судья, не воинъ, не медикъ, пусть только выйдетъ человѣкъ!» говорилъ мнѣ недавно одинъ благородный отецъ. Онъ съ любовію воспріялъ послѣднее слово педагогіи и рѣшился слѣдовать ему неуклонно. Сказаны были эти слова торжественно, съ глубокимъ сознаніемъ превосходства новой идеи надъ устарѣлыми стремленіями, такъ торжественно, что я оробѣлъ и не нашелъ отвѣта. Но имѣя съ молоду привычку запоминать великія изрѣченія, дабы извлечь изъ нихъ возможную пользу, я запомнилъ и эти слова. Сталъ думать: «пусть выйдетъ изъ моего сына не судья, не медикъ, не воинъ».... — Ясно.... «пусть только выйдетъ человѣкъ!…» Человѣкъ?… Вы поняли? Вѣроятно поняли, потому что нельзя полагать, чтобы кромѣ меня нашелся еще кто нибудь, не понимающій словъ, принятыхъ въ послѣднее время всѣмъ обществомъ передовыхъ людей. Я долго въ книгахъ искалъ рѣшенія задачи.... А. Карръ, кажется, собралъ въ Фоліантъ добро и зло, сказанное о женщинахъ, но вздумай онъ собрать все сказанное для рѣшенія вопроса: «что такое человѣкъ?» вышло бы два Фоліанта и больше… Бруксъ (Brookes, Systиme d’histoire naturelle) помѣстилъ человѣка въ семью обезьянъ, чѣмъ глубоко обидѣлъ принца Валлійскаго. Принцъ вступился за человѣчество. Упрямый естествоиспытатель сдѣлалъ единственную уступку, которую разрѣшала совѣсть, и зачислилъ обезьянъ въ семью людей. Пожалуй и въ этомъ есть доля справедливости: одно изъ извѣстнѣйшихъ качествъ обезьянъ есть безтолковая переимчивость; исторія и вседневная жизнь доказываютъ, что то же качество вполнѣ принадлежитъ человѣку. Къ какому же идеалу стремился бы Бруксъ при воспитаніи? Лѣтъ шесть тому назадъ прусская газета, оплакивая чью-то смерть, думала, что высказала все, сказавъ: «умеръ человѣкъ въ полномъ смыслѣ этого слова». Жаль, не помню, о комъ шла рѣчь, но поди такъ рѣдко сходятся въ почитаніи или порицаніи идеаловъ Kreutzzeitung. Въ этихъ поискахъ вы, наконецъ, совсѣмъ спутаетесь. Вотъ, хоть Мальбраншъ, отличительнымъ признакомъ человѣка признаетъ душу, не полагая ея въ прочихъ тваряхъ.... Вамъ это нравится, вы собираетесь все вниманіе сосредоточить на воспитаніе душевныхъ силъ, — вдругъ цѣлая толпа нигилистовъ увѣряетъ, что души совсѣмъ нѣтъ. Какъ тутъ быть? вѣдь не всегда же, какъ при этомъ, для разрѣшенія сомнѣнія, случится засѣданіе энтомологическаго общества, гдѣ услужливый президентъ ясно доказываетъ, что матеріалисты безумцы, и для успокоенія извѣщаетъ, что противъ нихъ, какъ противъ разбойниковъ, «къ счастію, приняты мѣры».... Наконецъ, встрѣтивъ у Done признаніе въ томъ, что хоть онъ и пишетъ цѣлую поэму о человѣкѣ, а опредѣлить его все-таки не можетъ, — вы бросите изысканія и къ чему придете? Старая система воспитанія негодна, — это ясно, а новая неопредѣленна до крайности. Но къ этому вы приходите по книгамъ, а есть люди, не затрудняющіеся никакимъ вопросомъ, все рѣшившіе: обратитесь къ нимъ.

«Благородный отецъ выразился слишкомъ для васъ отвлеченно; конечно, надо думать о томъ, чтобы изъ ребенка вышелъ хорошій человѣкъ! "

Хорошій человѣкъ, подумалъ я, — «да кто хорошій, кто дурной?» Вѣдь ту же личность здѣсь бранятъ, тамъ до небесъ возносятъ.

Какъ, позвольте, недавно выряжался о Гарибальди одинъ клерикальный журналъ? «Разбойникъ, говоритъ, богоотступникъ».... и все въ томъ же родѣ, а моя знакомая, великосвѣтская дама, купила его карточку и положила въ альбомъ вмѣстѣ съ портретами многоуважаемыхъ ею дѣятелей, — съ портретами: Виктора-Эммануила, графа Шамбора, Мадзини, короля Оттона. Розати, Штрауса, Леотара, какого-то академика и китайскаго императора.... Кто же истинно хорошій человѣкъ?

— Странный вопросъ, отвѣчаютъ все рѣшившіе геніи, — всякій любящій добро, истину, работающій за нихъ, служащій имъ.

Будь я посмѣлѣе, я бы сказалъ, что отвѣтъ этотъ похожъ на слѣдующее, напримѣръ, поясненіе:

— Что полезно читать?

— Все приносящее пользу....

Но я, смолчавъ, подумалъ: «что добро, что истинно?…» Опять приведу примѣръ въ извиненіе своей непонятливости. Одни выдаютъ за вѣчныя истины: необходимость сословныхъ различій, необходимость господствующихъ вѣрованій, централизацію, опеку и т. п. Другіе (по личному моему мнѣнію несправедливо) вѣрятъ въ равноправность, свободу мысли и совѣсти, самоуправленіе и т. д.

Такъ вопросъ о человѣкѣ уясняется неудовлетворительно. Непреложны одни признаки человѣка: физіологическіе признаки. Умственная и нравственная природа человѣка, какъ продуктъ болѣе развитаго организма, отличается отъ той же стороны прочей животной жизни большимъ развитіемъ, большими задатками. Задача воспитанія и состоитъ: 1) въ сохраненіи и укрѣпленіи прирожденныхъ силъ; 2) въ дарованіи человѣку яснаго понятія объ окружающихъ Фактахъ, чтобы онъ могъ во всемъ сознательно направлять эти силы.

Объяснимся.

Противъ меня возстанутъ, говоря съ одной стороны, что такъ дѣла понимать не слѣдуетъ; съ другой, напротивъ, что сказанное вовсе не ново и давно признано. Первыхъ постараюсь разубѣдить, вторымъ же немедленно отвѣчу въ короткихъ словахъ: новаго нѣтъ подъ луной, высказываемое же покуда принадлежитъ къ понятіямъ меньшинства, слѣдовательно требуетъ за себя разумной проповѣди, особенно же разъясненія и развитія. Опять, въ своемъ глазу мы плохо видимъ, — истина старая, но тѣмъ не менѣе справедливая. Многіе, признавъ выражаемою цѣль, на практикѣ незамѣтно уклоняются отъ нея. Имъ, знающимъ, часто надо указывать на дѣлаемыя противорѣчія собственной мысли....

Говоря по поводу воспитанія о сохраненіи силъ человѣка, мы преимущественно будемъ говорить о нравственныхъ и умственныхъ силахъ. Признавая вполнѣ, что онъ нераздѣльны съ физической природой, не упоминаемъ о послѣдней только потому, что разсмотрѣніе вопроса съ этой точки не входитъ въ пашу программу, составляетъ предметъ спеціальнаго изученія. Но, кстати, — нельзя не обратить на все особеннаго вниманія воспитателей. Физіологія, да и другія естественныя науки, науки достойныя вѣроятія по преимуществу, ясно указали, что сумма умственныхъ и нравственныхъ силъ при рожденіи есть не что иное, какъ продуктъ его физическаго организма. Приглашаю всесторонне вдуматься въ значеніе этого факта; онъ обусловливаетъ и долженъ направить многое въ дѣлѣ воспитанія. Съ другой стороны, хорошо бы физіологамъ и медикамъ при своихъ наблюденіяхъ заняться опредѣленіемъ того, какая комбинація физіологическихъ условій имѣетъ результатомъ то или другое проявленіе развитія, или, говоря языкомъ другой школы, какое вліяніе тѣ или другія условія организма имѣютъ на отправленія души. Къ этому новѣйшая наука уже и приступила, но на первыхъ же порахъ встрѣтила сильное недовѣріе, даже противодѣйствіе именно отъ дуалистовъ но преимуществу. Если, въ чемъ нѣтъ сомнѣнія, наука и жизнь, и науки между собою могутъ сообщать другъ-другу назидательные факты, такъ пусть примутъ физіологи и наблюденія педагогіи въ подтвержденіе возникшимъ стремленіямъ къ изученію такъ называемыхъ «психическихъ явленій», къ изученію «живаго человѣка»; въ этомъ будетъ обоюдная польза. Но.... очевидно, преимущественнымъ мѣриломъ умственной силы можетъ служить продуктъ этой силы — мысль. Наблюдая развитіе человѣчества и человѣка въ отдѣльности (обнаруженія того и другаго очень сходны), мы по всей исторіи можемъ провести слѣдующій взглядъ: непонятое страшитъ насъ. На низшей степени, на степени развитія австралійскихъ и африканскихъ дикарей, все рождаетъ трепетное, рабское поклоненіе; такъ ближайшія силы природы порождаютъ культъ. И можно наблюдать, какъ постепенно, сообразно съ степенью разумнаго ознакомленія съ природой, культъ отдается все болѣе общимъ ея силамъ. Правда, этотъ законъ правильнаго развитія вскорѣ начинаетъ терпѣть отъ соображеній эгоизма, сначала, можетъ быть, не вполнѣ сознательнаго. Ближайшее знакомство съ явленіями природы и устраненіе массы отъ ихъ пониманія вооружило, напримѣръ, египетскихъ жрецовъ тяжелой силой мистицизма. Самая наука запрещалась или искажалась для другихъ кастъ; заграждалось отъ нихъ всякое явленіе, непониманіемъ котораго въ массѣ царили жрецы. По мѣрѣ того, какъ изъ жизни возникали новыя отношенія, законъ развитія каждаго изъ нихъ уклонялся отъ прямаго пути вслѣдствіе неизбѣжнаго столкновенія отношеній между собою. Связь ихъ усложняется. Не только естественныя, а уже и человѣческія отношенія не ясно понимаются. Оттого даже, когда страданія возмущаютъ и сознаются, не сознается ихъ причина. Общая картина отношеній не ясна, и силы безполезно тратятся на разрушеніе или колебаніе фактовъ вмѣсто принципа. Такъ законъ, выведенный нами только для отношеній человѣка къ природѣ, дѣлается болѣе общимъ. Чтобы измѣрить, на какой степени остановилось развитіе человѣка, вы, наконецъ, просто ищите рѣшенія вопроса: передъ чѣмъ испугалась, на которомъ изъ отношеній остановилась его критика? Что не понято имъ, а принято прямо на вѣру? Гдѣ начинаются его авторитеты въ обширнѣйшемъ смыслѣ этого слова? Какъ широкъ горизонтъ сознанія?… Возьмите всю исторію въ доказательство.

Разъ границы критики существуютъ, силы теряютъ первоначальную чистоту, слѣдовательно въ самомъ началѣ теряютъ возможность дать чистые продукты. Для чистыхъ продуктовъ мысли надо, чтобы мысль была свободна отъ всякихъ примѣсей, какъ химически чистое тѣло, иначе ея явленія, ея продукты не могутъ выйти совершенно чистыми, какъ не чисты и не вѣрны продукты и явленія, происходящіе отъ химически-нечистаго тѣла.

Для примѣра возьмемъ хоть исторію жиденка, «изъ-за котораго стонала Европа» (съ вопіющею несправедливостію по мнѣнію гр. Л. Н. Толстаго). Ни одинъ изъ перекрестившихъ молодаго Мортару вѣроятно не сохранилъ прирожденныхъ силъ въ первоначальной чистотѣ. Естественно представляется такое размышленіе: если человѣку хочется думать такъ, а не иначе, и если дума его совершенно безвредна для каждаго, то пусть его думаетъ по желанію. Но у католическаго патера, кромѣ прирожденной умственной силы, кромѣ здраваго смысла есть еще въ головѣ разныя помѣси, напр. мысль о томъ, что спасенье человѣка можетъ совершиться единственно въ лонѣ католической церкви, и мысль о заслугѣ, оказанной человѣчеству приведеніемъ заблудшаго въ спасительное стадо римскаго первосвященника. Всѣ соображенія вышесказаннаго здравою смысла, конечно, пропадаютъ, какъ капли въ морѣ, среди этихъ помѣсей, и мысль чистою, свѣтлою, естественною выйти не можетъ. Капля меду исчезаетъ въ кадкѣ дегтя. Также врядъ ли здравый смыслъ допуститъ человѣка видѣть въ убійствѣ ближняго добродѣтель, а магометанинъ, убивая христіанина, не считаетъ своего дѣйствія порочнымъ. Магометово ученіе служитъ въ этомъ дѣлѣ растлѣвающею помѣсью здраваго смысла. При здравомъ смыслѣ, не испорченномъ авторитетомъ понятія о «чести французскаго знамени», сколько горя и слезъ уменьшилось бы во французскомъ народѣ! Наконецъ, не перечислять же опять всѣ милліоны несчастій, не вызывать же всѣ гнетущія человѣчество предубѣжденія, не выписывать фактъ за фактомъ и всю исторію, и случаи ежедневной жизни! Дѣло ясно, доказательствъ бездна, осмотритесь только внимательнѣй вокругъ себя, не далѣе....

Нечего и говорить, что воспитаніе будущихъ поколѣній идетъ параллельно съ развитіемъ настоящихъ, приведенные законы развитія прямо отражаются на воспитаніи, почему на извѣстной степени просвѣщенія, дальше которой человѣчество еще не пошло, задача о сохраненіи и укрѣпленіи прирожденныхъ силъ не выполняется. Все это можетъ быть естественно, но про современномъ развитіи не разумно. Препятствія лежатъ въ воспитывающихъ силахъ: какъ въ теоріи, въ наукѣ, такъ и въ практикѣ, въ жизни, наконецъ еще въ разладѣ этихъ силъ между собою.

Средневѣковой, безжизненный взглядъ на науку далеко не исчезъ, не смотря на явную, вездѣ признанную его несостоятельность; особенно крѣпко онъ держится въ учебникахъ по странной рутинѣ, полагающей, будто новые взгляды еще не упрочены, слѣдовательно въ преподаваніе должны войти старые пріемы и выводы ради ихъ многолѣтія. За прочность юной мысли нельзя ручаться, такъ вамъ предлагаютъ негодную дряхлость, — хорошая замѣна! И это я говорю о тѣхъ грѣшникахъ, которые изъ преподаванія сдѣлали себѣ ремесло, не оставляя ни минуты на ознакомленіе съ ходомъ науки, слѣдовательно о грѣшникахъ, наименѣе грѣшныхъ, потерявшихъ сознаніе, не вѣдающихъ, что они творятъ. доблестные ученые, единственно ради покоя, изъ индифферентизма или еще изъ худшихъ побужденій проповѣдающіе тьму — что имъ привести въ оправданіе? опять не избитую ли фразу о высокомъ, отлученномъ отъ всего земнаго пьедесталѣ науки? "Пропускать, не воспринимая, все случающееся передъ нами, и еще разсѣянно закрывать глаза и уши противъ "напора случающагося, хвастая такимъ отсутствіемъ мысли, можетъ "быть прилично скалѣ, въ которую бьютъ волны, и она ихъ не чувствуетъ, или древесному стволу, не замѣчающему, какъ его рвутъ бури, — но вовсе не мыслящему существу. Даже пареніе въ высшихъ "сферахъ мышленія не освобождаетъ отъ этой общей обязанности понимать свое время. Все высшее должно желать по своему вмѣшаться въ непосредственное настоящее, и кто дѣйствительно живетъ «въ первомъ, тотъ живетъ и въ послѣднемъ; потому что если онъ не живетъ въ дѣйствительности настоящаго, онъ ясно и въ высшихъ сферахъ мышленія не жилъ, а только мечталъ» (Фихте; Reden an die deutsche nation). Прибавьте къ тому же, какъ самолюбивые педагоги не терпятъ возраженій, стараясь прежде всего вбить въ голову ученика правило блаженннаго Августина: «fides praecedit intellcctum», а вѣровать приказываютъ въ себя! Еще съ большей часта каѳедръ, и въ большей части руководствъ говорится: «такая-то наука есть систематическое изложеніе» и т. д., а системы прямо строятся на кабинетныхъ гипотезахъ и въ границахъ извѣстныхъ вѣрованій, примятыхъ за аксіомы. Еще до временъ Эразма и «книжнаго реализма» Рожеръ Бэконъ страдалъ за непосредственныя бесѣды съ природой. Такъ не гордиться же намъ тѣмъ, что мы дошли до болѣе реальныхъ пріемовъ, чѣмъ схоластики; напротивъ, не подивиться ли, какъ предразсудки еще мѣшаютъ прямо утвердиться на этомъ пути? "Такая-то «наука есть рядъ выводовъ изъ такого-то рода фактовъ»… другаго опредѣленія быть не можетъ. А вѣдь покуда даже естественныя науки еще не всѣми изучаются по этому методу, про науки же философскія въ обширномъ смыслѣ слова нечего и говорить: рутина тезисовъ царствуетъ, упрямо защищается и мощно забиваетъ лучшія силы! Споры съ г. Юркевичемъ объ антропологическомъ и другихъ принципахъ философіи достаточно велись прошлаго года, потому не станемъ трогать ихъ непосредственно… Былъ у меня пріятель, честный, хорошій человѣкъ, политико-экономъ до мозжечка костей, кабинетный ученый. Всѣ отношенія ренты, рабочихъ силъ и проч., онъ зналъ отлично, и выводилъ гармоническія сплетенія не хуже Бастіа. Я не принадлежу ни къ какой политико-экономической или соціальной партіи и не знаю ихъ ученій, и плохо поддавался стараніямъ пріятеля посвятить меня въ экономисты, хотя на его доводы никогда не умѣлъ отвѣтить ни слова. Но года два тому назадъ случилось намъ вмѣстѣ быть въ Лондонѣ. Была тяжелая зима: стужа, недостатокъ работы, дороговизна я проч. и проч. Разъ какъ-то въ сумрачное, туманное утро, сидя у камина, я слушалъ горячую экономическую проповѣдь… вдругъ раздирающіе вопли: "хлѣба, дровъ, работы! прервали бесѣду. Мы бросились къ окну: страшная картина, описать которую врядъ ли возможно!… Случалось ли вамъ видѣть нищету въ крайнихъ ея проявленіяхъ? дайте полный ходъ воображенію, оно не создастъ ничего равносильнаго истинѣ: лохмотья, рубища, полузамерзшія тѣла, обезображенныя лица, дикіе вопли, по въ нихъ вы не слышите ни сознательной угрозы, ни просьбы, ни требованія, одни неудержимые стоны отчаянія, только стоны! Мы содрогнулись, нельзя было не содрогнуться; толпы, едва волоча ослабѣвшія ноги, бродили по улицамъ, шли впередъ, впередъ, пока хватало силы, не зная ни куда, ни зачѣмъ, наконецъ въ минуту совершеннаго изнеможенія накинулись на лавку булочника, разграбили ее, утолили голодъ… Лавочникъ подалъ ко взысканію. Городъ удовлетворилъ его. Лордъ-меръ выдалъ вспомоществованіе несчастнымъ… О, великодушные представители страны, подходящіе подъ цензъ, о лордъ, хвала вамъ во вѣки! хвала кстати и тебѣ лавочникъ за то, что, получивъ вознагражденіе, ты согласился не искать удовлетворенія за обиду (какъ дозволялъ юридическій принципъ). Знающіе дѣло помнятъ, что дано тебѣ было въ полтора раза больше стоимости истребленнаго товара, но гдѣ найти порицателя, который бы не извинилъ коммерческій разсчетъ въ виду такого стеченія великодушныхъ поступковъ?…

Не знаю, что сдѣлалось съ моимъ экономистомъ: онъ еще поизучалъ Сити, побывалъ на Glear-Market въ субботу вечеромъ, занялся исторіею сокращенія расхода на ленты вслѣдствіе измѣненія моды на дамскія шляпки — и замолкъ. Или фактъ сильнѣе ученія и можетъ поставить въ тупикъ его выводы, сдѣланные а priori? Не мудрено, что свѣжіе люди, которые не заботятся объ оправданіи существующихъ положеній, глядя на факты, въ половинѣ случаевъ приходятъ къ выводамъ, прямо противоположнымъ этимъ положеніямъ.

Схоластическая наука имѣетъ прямое отраженіе въ педагогіи, что замѣчено Ф. Бэкономъ уже съ XVI вѣка. Конечно, великій философъ еще въ значительной степени зараженъ господствующими предразсудками времени и не вполнѣ высказываетъ то, что высказывается теперь. Но слѣдовавшіе за мимъ реалисты все болѣе и болѣе приходили къ ясному, радикальному пониманію дѣла. Бэконъ пишетъ: «покорнѣйше просимъ васъ оставить тѣ легкомысленныя и искаженныя философствованія, которыя всякой гипотезѣ предпосылаютъ тезисы, но чуждаются опыта». Онъ приглашаетъ прямо оставить авторитеты, а къ естественнымъ наукамъ подходить какъ къ царствію небесному, съ дѣтской чистотой, безъ предзанятости. «Человѣку слѣдуетъ смиренно и съ благоговѣніемъ открыть книгу творенія, глубоко вникнуть въ нее и, очищеннымъ отъ мнѣній, всей душою сжиться съ этой книгой». Коменіусъ сдѣлалъ ему очень правильную оцѣнку, сказавъ: «просвѣщенный Бэконъ веруламскій сообщаетъ намъ истинный ключъ къ природѣ, но не открываетъ ея тайнъ, только немногими примѣрами показываетъ, какъ ихъ открыть». Очевидно, Бэконъ самъ не воспользовался открытымъ путемъ опыта, когда сравнивалъ науку съ пирамидой, основаніемъ которой служатъ опытъ и исторія, на нихъ покоится непосредственно физика, къ которой сопричислена и практическая механика; на физикѣ — метафизика и магія; вершина есть Всетворящій Богъ.

Въ этихъ бесѣдахъ, конечно, не мѣсто цѣлой исторіи реальнаго направленія въ педагогической теоріи, хотя многое въ ней особенно интересно и рельефно характеризуетъ степень развитія критики въ разныя эпохи. Одинъ Руссо стоитъ отдѣльной статьи, какъ много о немъ ни писали. Съ свойственнымъ ему софизмомъ въ выраженіяхъ, онъ на вопросъ: «что дѣлать для воспитанія естественнаго человѣка?» отвѣчаетъ: «beaucoup sans doute, c’est d’empêcher, que rien ne soit fait» (много, — надо помѣшать тому, чтобы что нибудь было сдѣлано). Наконецъ настоящее положеніе реальныхъ училищъ, преимущественно въ Германіи, и литература этой школы далеко не лишены интереса: богатая пища критикѣ, врядъ ли гдѣ нибудь встрѣтишь столь жалкую непослѣдовательность.

Въ жизни то же явленіе. Опять не естественность, а какая-то нелѣпая программа, непонятная здравому смыслу, и опять то же прямое, губительное вліяніе на воспитаніе. Но, переходя изъ теоріи въ жизнь, ложныя понятія еще болѣе тяжелы и гнетущи. Оправдывая ея явленія, адвокату остается обыкновенно одно средство: опереться на общепринятый предразсудокъ, говоря противнику: "конечно, если вы этого «не признаете, съ вами нечего и спорить!» И чего, чего общество не произвело въ аксіомы, и надъ чѣмъ оно въ нихъ не глумится, и чѣмъ не играетъ, чего не гнететъ? Лучшія проявленія человѣческой природы можно съ достоинствомъ предать порицанію за несоблюденіе установленной формы, можно проклясть ихъ изъ роду въ родъ, перенося проклятіе съ матери на дѣтей, и все это подъ видомъ строжайшей нравственности и добродѣтели. Лучшимъ силамъ суждено быть забитыми или прорваться въ пустой разгулъ и развратъ, а онѣ же будутъ осуждены за то, что не поддались самодурству, или за то, что плохо примѣнены. Плодъ давящаго труда можетъ быть отнятъ съ презрѣніемъ къ трудящемуся, а презирающей явится гордая лѣнь, опираясь на незаслуженныя блага… И все это не порокъ, не исключенія, это правила житейской мудрости общества, это основанія, на которыхъ оно зиждется и которыя поддерживаетъ, во чтобы то ни стало.

Не только люди, занимавшіеся педагогической практикой, но всякій наблюдательный человѣкъ, конечно, замѣтилъ разницу между дѣтьми, при другихъ равныхъ условіяхъ, воспитанными въ селахъ или въ городахъ, также въ городскомъ населеніи между дѣтьми, воспитанными въ открытыхъ и закрытыхъ заведеніяхъ. Въ деревнѣ (конечно не у баръ, и въ деревнѣ создавшихъ себѣ городскую жизнь) води больше, и жизнь безъ многихъ изъ заданныхъ обществомъ формъ чаще попадается на глаза. Въ городѣ это случается рѣже, въ закрытомъ заведеніи никогда…

Воспитайте же ребенка этой наукой и этою жизнью, и если затѣмъ вы услышите его здраво мыслящимъ, вы или имѣли дѣло съ геніемъ, способнымъ творить, или онъ послѣ вашихъ уроковъ потратилъ полжизни, большую часть силъ, для уничтоженія вашего вліянія.

Еще слейся наука съ жизнью и жизнь съ наукой, можетъ быть дѣло поправилось бы, но у насъ покуда жизнь сама по себѣ, а наука сама по себѣ.

И такъ, прежде всего отложите гордую мысль о совершенствѣ выработанныхъ вами предразсудковъ и положеній. Если ни видъ данныхъ ими результатовъ, ни поучительная исторія ихъ образованія, не въ состояніи исцѣлить васъ, или если (какъ всего чаще случается) обстоятельства мѣшаютъ заняться лѣченіемъ, по крайней мѣрѣ не переносите заразы на новыя поколѣнія, чтобы хоть отъ нихъ можно было ожидать избавленія.

«Но эти положенія раздѣляются большинствомъ! "

Господа! общественное мнѣніе — сила, но никакъ не абсолютная мудрость; такъ почему же вы непремѣнно хотите, чтобы другіе приняли то, что принято вами? Нѣтъ деспотизма ужаснѣе деспотизма идеи, во что бы то ни стало стремящейся, чтобы ее признали вѣчною истиной. Опять въ свидѣтели призываю исторію. Еще мы съ вами, конечно, принимаемъ то или другое убѣжденіе, какъ лучшую изъ извѣстныхъ намъ идей; откройся завтра что нибудь болѣе основательное, — мы перейдемъ къ нему мыслью и дѣломъ. Свои убѣжденія мы принимаемъ, а не вѣруемъ въ нихъ. Такъ бы слѣдовало по крайней мѣрѣ. Воспитанникъ — дитя разсудкомъ, другое дѣло; ему вы навязываете свои мысли, опираясь на нравственный авторитетъ воспитателя, и прирожденныя свѣтлыя силы дѣятельно затемняются безсознательной вѣрой во многое.

Но при такомъ взглядѣ что же дѣлать воспитателю? Можно привести троякое рѣшеніе. Приходится:

1) или выбрать лучшіе, т. е. наиболѣе сознательные выводы и, сообщать ихъ,

2) или оставить воспитанника совершенно произвольному саморазвитію, или, наконецъ,

3) сообщать ему факты, изъ которыхъ дѣлаются выводы, научивъ смотрѣть на видимое, т. е. дѣлать правильные выводы.

1) Выборка лучшихъ идей очень мало разнится, а въ сущности и совсѣмъ безразлична съ теоріей созданія хорошаго человѣка. Предполагается только, что воспитатель, вѣруя въ себя, будетъ дѣйствовать довольно смѣло, честно, не навяжетъ мысли, имъ не раздѣляемой, потому только, что она принята большинствомъ общества. Тираннія среды смѣняется тиранніей отдѣльнаго лица. Отъ этого, конечно, кто выиграетъ, а кто и проиграетъ, только ясно, никто не сохранитъ прирожденныхъ силъ, не разовьется самобытно…

Хотѣлъ я пройти мимо статьи Л. Н. Толстаго, помѣщенной въ седьмой книжкѣ «Ясной Поляны», незатрогивая ея; но вотъ приходится разъяснить себѣ немного одну изъ.встрѣченныхъ въ ней странностей (далеко не самую странную). Къ слову пришлось. Яснополянскій новаторъ говоритъ, что опека семьи, религіи, правительства естественна, потому простительна, а опека общества не естественна, потому возмутительна.

Странныя рѣчи: во-первыхъ, отчего опека естественна въ одномъ случаѣ, а неестественна въ другомъ? и во-вторыхъ, отчего одно и то же дѣйствіе простительно одному, а непростительно другому?

Я прежде вѣрилъ въ естественное и неестественное, но то было въ лѣта ранней юности, когда меня пугали сказки «старой няни». Съ тѣхъ же поръ я пріучился во всемъ видѣть слѣдствіе причины и причину послѣдствія, — въ жизни общества, также какъ и въ другихъ случаяхъ. Пока Л. Н. Толстому неудастся доказать противнаго, думать иначе трудно. Или онъ полагаетъ, что общество развивается быстрѣе отдѣльныхъ лицъ, потому должно дѣйствовать разумнѣе? или обществу менѣе выгодно навязывать свои воззрѣнія?

Этому обществу, конечно, до тѣхъ поръ естественно заблуждаться, пока заблуждается большинство единицъ его составляющихъ. Пока эти единицы принимаютъ естественныя, «находящія себѣ оправданіе необходимости» основанія для заблужденій, до тѣхъ поръ и всему большинству, слѣдовательно всему обществу, заблуждаться естественно. Дѣло въ томъ, что Л. Н. Толстой считаетъ препятствія къ свободѣ воспитанія, заключающіяся въ томъ или другомъ складѣ человѣческаго разума, не имѣющими оправданія необходимости (т. е. естественности?) Да вѣдь этотъ складъ разума есть результатъ причинъ, которыя воспитали семейный, религіозный и правительственный бытъ настоящихъ поколѣній; слѣдовательно, самое общество и его мысль, короче — этотъ складъ разума есть сила, дѣйствующая со стороны воспитателей на воспитаніе новыхъ поколѣній. Это та же сила, которую «Ясная Поляна» защищала въ однихъ проявленіяхъ — и, не узнавъ, карала въ другихъ. Что болѣе справедливо: защита или кара — разсмотримъ въ другой разъ, но порѣшимте же покуда хоть то, что если все естественное имѣетъ оправданіе, то оправданіе это принадлежитъ обществу по крайней мѣрѣ такъ же, какъ «семьѣ, религіи, правительству». Нужно ли извѣстному явленію продолжаться и, если не нужно, то можно ли, должно ли, или какъ стремиться къ тому, чтобы большинство припало мысль меньшинства — это опять другой вопросъ! Неоспоримо только то, что дѣйствовать слѣдуетъ болѣе логическими, послѣдовательными, консеквентными, раціональными доводами, чѣмъ доводы «Ясной Поляны», которые кажутся плохо сознанными, инстинктивно навѣянными мыслями, не разработанными ни послѣдовательной критикой собственныхъ положеній, ни надлежащей подготовкой къ педагогической реформѣ.

2) Оставить воспитанника совершенно произвольному саморазвитію тоже врядъ ли можно уже потому, что этимъ онъ лишился бы опыта предшествовавшей жизни.

Какъ ясно увидимъ впослѣдствіи, предъидущее рѣшеніе задачи имѣетъ основаніе при извѣстныхъ педагогическихъ пріемахъ. Точно также и предоставленіе воспитанника самому себѣ въ нѣкоторыхъ случаяхъ полезно, но ни то, ни другое далеко не въ состояніи положить твердаго начала, опоры цѣлому направленію воспитанія. Напримѣръ, очевидно разумно для сохраненія естественности и удаленія всякой лжи, не пріучать ребенка къ тѣмъ, лишеннымъ всякаго критическаго основанія, «правиламъ общежитія», которыя искажаютъ человѣческія отношенія. Ложь преслѣдуется всякимъ воспитателемъ, но подъ ложью разумѣются единственно такія ея проявленія, неосновательность и безнравственность которыхъ прямо бросаются въ глаза и которыя потому въ большей части случаевъ исчезнутъ при первомъ опытѣ самонаблюденія. А не только безпрепятственно, а еще подъ покровительствомъ общественнаго мнѣнія и нравственнаго холопства воспитателей развивается утонченная ложь, внѣшній блескъ которой убиваетъ всякую критику надъ собою. Такая ложь до того проникла повсюду, пустила такіе глубокіе корни, что ея отсутствіе можно назвать исключеніемъ изъ общаго правила. Потому исключеніемъ же будетъ каждый воспитатель, не внушающій ученику мысли о ея необходимости и достоинствѣ. Особенно разительно это вліяніе въ современномъ воспитаніи женщинъ. Неиспорченная природа, конечно, не создастъ ничего подобнаго.

3) Сообщать воспитаннику факты и выводы изъ нихъ, научивъ смотрѣть на видимое. Это чуть ли не наиболѣе вѣрная мысль, въ ней же сливаются и лучшія стороны двухъ предъидущихъ рѣшеній.

Разсмотрѣвъ, что по вашему мнѣнію должно наиболѣе содѣйствовать сохраненію прирожденныхъ силъ, перейдемъ къ вопросу о достиженіи возможности сознательно направлять въ чистотѣ сбереженныя силы. Сознаніе тѣмъ болѣе полно, чѣмъ болѣе мы знакомы съ окружающими фактами, съ ихъ взаимнымъ отношеніемъ, наконецъ, чѣмъ точнѣе опредѣлилось наше отношеніе къ нимъ. Каждое изъ приведенныхъ условій равно важно: знаніе огромнаго количества фактовъ очевидно можетъ остаться совершенно безплоднымъ, даже легко введетъ въ заблужденіе. Чтобы видѣть ясно, надобно смотрѣть умѣючи. Всѣ суевѣрія имѣли источникомъ неспособность обсужденія факта, преимущественно же неспособность къ ихъ группировкѣ для вывода. Наконецъ ознакомленіе съ множествомъ фактовъ слишкомъ трудно, да и нѣтъ въ немъ нужды. Довольно наиболѣе характеристическихъ фактовъ, рельефно и ясно наводящихъ на гипотезу. Но какъ при этомъ избѣжать помѣсей: "гдѣ, скажете вы, границы, гдѣ отличительные признаки продуктовъ здраваго смысла и помѣсей, отчего «вы однихъ не принимаете за другіе?» Отличительные признаки можно найти; вотъ для примѣра хоть источникъ сдѣланнаго вывода. Источникъ этотъ есть или фактъ, или предубѣжденіе. Выводы, прямо сдѣланные изъ факта, болѣе вѣроятны, выводы же изъ идей, принятыхъ на вѣру — сомнительны, во не въ томъ дѣло.

Я уже сказалъ, да оно и ясно, что по мѣрѣ развитія, человѣкъ направляется отъ сознанія явленій болѣе частныхъ къ сознанію явленій болѣе общихъ. А въ жизни міра и человѣка всякое частное явленіе прямо подчинено болѣе общему закону. Слѣдовательно, если кто не удовлетворенъ прямо явствующими изъ фактовъ явленіями, а непремѣнно хочетъ подвести ихъ подъ заготовленную систему, подъ заданное цѣлое, тотъ, вращаясь въ извѣстномъ кругѣ сознательныхъ понятій, все-таки эти понятія какъ явленія болѣе частныя, восходя отъ послѣдствій къ причинамъ, долженъ будетъ пояснить себѣ понятіями несознанными, а принятыми на вѣру, и потому придетъ къ выводу, сознательному не вполнѣ, а только относительно. Впрочемъ, дѣйствуя и болѣе реальнымъ путемъ, вы не въ состояніи привести осязательныхъ фактовъ для полнаго опредѣленія существующаго, и выводы, признаваемые вами за истины, далеко не абсолютны.

Слѣдовательно, далѣе вѣроятности вы почти никогда не уйдете.

«Такое крайнее отрицаніе окончательно усложняетъ вопросъ!» Напротивъ, оно прямо наводитъ на рѣшеніе: какъ ни важно сообщеніе фактовъ, еще важнѣе пріемъ въ ихъ сообщеніи. Объ этомъ далѣе, покуда же призываю вниманіе читателя противъ возраженія, часто слышаннаго, — и о которомъ потому только и упоминаю, хотя неосновательность его прямо бросается въ глаза: «обязанность воспитателя вы почти обращаете въ бездѣйствіе!» Менѣе; чѣмъ когда либо. Разница противъ настоящаго и состоитъ между прочимъ въ усложненіи педагогической задачи. Учителю и воспитателю придется особенно заняться самонаблюденіемъ и строгой оцѣнкой среды, окружающей ребенка. Это гораздо труднѣе теперешнихъ пріемовъ по заданной программѣ, когда стоитъ только составить списокъ проявленіямъ добра и зла и затѣмъ поощрять первыя и преслѣдовать послѣднія, доходя или не доходя до розогъ въ этихъ преслѣдованіяхъ, какъ кто считаетъ лучшимъ. Книжка Ефима Дыммана можетъ служить довольно хорошимъ руководствомъ. Кромѣ того списокъ этотъ легко пополняется поученіями нашихъ присяжныхъ педагоговъ:

1) Будь безпрекословно (безсмысленно) послушенъ.

2) При старшихъ молчи, ты еще глупъ.

3) То-то и то-то считай за добродѣтель, не разсуждая: куда тебѣ!

4) Напротивъ то-то и то-то принадлежитъ къ порокамъ. Бѣги ихъ!

5) Уважай и люби, кого, что и какъ тебѣ приказываютъ.

6) Не будь откровененъ съ начальникомъ: это дерзость.

7) Узнай, что въ жизни есть тысячи мелочей, неисполненіе которыхъ равносильно преступленію, и которыя слѣдуетъ выучить наизусть: разсужденіемъ до нихъ ни какъ не дойдешь. Напр. въ театрѣ, сидя въ ложѣ, держи себя чинно, не выражая собственныхъ впечатлѣній. Это тебѣ дозволится въ нѣсколько большей мѣрѣ, когда ты доростешь до партера. На улицѣ у разнощиковъ лакомствъ не покупай, прилично покупать только въ магазинахъ. Говори дамамъ фразы, слегка хвалящія, даже если бы онѣ были сильно лживы: это любезность. Строго различай покрой платья, приличный утру, дню, вечеру и ночи.

8) И проч., и проч., и проч....

Заучивъ всю эту премудрость, поступайте въ воспитатели и говорите пожалуй при томъ (какъ это водится) о высокомъ своемъ назначеніи, о томъ, что педагогомъ надобно родиться, о нужномъ ему долготерпѣніи, и вообще пойте себѣ хвалебные гимны, достопочтенный истязатель юношества! Я требую напротивъ неусыпной, ежеминутной наблюдательности, непрерывнаго анализа дѣйствующихъ на воспитанника силъ и его впечатлѣній, требую оцѣнки ихъ и энергическаго, возможно вѣрнаго пользованія и тѣмъ и другимъ.

Устраню еще одинъ упрекъ: можетъ быть, видя, какъ быстро мы обошли вопросъ о томъ, какіе именно сообщать факты, практики подумаютъ, что мы ограничились отысканіемъ общаго условія для годности факта, потому что теорія плохо примѣнима. Нѣтъ, все логическое примѣнимо, и если мы не распространяемся объ отдѣльныхъ предметахъ преподаванія, это дѣлается ради той же причины, на которую указано выше: практической педагогіей занимаются спеціальныя педагогическія изданія. Довольно, если наши мысли могутъ дать взглядъ, обусловливающій предметы и методы преподаванія и развѣ освѣтить первыя точки отправленія, а и то и другое найдетъ положительно всякій, кто, думая, прочтетъ предъидущія и послѣдующія страницы. Для этого вотъ еще нѣсколько словъ: