Воспоминания

ВОСПОМИНАНИЯ А. А. СЛЕПЦОВА*

В статье приняты следующие условные сокращения:

Боград — В. Э. Боград. О мемуарах Слепцова. ЛН, № 67, 1957, стр. 669—684.

Герцен — А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем. Под ред. М. К. Лемке. Пг.-Л., 1915—1925.

ИРЛИ — Институт русской литературы Академии наук СССР.

Л — М. К. Лемке.

ЛН — «Литературное наследство».

Н — Копия мемуаров Слепцова, сделанная неизвестной рукой.

Нечкина — М. В. Нечкина. Возникновение первой «Земли и воли». В сб.: «Революционная ситуация в России в 1859—1861 гг.». М., 1960, стр. 283—298.

Слепцова — М. Н. Слепцова. Штурманы грядущей бури (Из воспоминаний). «Звенья», вып. 2, 1933, стр. 386—464.

Судьба мемуаров видного деятеля первой «Земли и воли» — Александра Александровича Слепцова (1835—1906) — очень непохожа на историю большей части существующих в нашей литературе воспоминаний. Первый вариант, написанный по следам событий, был вскоре сожжен; начатые вторично много лет спустя — одновременно в форме записей и в виде диктанта — не были завершены. После смерти их автора они на ряд лет исчезли из поля зрения и были опубликованы через 13—14 лет в виде беспорядочных цитат и отрывков, давших повод даже подозревать подделку или фальсификацию.

При скудности и противоречивости документальных данных по истории первой русской «революционной партии» приобретают важное значение и сохранившиеся фрагменты.

1

Первый вариант мемуаров Слепцов, судя по воспоминаниям его жены — Марии Николаевны Слепцовой, стал вести еще в начале 1860 годов. Скорее всего это были не мемуары, время для которых еще не настало, а нечто вроде дневника современника и непосредственного, активнейшего участника событий. Эти записи Слепцов вел совместно со своим другом, тоже землевольцем Александром Александровичем Мордвиновым. Он хранил их частично у него, частично у какого-то его высокопоставленного родственника, но в большей своей части у своего брата, занимавшего в провинции видный административный пост. У Слепцова было четыре брата: Алексей — в 1863 г. подпоручик, Дмитрий — поручик в отставке, Василий — чиновник департамента герольдии и Николай — председатель Рязанской палаты гражданского суда — только о нем может идти речь.

Эти дневниковые записи были сожжены Н. А. Слепцовым в период эмиграции его брата, то есть в 1863—1868 гг. Об этом А. А. Слепцов в 1905 г. писал А. А. Черкесову: «брат мой, испугавшись обыска, сжег многие мои бумаги, записи».

Второй раз Слепцов начал вести мемуары спустя приблизительно сорок два года, выйдя в отставку, уже на склоне лет и незадолго до смерти.

Поводом для них были печатавшиеся в петербургской газете «Наша жизнь» в ноябре 1904 — январе 1905 г. воспоминания другого землевольца — Лонгина Федоровича Пантелеева, посвященные «Земле и воле». В марте 1905 г. они вышли в свет в составе первого тома книги Пантелеева «Из воспоминаний прошлого».

Начиная с конца 1904 г. и до смерти, наступившей 22 июня 1906 г., то есть приблизительно в течение полутора лет, А. А. Слепцов (вероятно, по совету Лемке) и был занят своими мемуарами, возникшими из полемических побуждений. 18 декабря 1904 г. Слепцов писал Пантелееву: «с изумлением читаю я, Логин Федорович, те пошлости и гнусности, которые Вы печатаете в газете „Наша жизнь“ под видом „воспоминаний о давно-минувшем“. Жду окончания их, чтобы высказаться о них во всеуслышание…».

Примерно тогда же Слепцов просил А. А. Черкесова, тоже бывшего землевольца, вступить с ним «в переписку для восстано! Вления нескольких фактов из дальнего прошлого». Прямо ссылаясь на искажение фактов в воспоминаниях Пантелеева, Слепцов писал: «я ищу немногих еще оставшихся свидетелей того времени, чтобы пособить своей памяти».

Воспоминания Слепцова остались незавершенными. Они были задуманы в трех частях; имеющиеся в пашем распоряжении отрывки — лишь меньшая часть того, что было написано из первой части. Часть вторая осталась ненаписанной: в ней Слепцов должен был дать, по словам Лемке, "точные сведения об этих организациях <о «Русском центральном народном комитете» «Земли и Воли» и о комитетах на местах> и их главнейших деятелях: поэтому писать ее, как и третью — наброски лиц, предполагалось в других условиях".

Но первая часть, по-видимому, была написана: во всяком случае, Лемке в форме писал о «полном тексте его тетради» (Герцен, т. 16, стр. 71), который имел в виду опубликовать в специальной работе.

Из комментариев Лемке к полному собранию сочинений и писем Герцена (т. 16, стр. 70) мы узнаем, что кроме этой тетради — мемуаров, собственноручно писанных их автором, одновременно существовал и другой их своеобразный вариант — записи, сделанные Лемке под диктовку престарелого и больного Слепцова. Как следует из замечаний Лемке, эти записи представляли собою ответы на задававшиеся М. К. Лемке вопросы, то есть нечто вроде записей интервьюера. Этот диктант, — очевидно, автограф Лемке — и собственноручные мемуары А. А. Слепцова цитируются Лемке равноправно и недифференцированно. Не забудем, впрочем, что Слепцов предоставил Лемке в этом отношении полный carte blanche: «если признаете мои листы на что-нибудь годными, — писал он, — печатайте их в целом, по частям, в извлечениях, — как хотите» (см. ниже «Воспоминания», № 1).

После смерти Слепцова тетрадь, содержащая его мемуары, была М. Н. Слепцовой передана Лемке (т. 16, стр. 70—71), который собирался опубликовать все материалы «в особой специальной работе» (т. 16, стр. 71). Но некоторые бумаги остались у вдовы — об этом можно судить по частым ссылкам на них в ее мемуарах.

М. К. Лемке имевшиеся у него материалы давал на некоторое время М. Н. Чернышевскому. Копируя их, последний 16 октября 1913 г. на отдельном листке (обертке) написал: «Из слепцовской тетради» (ИРЛИ, ф. 250, оп. I, № 714).

В 1919 и 1920 гг. и автограф и диктант были в какой-то своей части (до сих пор неизвестно, в какой) опубликованы М. К. Лемке в разных местах и в составе комментариев к 10 и 16 томам названного издания Герцена {Т. X, стр. 224, 425—427; т. XIV. стр. 72—100, 338. У М. В. Нечкиной на стр. 276 неточно: т. X, стр. 423—427, т. XVI. стр. 69—102. 155—176. Тексты т. X и XVI в 1958 г. были перепечатаны И. В. Порохом в изд.; «Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников», т. 1, стр. 283—296 под заглавием «Заметки из тетради»: см. мой отзыв об этой публикации — «Вопросы литературы», 1960, № 4, стр. 215.

Текст воспоминаний Л. Ф Пантелеева цитируется М. В. Нечкиной по изданию, вышедшему под моей редакцией в 1934 г. Новое издание 1958 г., содержащее несколько десятков пополнений текста и уточнений комментария, не учитывается, Только этим может быть объяснена обширная сноска на стр. 286 назв. статьи М. В. Нечкиной, посвященная полемике со мною относительно срока существования «Земли и воли» Достаточно заглянуть в комментарий на стр. 748 издания Пантелеева 1958 г., чтобы увидеть, что вызвавшая спор дата (на стр. 252 издания 1934 г.) уточнена. Статья М. В. Нечкиной напечатана в сборнике, изданном в 1960 г., то есть спустя два с половиной года после выхода нового издания воспоминаний Пантелеева.}. (В. Э. Боград, стр. 679) обратил внимание на то, что в отрывке № 4 есть слова: «Хотелось мне высказать свои, уже описанные выше впечатления из поездки в Лондон». Подчеркнутые слова свидетельствуют о том, что еще какая-то (а скорее — еще какие-то) части были написаны. Автографы остаются до сих пор не найденными и вероятнее всего погибли.

К этим основным отрывкам необходимо присоединить еще один важный — впервые напечатанный М. К. Лемке в книге: «Политические процессы в России 1860 гг.» (изд. 2, М. —Пг., 1923, стр. 318; в первом варианте этой работы, напечатанной в журнале «Былое» в 1906 г., этого отрывка не было).

Не лишенные значения цитаты разной степени достоверности могут быть извлечены из воспоминаний М. Н. Слепцовой — «Штурманы грядущей бури», напечатанных в сильно сокращенном виде в сборнике «Звенья».

Следует, впрочем, иметь в виду, что «мемуарность» напечатанного М. Н. Слепцовой весьма относительна. Ни современницей, ни очевидицей описываемых ею событий она не была и быть не могла. Дочь отставного подполковника Николая Степановича Лаврова — Мария Николаевна родилась в 1861 г. (сконч. в 1942? г.), а третьей женою Слепцова стала только в 1881 г., то есть, когда ее муж уже бесконечно далеко отошел от «увлечений молодости». Между тем, напечатанные в «Звеньях» воспоминания могут ввести в заблуждение — изложение создает впечатление, будто бы М. Н. Слепцова пишет о годах совместной со Слепцовым борьбы {ЦГИАЛ, фонд № 733, оп. 121, дело 1880—1902 гг., № 429 (45/167344; департамента народного просвещения о причислении к министерству народного просвещения ст. сов. Слепцова, формулярный список, л. 2 и др.

М. Н. Слепцова была именно женою, а не приемной дочерью Слепцова, как об этом иногда сообщается в литературе (например, Я. И. Линков, «Вопросы истории», 1958, № 9, стр. 39, ср. Н. В. Шапошников, Heraldica, т. I, СПб., 1900, стр. 368).}. Ее воспоминания написаны со слов мужа, отчасти по памяти, отчасти с использованием оставшихся после него бумаг.

Наконец, в 1957 г. в томе 67-м «Литературного наследства» В. Э. Боградом были опубликованы разысканные им в архиве А. Н. Пыпина в Пушкинском Доме Академии наук СССР новые важные материалы. Наиболее интересен отрывок из воспоминаний Слепцова, скопированный в 1913 г. М. Н. Чернышевским. Этот отрывок сообщает и новые, неизвестные ранее тексты и позволяет определенным образом оценить качество опубликованных Лемке отрывков. Наконец, эта находка окончательно опровергает гипотезу о фальсификации изданных М. К. Лемке текстов — аутентичность их теперь вне сомнений. Таким образом, мы располагаем:

а) отрывками, написанными А. А. Слепцовым;

б) отрывками, записанными М. К. Лемке под диктовку Слепцова;

в) цитатой, опубликованной М. К. Лемке в книге: «Политические процессы в России…»;

г) отрывками, обнаруженными В. Э. Боградом;

д) цитатами в составе воспоминаний М. Н. Слепцовой.

2

Собирая воедино все наличные тексты, естественно их дифференцировать. Прежде всего, возникает проблема — отделить собственноручный текст Слепцова от диктанта. Совершенно очевидно, что одно дело — писать мемуары по заранее задуманному плану, другое — отвечать на самые разнообразные вопросы интервьюера: в этом случае, записывающий, естественно, вносит в текст, кроме диктуемого, еще, что-то и от себя. Аутентичность такого текста неполная.

М. В. Нечкина указывает, что отличить диктант от автографа А. А. Слепцова можно на основании ряда признаков (Нечкина, стр. 285). Из них в цитируемой работе приведены два: «ссылка на рассказ Слепцова» и особая структура этих записей (Разрядка М. В. Нечкиной, С. Р.) Приводимые М. В. Нечкиной приметы могут быть приняты с некоторыми оговорками.

Ссылок на рассказ, в буквальном смысле этого слова, мы не встретим ни разу, но в приводимых Лемке цитатах встречаются формулы: «пишет Слепцов» и «говорит Слепцов». Слова «говорит», собственно, недостаточно, чтобы заключать о рассказе — это может быть и обычная формула нашей устной и письменной речи. Вполне возможно сказать «говорит», относя это к письменной речи. Слепцов, например, конечно, имея в виду письменный текст, в отрывке № 5 заметил: «о чем я скажу во второй части».

Признать бесспорность приметы «рассказ» мешает еще и следующее обстоятельство. В середине отрывка № 8 после слова «помню» Лемке вставил «говорит Слепцов». Стало быть, перед нами диктант. Но дело в том, что этот самый отрывок мы находим и в несколько более распространенном варианте в воспоминаниях М. Н. Слепцовой: он приводится ею с недвусмысленным примечанием: «цитирую по запискам Слепцова». Сравнение обоих текстов убеждает нас в том, что источник один и тот же, и что цитата у М. Н. Слепцовой более полна и, насколько можно судить, и более точна. Возможно, впрочем, что М. К. Лемке цитировал отрывок по диктанту, а Слепцов позднее ввел те же мысли и в текст своих мемуаров: во всяком случае, обвинять М. Н. Слепцову в сочинении от имени ее покойного мужа этого отрывка едва ли приходится. Следует иметь в виду, что диктант никогда не оставался у Слепцова; записанное им Лемке уносил с собой. Значит, слова «цитирую по запискам Слепцова» именно и только их и имеют в виду.

Отрывков, предположительно восходящих к автографу, т. е. содержащих формулы: «пишет Слепцов», «пишет… о нем скажу во второй части», «вот что он записал», «свидетельствует в своих воспоминаниях» (другая формулировка того же отрывка: «копия с категорическим свидетельством»), «вот что он записал в имеющемся у меня своем мемуарном манускрипте» — семь (№ 5—7, 10, 12, 14 и 17)., Отрывки № 11 и 13 присоединены к предшествующим им № 10 и 12 по непосредственной с ними связи. Отнесение к группе автографов отрывков № 1—4, 15 и 16 и выделение в особую группу (приложения — «Див1а») не требует пояснений (см. соответствующие примечания).

Отрывков, содержащих формулы: «говорит Слепцов», «говорит… заметил Слепцов», «заметил Слепцов» насчитывается девять (№ 18—20, 22—25, 27 и 28). Отрывок № 21 присоединен по связи с предшествующим ему № 20.

Отрывок № 13 не содержит никаких признаков («говорит» или «пишет»), которые позволили бы отнести его к той или иной группе. Но, судя по тому, что текст заканчивается непосредственным обращением Лемке к Слепцову («на мой вопрос»), — перед нами диктант.

Менее ясен отрывок № 26. Судя по тому, что Лемке прерывает изложение второй фразы вставкой — «продолжает он» — перед нами связный и единый с первой фразой отрывок. Фрагмент № 27 непосредственно к нему примыкает и по содержанию и по той же вставке — «продолжает он». Слова же этого отрывка — «опять пришлось пойти на дипломатию» заставляют вспомнить об отрывке № 25, — в котором рассказывается о поездке Пантелеева в Вологду якобы для организации отделения «Земли и воли», которое на самом деле там уже существовало. Но в отрывке № 25 есть ясное указание — «говорит Слепцов». Значит, все три отрывка следует ввести в диктант. Против этого — наличие в отрывке № 27 двух сносок. Сноски в диктанте явление необычное, по характеру речи им там не место. Возможно, что первая сноска (содержащая ссылку на источник) принадлежит Лемке, но вторая — «власть о нем ничего не знала» вполне может принадлежать диктовавшему текст Слепцову: таков ее стиль (разговорное «власть» в ед. числе) и общий характер: скорее всего, при диктанте Лемке отнес это вводное предложение в сноску.

Под «особой структурой» М. В. Нечкина понимает прежде всего, как видно из текста ее статьи, систематические интерполяции М. К. Лемке, который, как указывает М. В. Нечкина, "довольно бесцеремонно вырвался со своими «поправками» и «соображениями» (стр. 288). Пример такого рода интерполяции приводит, со значительной степенью вероятности, В. Э. Боград в названной выше работе: слова — «разных кружков» в отрывке № 4 введены скорее всего Лемке (стр. 678).

Замечание М. В. Нечкиной несомненно правильно, и задачей будущего исследователя остается выделение такого рода вставок. Работа эта должна быть произведена с большой осторожностью, но и без чрезмерной подозрительности.

Остановимся, в этой связи, на нескольких строках работы М. В. Нечкиной.

Отрывок № 18 занимает в издании Герцена страницы 72—73 тома 16-го: он состоит из девятнадцати строк, и как во всех других случаях заключен Лемке в кавычки. М. В. Нечкина полагает, что находящиеся в пределах кавычек слова: «Мысль, собственно, не вполне Огарева: пожалуй одновременно она складывалась у Николая Серно-Соловьевича» представляет собою вставку Лемке (стр. 289 статьи).

Заметим, прежде всего, что цитата приведена М. В. Нечкиной не полностью: если начало фразы принадлежит Лемке, ему же, надо думать, принадлежит и ее продолжение — "как только ему стало ясно направление «Великорусса», которому он писал свой «Ответ», вызвавший «Ответ на ответ Огарева». Нельзя ведь допустить, что одна часть фразы — вставка Лемке, а ее непосредственное продолжение — снова Слепцов? В этом случае отрывок Слепцова представлял бы собою бессмысленный набор слов! Но если признать всю фразу — вставкой Лемке, то очевидно, что и следующие строки до конца кавычек тоже принадлежат Лемке. Иначе весь отрывок становится совершенно бессвязным.

В самом деле, у нас нет никаких оснований оспаривать авторство Слепцова для всего этого отрывка: по тону, по характеру изложения, по содержанию — он полностью примыкает к другим текстам Слепцова.

Таким образом, кажется невозможным принять эту гипотезу М. В. Нечкиной и обеднить и без того немногие дошедшие до нас тексты Слепцова. Тем самым и последующие замечания М. В. Нечкиной по адресу М. К. Лемке являются, на самом деле, запоздалой полемикой со Слепцовым: соответствующие строки на стр. 289 представляются едва ли не недоразумением, поучительным лишь в том смысле, что заподозривать интерполяции редактора следует с большой осторожностью.

М. В. Нечкина полагает, что приводимый М. К. Лемке текст Слепцова не всегда точно сепарирован от других текстов. По ее мнению, в некоторых из цитат «отражены, по-видимому, как можно судить по контексту, не только рассказы этого мемуариста, но также записи устных сообщений И. И. Шамшина и Г. П. Гофштетера. Полностью разобраться в этом можно будет лишь в том случае, если подлинные материалы будут обнаружены». В более поздней статье: "Возникновение первой «Земли и воли» исследовательница продолжает утверждать, что «вполне отдифференцировать свидетельства Слепцова от свидетельств Шамшина пока не представляется возможным» (стр. 288).

Однако обращение к цитатам, приводимым в комментариях к изданию Герцена, показывает, что во всех случаях авторство той или иной цитаты у Лемке точно и раздельно оговорено. Сведения, полученные от Шамшина, отмечены словами: «по свидетельству И. И. Шамшина» (Герцен, т. 10, стр. 287), и «как назвал ее мне покойный сенатор И. И. Шамшин» (там же, т. 15, стр. 589).

Цитаты из Г. П. Гофштетера тоже точно оговорены: «со слов Гофштетера» (т. 16, стр. 84), «как сказано в записке Гофштетера» (там же, стр. 97), «Гофштетер говорил мне» (там же, 101), «записал Гофштетер» (там же), «Гофштетер называл его мне» (там же, 165), «по записке, составленной для меня Гофштетером» (там же, 337), «Гофштетер свидетельствует» (т. 17, стр. 110) и только один раз слитно (вне цитаты, в ссылке на источник утверждения) — «записки и указания А. А. Слепцова и Г. П. Гофштетера». (т. 22, стр. 136).

Таким образом, сомнение в раздельности цитируемых М. К. Лемке текстоэ представляется необоснованным. Опасность принять тексты И. И. Шамшина или Г. П. Гофштетера за тексты Слепцова или наоборот — исследователю не угрожает.

Другое дело — точность цитирования. Сравнение обнаруженной В. Э. Боградом копии с тем же отрывком в издании Лемке (№ 4) и две редакции фрагмента о «пятерках» — М. Н. Слепцовой и М. К. Лемке (№ 8 и 9) позволяют сделать выводы относительно текстологических методов М. К. Лемке. Далекий от современных строгих требований советской текстологии и не пройдя филологической школы в расшифровке и издании старинных текстов (в этой области сосредоточилась дореволюционная русская текстология) — Лемке обращался с текстами весьма вольно. Он признавал только связный и законченный текст, а это неизбежно приводило к тому, что текст «улучшался» — неразобранные слова пропускались без всякого их обозначения, либо же вместо неразобранного слова «с ходу» вставлялось первое подходящее по смыслу. Несогласованных мест Лемке не признавал, а приводил их в «упорядоченный вид»: таким образом, неоговоренные конъектуры, если только это можно назвать конъектурами, — были любимым его приемом. Не говорю уже о том, что записанный им самим диктант он считал себя вправе исправлять, рассматривая его, как отчасти свой текст.

Так, если Слепцов писал схематично — «а, б, в, г, д», — то Лемке придавал изложению «живость», печатая: «Иванов, Сидоров, Петров, Николаев и Павлов». Если у Слепцова фраза была трудна для чтения, то непрочитанную часть Лемке отбрасывал — «Только не зная среду, к которой обращаешься, установить трудно… а вот» — далее следовали три непрочитанных слова. Лемке предпочел отбросить «а вот», придав фразе законченность. Еще один пример такого же рода: «Впоследствии при встрече в Ницце <4 слова нрзб.> приходят к этому сознанию… как бы он не сразу согласился». Всю эту недоработанную в автографе фразу Лемке вовсе опустил!

В нашем распоряжении нет пока возможностей восстановить подлинный текст. Надо примириться с существующим — за неименением лучшего и более достоверного.

То же самое касается и сложного вопроса о последовательности отрывков. У нас нет никаких оснований думать, что Лемке цитировал ил в порядке следования в автографах и диктантах: скорее всего, выбор цитат Лемке подчинил своему плану изложения истории «Земли и воли», вырывая их из самых разных мест рукописей.

Набросок № 3, представляющий собою нечто вроде начальной части мемуаров, вскоре сбивается на план всего труда, но и он не может быть основанием для того или иного расположения отрывков — реализация замысла очень далеко ушла от этого наброска.

По этим соображениям, расположение отрывков в той или иной последовательности становится делом редактора: естественно напрашивается расположение в порядке значительности сохранившихся фрагментов. Разумеется, здесь неизбежна определенная доля субъективности, и упреки в таком, а не ином расположении отрывков естественны.

К сожалению, оказалось невозможным все дошедшие до нас куски дать в «чистом» виде — только в виде цитат Слепцова. В таком случае, текст иногда оказался бы обессмысленным — ведь Лемке прямо указывает, что он берет лишь нужные ему отрывки. Пришлось в нескольких (немногих) случаях, для связи, начинать отрывок с текста М. К. Лемке — он воспроизводится жирным шрифтом.

В угловых скобках, жирным же шрифтом, приведены и принадлежащие редактору слова там, где они необходимы для осмысления отрывка.

Все ссылки на воспоминания Пантелеева переведены на издание 1958 г.

Задача критической проверки и комментирования текста не стояла, в данном случае, перед редактором. В запоздавшей на сорок три года полемике Слепцова и Пантелеева разделяли часто не принципиальные разногласия, а столкновение двух самолюбий, может быть, даже позднее соперничество, желание каждого из мемуаристов выставить себя для истории в наиболее значительном и выигрышном виде («порисоваться», как пишет Слепцов о Пантелееве). Спор между ними может быть разрешен только при широком историческом анализе истории «Земли и воли» в целом.

Но даже и теперь, когда эта история еще не написана, ряд фактоз и сообщений Слепцова может быть заподозрен или прямо опровергнут.

Вопреки утверждению Слепцова, М. А. Черняк не был членом Казанского комитета. Данные Слепцова об участии Н. Н. Обручева в комитете «Великорусса» едва ли заслуживают доверия, подвергнуто серьезному сомнению и указание о близости к «Великоруссу» В. Ф. Лугинина, едва ли верно сообщение об участии в «Великоруссе» кн. Н. П. Трубецкого. Н. Н. Новикова, вопреки утверждению Слепцова, довольно обоснованно сомневается в том, что «Ответ „Великоруссу“ написан Н. А. Серно-Соловьевичем. М. В. Нечкина уже давно обратила внимание на неправдоподобность сообщения Слепцова, будто бы Чернышевский читал ему перед отсылкой в Лондон письмо „Русского человека“. Перед нами — не то запись со слов Чернышевского, не то копия его письма с пометкою Слепцова, не то воспоминания Слепцова. Противоречиво указание Слепцова относительно Елисеева; в отрывке № 5 он сообщает, что Елисеев не был членом „Земли и воли“, а в отрывке Л» 12 он называется уже в качестве кандидата в заместители члена Центрального комитета организации.

При всей субъективной искренности и безусловной честности А. А. Слепцов не был человеком, способным к борьбе и жертвенному подвигу — к тому, чего эпоха прежде всего требовала от революционера. Он быстро «остыл», и весь его последующий жизненный путь типичен для русского либерала-постепеновца. Его служебная деятельность была куда как далека от идеалов недавнего члена Центрального комитета подпольной революционной партии, готовившей свержение самодержавия и передачу власти народу.

Слепцов молчал о своей деятельности в «Земле и воле» без малого полвека, промолчал бы, вероятно, всю жизнь, но мемуары Пантелеева разбудили его уснувшее самолюбие и вынудили рассказать о многом таком, о чем он бы сам никогда по собственной инициативе рассказывать не стал.

Такова же (и даже еще более типична) была и судьба его ближайшего соратника по «Земле и воле» — Н. И. Утина, который, впрочем, сразу же быстро и точно уловил колебания Слепцова. «Слепцов просто жалок…», — писал Утин Огареву 11 (23) декабря 1863 г.

Время быстро делало свое: 8 января 1868 г. (27 декабря 1867 г.) Герцен писал Огареву — «Слепцов боится ходить ко мне — хорош!».

Возвратившись в 1868 г. в Россию и начав снова государственную службу (в Ларинской гимназии, в ученом комитете министерства народного просвещения, чиновником особых поручений министерства финансов) Слепцов благополучно проходил путь служебной карьеры, исправно и своевременно получая звания (в 1881 г. — действительного статского советника), ордена (Анны 1 и 2 степени, Станислава 1, 2 и 3 степени), денежные пособия (в 1864 г.), «усиленную» пенсию (1886 г.) и т. д. Написанные им в качестве члена ученого комитета отзывы и замечания (ЦГИАЛ, фонд № 733) наглядно свидетельствуют о проделанной автором эволюции к либерализму.

Завершение жизненного пути в рядах партии кадетов трагично и поучительно характеризует путь определенной части русской интеллигенции. Примерно таков же был путь и Пантелеева.

Б. П. Козьмин назвал Слепцова «случайным человеком в революционном движении». Проницательный Чернышевский, как совершенно справедливо замечено М. В. Нечкиной, относился к нему «не с полным доверием».

Воспоминания А. А. Слепцова — важный, но требующий самой тщательной проверки и исторического анализа документ. А для этого — прежде всего надо собрать все сохранившиеся фрагменты его воспоминаний.

1 Письмо к М. К. Лемке

<Петербург. После 15 февраля 1906 г.>

Многоуважаемый Михаил Константинович,

Вы просили меня хотя бы в кратких чертах рассказать, что вспомню, об эмбриологическом периоде пореформенного освободительного движения, о тех «шестидесятых» годах, свидетелей которых осталось в живых так немного.

С подобным призывом к «воспоминаниям» обращались ко мне не раз многие, но я до сих пор не только не записал ничего, но даже редко, очень редко и неохотно рассказывал кое-что о минувшем. Почему? По многим причинам. Главным образом потому, что говорить о себе как-то неловко, да, казалось, и незачем. Работалось не для того, чтобы рассказать о своих деяниях, а в удовлетворении внутренней потребности согласовать жизнь с идеалами… Как бы то ни было, мне 70 лет, я два раза был на краю гроба и ожил, после тяжких болезней, совершенно неожиданно и для людей и для себя, а никогда не исповедывался в прожитом даже близким…

Однако за последнее время пришлось убедиться, что в своем упорном молчании я был неправ. Пришлось пожалеть, что я не взялся за «воспоминания», когда и память была много свежее и пособить ей могли многие сверстники. Увы, теперь из них уже в живых не осталось почти никого. И те, которые еще не умерли — только полуживы, забыли многое… Изменили мои отношения к «воспоминаниям» те картины 60-х годов, которые рисуют в настоящее время на моих глазах, изображая эти годы и деятелей их далеко не правдиво. Пусть бы забыли о прошлом — куда ни шло, но его совершенно не понимают, на него клевещут. И этой низости1 уже нельзя <не> постановить2 отпора.

Потому и решаюсь удовлетворить вашему желанию по мере оставшихся сил и возможности. Говорю о «возможности» ввиду того, что, будь я посвободнее, посостоятельнее, — я бы и теперь мог, конечно, написать много больше, проверив, освежив свою память <с> помощью пересмотра старинных газет, посетив нескольких стариков, доживающих последние годы на покое по разным углам России, порывшись в семейных архивах… Но, увы, несмотря на свой преклонный возраст, я не имею никаких средств к существованию, кроме небольшой пенсии (1200 р., из которых две пятых еще удерживаются казначейством за долги) и заработков. От этой заботы о хлебе, при настоящей пониженной работоспособности, на «воспоминания» много времени уделить я не в состоянии. Примите, что пока могу дать. Если окажется досуг и «бог века продлит» {как говорится), пополню кое-что впоследствии.

Все, что напишется, передаю вам в ваше полное распоряжение. Вы спросите, почему не посылаю я этих страниц в печать? А потому, что печать (да будет ей стыдно!) по отношению ко мне уже заявила себя крайне пристрастной в защиту одного из самых неправдивых изобразителей 60-х годов, — не допуская меня свидетельствовать свободно, невзирая на то, что я свои свидетельства подписывал полной фамилией, что вы, усердно роясь в подлинных документах, беседуя с лицами, прикосновенными к прошлому, слышавши о нем от отцов, имеете случай и будете всегда иметь возможность проверить правдивость моих показаний, хотя бы настолько, чтобы, получив подтверждение некоторых частностей, проникнуться доверием и к целому. И тогда они, полагаю, вам пригодятся. Если признаете мои листы на что-нибудь годными, — печатайте их в целом, по частям, в извлечениях — как хотите. В дополнение к ним буду по мере того, как встретятся к печати строки, которые сочту полезным комментировать, присылать вам свои заметки. Начинаю с присылки вам той заметки, которую не согласилось напечатать полностью «Былое». На днях пришлю еще кое-какие такие же отрывочные заметки.

1 Это слово снабжено вопросительным знаком.

2 Тоже

(2) Письмо к М. К. Лемке

<Петербург. 1906 г.>

В ряде фельетонов газеты «Наша жизнь» помещались воспоминания Л. Ф. Пантелеева «о давно минувших днях» 1861—63 г. От внимательных читателей этих фельетонов — насколько я мог убедиться — не ускользнули ни противоречия, которыми изобилуют сделанные сообщения, ни явно пристрастное отношение автора к отдельным личностям, ни его желание выставить себя чуть ли не единственным трезвым деятелем среди каких-то шутов, подвергавших себя и люден серьезным опасностям ради ребяческой игры в «тайное общество». Неблагоприятное впечатление производят эти фельетоны еще и потому, что представляют собою не более как рассказы болезненно самолюбивого участника одного из кружков того времени об отдельных личностях, не давая никакого понятия ни об общем настроении эпохи, ни. о стремлениях, одухотворявших первые шаги нашего общественного самосознания, нашей освободительной работы после 19-го февраля. Эти первые шаги в фельетонах г. Пантелеева совершенно обессмыслены. Между тем, вряд ли они могли быть бессмысленны, душою их являлись такие личности, как Чернышевский, Н. Серно-Соловьевич… А что это было так — свидетельствую, и думаю, что на это имею право. Г. Пантелеев рисует мое участие в деятельности 61—63 гг. в очень нелестных красках, изображая меня под псевдонимом «господин с пенсне»… Но даже из того, что он говорит, ясно, что с делами, того времени я знаком, и знаком много более, чем он.

О них я до сих пор не говорил не только печатно, но и с приятелями. Мне бы <нрзб> я находил это неудобным. Но я записывал <недописано>. В <нрзб> многие записки свои вел вне дома, у одного приятеля.

Это несом<ненно?> (если погибли мои мемуары) сделало меня еще более молчаливым, так как после гибели записок приходилось бы говорить бездоказательно. <Нрзб> получил я раз изложение писем М. Бакунина. Только в прошлом году, уступая просьбам нескольких друзей, я еще рассказал 2—3 эпизода [и только, когда для] подтверждения моих рассказов нашлись веские документы.

И к чему, думалось [мне, рассказывать] Потрудился каждый из нас, как смог и как сумел, имеет счастье видеть, что общественное дело выясняется и крепнет, и может спокойно сходить со сцены, уступая место новым поколениям.

Но одно дело пройти путь свой, хотя и незаметно, но спокойно, другое — услышать у гроба клевету и на себя и на целый ряд людей близких, и на самое дело, которому служил всей душою и всем достоянием.

Когда в печати появляются россказни вроде тех, которые написал г. Пантелеев <нрзб> — приходится взяться за перо и, насколько еще позволяют силы, восстановить «давно минувшее» в его истинном свете.

В деле молодом были, конечно, черты молодости, излишек веры в то, во что хотел верить, недостаточное разумение действительности, хотя, но в нем конечно не было той буффонады, которую рисует г. Пантелеев. В нем была несомненно и красота молодых решений . Но после всего, если в кружках 61—63 <гг.> встречались элементы нежелательные, я и даже не я один, в свое время, относили к ним именно прежде всего и Утина и Пантелеева. Это они оба и сознавали. И не в этом ли сознании разгадка той плохо скрытой желчи с какой г. Пантелеев говорит в ней о Гулевиче; сказал и недостойно, но чтобы очернить их и с полнейшим искажением личностей и А. А. Рихтера и Чуйко и Владимира И. Жуковского.

Пока примите этот <нрзб> мой. Надеюсь мне удастся дать более полную реабилитацию «давно минувших дней».

А. Слепцов

(На полях, против четвертого и пятого абзацев)

Лица знавшие и знающие меня (а их немало) знают, что и в 60-х годах и позже я никогда не был чужд общественного дела, не считал свою действительно скромную деятельность достойной рассказов во всеуслышание.

Я думал, что так и сойду со сцены (мне около 70 лет) <не рассказав или не записав?> счастливым тем, что <нрзб> деятельность свою <недописано>.

<Нрзб> известно, что я никогда не был чужд общественных дел. Если же я не говорил о них в печати, даже не любил беседовать о них с близкими — молчание мое объясняется, как неизвестно подействуют подобные разоблачения так и (нрзб, недописано).